не кури, мне не нравится

Юнги пьяный насквозь, с горьким перегаром стоит на пороге его квартиры, облокотившись на косяк двери, чтобы не так сильно кружилась голова, и расфокусировано ловит его испуганно-удивленные глаза своими. — Чимини… — говорит он тягучим голосом, хрипло и низко, пытаясь не упасть. — Впустишь?.. — Я пришел к тебе… пришел… потому что, знаешь, и я… пришел, потому что, — долго выговаривает он, пока Пак снимает с него ботинки и черное пальто с глубокими карманами и, развязывая широкими петлями тонкий белый шарф, пытается снять его. — Шарф, — задумчиво говорит Мин и не столько помогает Чимину, сколько путает того, руками сдерживая его руки и чуть ли не удушая себя своим же шарфом, хотя, явно стараясь помочь. — Ччерт…- бормочет Юнги, когда пытается вписаться в коридор и ударяется головой о полку с книгами, а Чимин молча дергается, словно ударился он, и, поддерживая, ведет позднего посетителя на кухню. — Я пришел, потому что захотел выпить чаю, — внезапно выдает целое предложение Юнги, выпрямляясь и на секунду выглядя очень трезвым. Но потом так сильно кренится вперед, что падает в руки Чимина, метнувшегося подхватить его. Юнги теплый. Чимин боится потерять контроль. — Нет, блядь, я… хочу… с принцессой. Дай мне кружку с принцессой, — тянет Шуга, кладя голову на стол, и улыбается до ушей, жмурясь на тусклую кухонную лампу. — С принцессой… Окей… Как скажешь, — заторможенно бормочет Чимин, и, все еще не понимая, что происходит, встает со старого скрипучего стула и тянется к сушилке за кружкой с принцессой, двигаясь в этой маленькой квадратной кухоньке максимально скованно, и это вовсе не от того, что она такая маленькая… — Пак Чимииииин… ик!..- ноет Шуга, пьяная улыбка растекается по его лицу, а сам Чимин мысленно дает себе оплеуху, потому что. Как. Почему Юнги выглядит так, словно выпил в одиночку весь алкоголь в городе. А еще, почему он оказался здесь? «Это всего лишь Юнги» — успокаивает себя Чимин, поправляя майку без рукавов, все норовившую сползти с плеч. Хотя его разум тут же мысленно вопит, что нет, это ненормально, это совсем ненормально, Юнги сидит здесь, тут, так близко, а сердце Чимина заходится в бешенной пляске, дыхание схватывает, мысли скачут в смешенном непостижимом ритме, лицо вспыхивает и… нет, это совсем не нормально… Он шарит на верхней полке, пытаясь найти кружку с принцессой, которая неожиданно находится прямо под Чиминовым локтем, — Чимин, у тебя… почему ты такой… — тянет Юнги, внезапно оказываясь за спиной Пака и прижимаясь к нему грудью, щекой обжигая его плечо. — Я… Что… — бормочет Чимин, словно это он пьяный, а не Юнги, жар внезапно ударяет в щеки, спиной Пак чувствует Мина и, словно лед под огнем, плавится, замирает… Какого черта. -…неуклюжий… — заканчивает Юнги, ловя своими тонкими пальцами кружку, чуть не упавшую на пол из ослабевших рук Пака. Дыхание Чимина схватывает, но совсем не потому что он случайно чуть не разбил свою любимую кружку. — Ну уж прости, какой есть, — резко выдает Чимин и вырывается из-под Юнги, разрывая контакт с теплым телом. — Противный, — бурчит Мин и садится обратно. Чимину не нужно спрашивать, какой Мин будет пить чай. Он давно знает и делает чай таким, каким его любит Юнги. Крепкий черный, с двумя кубиками сахара. Звон ложки, бьющийся о стенки кружки. У Чимина стучит сердце. Он молча ставит кружку перед Мином и хочет сесть напротив, но тот тянет Чимина на себя и тот, не удержавшись, падает на стул рядом. — Чимин, — задумчиво говорит Юнги, — Чимин. Пак Чимин. — Что? — ершится тот, пытаясь не замечать, что пальцы Юнги все еще сжимают его предплечье. — Ничего, — тихо отвечает Юнги и пьет чай. Тишина. — Пусти, — так же тихо говорит Чимин, слабо дергая рукой. — Ты из… ик!.. избегаешь меня, — внезапно пытливо говорит Юнги, с грохотом ставя кружку на стол. — Чего? Ай! — пищит Чимин, когда Юнги с внезапной угрозой нависает над ним и сильно сжимает предплечье, впиваясь в него ногтями. — Почему ты пошел в клуб с Хосоком, мммм? — долго тянет Юнги, на его лице написана такая обида, что Чимин буквально чувствует, что виноват, но только вот… — Какой еще клуб? — пытается возразить Чимин, отодвигаясь все дальше и дальше, грозясь упасть со стула, уже опасно накренившегося на задних ножках. Юнги рядом, так сильно рядом, нос к носу, и в глазах злоба. — Я не понимаю о чем ты! Юнги-хен, больно! — вскрикивает Пак. И это внезапно действует. Парень резко отпускает его руку, там явно останутся следы, возможно, даже синяк, и возвращается к своему чаю. — Ну и что это было… — шипит Чимин, потирая предплечье, — Ай… — Я так устал, — Юнги вместо ответа кренится вперед и кладет голову ему на плечо и сопит, слегка покачиваясь. Чимин замирает. Он чувствует, как его нос утыкается ему в шею. Кончик такой холодный. По шее бегут легкие мурашки. За окном сумерки. Внезапный всхлип выбивает у Пака землю из-под ног. Что. Но когда звук повторяется уже нет никакого сомнения, что он исходит от Юнги. От Юнги, лежащего на плече Чимина. От Грозы-Юнги, кто не плакал даже когда они вместе с ребятами смотрели Титаник. От того, кто смеялся, когда Техен рыдал над смертью собаки. От того, кто, фыркая, отмахивался от Намджуна в кинотеатре, когда тот в порыве чувств лил слезы ему в плечо? — Юнги? — тихо и осторожно спрашивает Чимин и пытается взглянуть в лицо парня, но тот лишь больше прячет лицо в его ключицу. Мин ненавидит, когда кто-нибудь видит его слабости. Рука и синяк уже давно забыта, все меняется, быстро, словно ураган. Чимин чувствует, как намокает от слез его тонкая майка. — Юнги, — осторожно зовет он, свободной рукой аккуратно притрагиваясь к его плечу. Внезапно тот отстраняется, и у Пака не остается сомнений. — Плачешь. — пораженно шепчет он, но тут же испуганно прикрывает свой рот ладонью. Юнги сейчас разозлится. — Это пьяные слезы, — глухо говорит Юнги. Его глаза смотрят в пол. Его слегка трясет и ведет из стороны в сторону. — Я просто… слишком пьян… Чимин беспомощно молчит. — Я так чертовски пьян, — фыркает Юнги сквозь слезы, ровными бесконечными дорожками льющимся из его глаз, шатнувшись вперед, и ухватившись за плечи Чимина двумя руками. — Я так давно пьян, ты бы знал… — он поднимает задумчивый взгляд, легкая улыбка расплывается по его лицу. — Так давно опьянен тобой… Удар молнии за окном вспыхивает и освещает кухню. Освещает эти две тонкие фигуры, застывшие друг напротив друга, отсвечивая в испуганных глазах Чимина и на мокрых щеках Юнги, мельком блеснув и тут же угаснув. Дождь мягко касается стекла, тут же, как только молния растворилась в этой ночи. Чимин ничего не понимает. «Он и правда слишком пьян, раз несет такой бред». Пак чувствует себя ничтожно глупым, как будто его выдернули из дома на королевский прием в пижаме с зубной щеткой в руках и он должен говорить речь, но он вообще ничего не знает, ни черта не знает, что он может сказать. Юнги такой тихий, он закрывает глаза ладонью и думает, что никто ничего не заметит. Его беззвучные слезы скользят по подбородку, крупными каплями срываясь вниз, на скатерть, ударяясь о стол с глухим стуком, так отчетливо слышном в этой тихой комнате. Дождь усиливается, будто пытаясь заглушить этот позорный стук, не дать понять и позволить кому-то трактовать этот поступок по-своему, по-другому, не так, как надо. Чимин не знает, что говорить. Он совсем не умеет подбирать правильные слова, поэтому он просто протягивает руку и ловит у подбородка очередную слезу, пальцем снимая ее с кожи, не дав ей упасть. Мин пытается отстраниться, но Чимин мягко убирает от его глаз его руку и своим рукавом промакивает глаза с мокрыми стрелками ресниц. — Шшш, все в порядке. Не надо, — тихо бормочит Чимин. Завтра он получит по первое число. Завтра Юнги очнется и вспомнит, что он плакал при нем, и там даже родная мать не узнает Пака после того, что с ним сделает Юнги. А он точно сделает. Ведь не сможет он просто так оставить то, что Чимин увидел его слабость. В пьяном бреду человек способен наговорить такого, что потом сто лет будет расхлебывать, но тут придется расхлебывать не Юнги, а Чимину. Ведь он слышал. И видел. Скорее всего, завтра, Он холодно взглянет на Чимина, выпивая из того одним глотком все тепло, и молча хлопнет дверью, прекратив с ним всяческое общение. А Чимин… Чимин будет лежать пластом неделю, курить по-черному, выходить на балкон в одной майке и шортах в минус 10 и надеяться подхватить воспаление легких, потому что лучше уж умереть, чем жить без него. Без его присутствия. Хоть эфемерного, такого, как забытый шарф, или автоответчик. Без его косых хмурых взглядов, без темной челки, без вечно холодного капучино… Чимин просто не сможет жить без этого и захлебнется через полгода, молча, удивляясь, как же он смог так долго протянуть до сих пор. Завтра настанет день его конца. Но это все завтра. А сегодня Чимин вытирает его глаза, прикасаясь к ним своими пальцами, а он безмолвно и мимолетно трется щекой о его руки, делая едва заметные слабые попытки удержать его, оплетая пальцами его кисти. — Чай, — наконец тихо напоминает Чимин и на его душе так больно от взгляда Юнги, такого непривычно доверчивого и открытого. — Еще немного… — сопит тот, утыкаясь лицом в чужую ладонь, прижимая ее к своей щеке, — я хочу вот так… еще чуть-чуть. Чимин беспомощен перед ним. Особенно перед ним. «Как глупо собственноручно создавать сейчас основу того, что убьет меня позже» — думает Пак, смотря как Юнги засыпает в его ладонях, клюя носом. «Как глупо». — Да ты уже спишь, — тихо смеется Чимин, но этот смех как танец на битом стекле. — Я, да… нет… может быть, — Юнги с трудом открывает глаза. Такой сонный. — То есть, сегодня ты уже точно никуда не уедешь, — вздыхает Пак, — как обычно. Правда обычно ты не напиваешься в дрова. Обычно ты просто изредка ночуешь у меня, если на следующее утро тебе на самолет… Юнги не в первый раз спит в этой квартире. Как-то раз его вылет был в шесть, а с работы он вышел в час ночи. От Чимина до аэропорта было двадцать минут, а от дома Юнги около трех часов. Дело одного звонка. Пак не спал в ту ночь. Не смог. Все те четыре часа пока Юнги лежал на полу и заполнял комнату своим воздухом, своим запахом, Чимин смотрел в узкую полоску неба в шторах и думал, не переставая. Дыхание Юнги было слишком громким, оно мешало заснуть. Так же, как и стук собственного сердца. Через месяц все повторилось. А потом Юнги уже не спрашивал, просто ставил Чимина перед фактом. А у того вошло в привычку не спать раз в месяц и вынимать Его черную чашку с верхней полки сразу после звонка. Только вот сегодня явно происходит какой-то сбой. Чимин аккуратно отпускает голову Юнги и идет в комнату расстелить кровать. Обычно, в такие дни, Мин спит на его месте, а сам хозяин на полу, на запасном матрасе. Всё ложится на свои места, простыня вылетает из шкафа. Руки Чимина слегка дрожат и он не сразу может справится и долго возится с ней. Ему слегка сложно контролировать себя. Кажется, он на грани. — Хен? — зовет он негромко. Ни звука в ответ. — Юнги-хен? — чуть громче. — Мин Юнги! — громко и испуганно. Он врывается на кухню, но тут же успокаивается. Юнги сидит, положив голову на стол и спит. Мерно вздымается его спина. — Ах, ну сейчас еще не время, — вздыхает Пак, думая, как же он перетащит эту тушу на кровать. — Эй, — он трясет спящего за плечо, — здесь нельзя спать. Тут неудобно. И ты простудишься. Эй, ты… Юнги хмурится в полудреме и пытается отодвинуться от Чимина. Тот заводит глаза к потолку. «За какие грехи…» — думает он, взваливая на себя тяжелое тело. «…мне суждено…» — думает он, практически неся на себе Юнги, почти не передвигающего ногами. «…терпеть этот кошмар?» — думает он, падая вместе со своей ношей на кровать. — Ура, — бормочет Чимин, выбираясь из-под тела и кое-как поднимаясь с кровати. Юнги что-то неразборчиво говорит сквозь сон и переворачивается на спину. Он беззащитен. Белая футболка, джинсы, черные пряди волос и раскинутые в стороны руки. Чимин внезапно перестает дышать и смотрит, смотрит, смотрит… Часы бьют два часа ночи. На улице все еще дождь. Чимин лежит на полу и думает. Какой он тупой, все еще надеется на то, что его же и убивает. На то, что гложет его изнутри, бьется по стенкам в тщетной попытке выбраться наружу, но Пак всегда бдительно держит рот на замке. Язык следует сдерживать прежде всего. — Я устал, — вместо рвущегося наружу крика тихо шепчет Чимин в пустоту. Внезапное копошение на кровати чуть не сводит парня с ума. «Он слышал?» — молнией проносится мысль и Пак дышит быстро-быстро, мелкими вздохами и выдохами. Но все затихает и через минуту Пак расслабляется. Нет. Просто показалось. Все в порядке. Чьи-то тонкие руки обвивают Чимина и чье-то такое знакомое тело прижимается к нему, заставив Чимина вскрикнуть от ужаса. — Юнги! — отдышавшись, шипит Пак. — Ты что творишь! Ты меня чуть до инфаркта не довел, придурок! — Мне холодно, — бормочет знакомый сонный голос и тут же в подтверждение холодный нос зарывается куда-то между ухом и подушкой, — а ты теплый… — Вали на свою кровать, — беспомощно просит Чимин, заранее понимая, что это ни к чему не приведет. Мин и в трезвом-то виде особой сговорчивостью не отличался, а что уж говорить о той ситуации, где он буквально в дрова… — Я не уйду от тебя, — отчетливо говорит Юнги и еще сильнее прижимается к Чимину. — Мне неудобно. Я и так уступил тебе свою кровать, имей совесть, — Чимин чувствует, что он не имеет права злиться, но он все равно сердится. — Ты слишком громкий, — хрипло произносит Юнги, обхватывая Чимина поперек груди и устаиваясь у него на плече, удобно уткнувшись носом за ухо. Горячее дыхание от этих слов Чимин чувствует каждой мурашкой, мгновенно побежавшей по шее. — Хен, — нервно говорит Чимин, пытаясь выбраться, — мне неудобно. — Чимини… — ворчит Юнги. Ему, уже уютно устроившемуся на новом месте, не хочется двигаться. Вместо этого он еще раз просит: — Хватит болтать… и дергаться… — Это, вообще-то, мой дом. — Ммм, мне плевать. — Мин Юнги!.. — Пак Чимин? Голова Юнги выныривает из-за подушки, и утыкается острым подбородком ему в грудь, его глаза пьяно смотрят на Чимина, а на скулах легкий алкогольный румянец. Юнги тянется вперед, поднимаясь на локтях, и Чимин видит как среди темноты ярко освещается полоской желтого света от уличного фонаря его контур и думает, что они так совсем не договаривались, когда чужие теплые губы накрывают его собственные, и так близко его дыхание и его запах. Боже. Одновременно исполнились его самая сокровенная мечта и самый страшный кошмар. Губы Юнги расслабленны, он просто прижимается к Чимину, закрыв глаза, и его дрожащие ресницы слишком, чертовски слишком близко. Чимин смотрит на это лицо, впервые оказавшееся почти вплотную к нему, и думает, когда же он упустил тот момент, в который все зашло так далеко. Правая рука Мина находится на груди Чимина, а левая поддерживает его же голову, зарывшись пальцами в его волосы… Юнги отрывается от губ Пака и на его лице безумная улыбка. Та самая, когда видно десна, и отчего Чимину хочется плакать, потому что это слишком интимно, потому что Юнги вообще редко так улыбается, а уж чтобы он улыбался т а к Чимину… — Замолчи, пожа-ик!-луйста… я хочу спать, — Юнги укладывается на место, перекидывает через Чимина ногу и устаивается на плече, словно бы ничего не случилось. Словно… все в порядке. Словно ничего необычного. Чимин выдыхает, жмуря глаза. Он летит в пропасть. Непрошенные слезы, нёбо схватывает и дышать становится сложно из-за кома, вставшего в горле. Он сам не замечает, как горячие струи уже льются по его щекам вниз, на подушку, к вороту рубашки, как становится противно и мокро лежать тут, на полу, когда Он рядом, но одновременно в невероятной недосягаемости… — Эээй… — сонно тянет Юнги, его голос все еще полон алкоголя, а потому интонация такая режуще теплая… — почему у меня тут вода? Ммм… — Юнги возится, пытаясь улечься удобнее, но слез так много, что они заливают всю подушку. — Да что за… — внезапно язык обжигает шею Чимина, — соленое… — и следом слышится слегка удивленный голос Мина. Чимин аккуратно вдыхает, но легкие сжимаются, и он содрогается всем телом, чтобы вобрать в себя хоть часть спасительного воздуха. Юнги тем временем ведет пальцем по щеке, от шеи до самих острых от влаги ресниц Пака, чтобы понять, откуда появляются эти мокрые дорожки. — Хей, — говорит он тихо, растягивая гласные, — у тебя из глаз… ик!.. из глаз течет вода. Чимин молчит. Сейчас ему опасно говорить, он знает это, он чувствует это, чувствует, что прямо по центру его грудной клетки рождается маленькая черная дыра… — Эй, — Юнги снова с усилием приподнимается, пытаясь заглянуть в лицо Пака, но тот отворачивается, тихо, беззвучно орошая подушку солеными каплями. — Чимин, — тихо произносит Мин. Если бы Чимин видел его взгляд, он бы подумал, что тот почти протрезвел, но, слава богу, он не видит его, да и вообще, он мало что может видеть через расплывчатую мокрую вуаль на своих глазах. — Эй… Ты чего?.. — Юнги, пошатываясь, садится и аккуратно гладит плечо парня, его вздымающуюся и отрясающуюся от беззвучных рыданий грудь. Он не понимает, что происходит. Чимин закрывает лицо руками. — Эй… эй, иди сюда… — Юнги тянет Чимина за плечи и кисти в полоску света, на себя, вынуждая поднять голову с подушки и сесть перед собой. Чимин всхлипывает и опускает голову, пытась скрыться от Мина, избежать его взгляда… — Глупый Чимин… — бормочет Юнги и обнимает его, легко оборачивая его в свои руки, прижимая к себе, давая спрятать лицо в своем плече. Чимин вздрагивает и размякает, закрывшись от внешнего мира, он тихо плачет в желанных чужих объятиях и внутренне умирает. За окном ночь, желтый свет фонаря просительно заглядывает в занавески, но не доходит до Чимина и прерывается на руке Юнги, обнимающей его и без остановки мягко гладящей его спину, плечи, голову. Свет не видит, как Чимин молча рыдает. Свет не видит, как Юнги тихо перебирает пальцами пряди волос Пака, зарываясь в них носом, поводя ими за ухом, поглаживает складки чужой одежды и как крепко прижимается к нему всем телом… Чимин тоже не видит. Чимин спит.