Неясные

На самом деле мало кто из Солдат был особо наблюдательным, но такие люди всё-таки попадались, и они не могли не заметить, что за ними следят. Многим это не понравилось, и даже те, кто когда-то встал на сторону Тактиков, теперь напряжённо ожидали от них какого-то подвоха. Мирон честно хотел бы рассказать некоторым из них, что происходит, но просто не имел на это права. Ведь он обещал. А ситуация набирала всё большие обороты, и не прошло и пары дней, как случилась очередная стычка Солдат и шпионов. А потом ещё одна, и ещё одна. Теперь со всех сторон только и доносились слухи, что опять кто-то с кем-то сцепился. Порой по несколько раз на дню. И где-то внутри себя Фёдоров жутко боялся, что рано или поздно одна или другая сторона наконец переступит ту грань, когда это перестанет быть мелкими тёрками, а станет полноценной войной. Ровно до того момента, когда и сам завис над этой пропастью, едва удерживаясь на её краю. Вот только его ярость была направлена на собственных сослуживцев. От постоянного гула в казарме жутко разболелась голова, и Солдату захотелось найти какое-то укромное местечко, чтобы хоть немного подремать в тишине. Память тут же услужливо подкинула воспоминание о том, что на несколько этажей выше находились комнаты отдыха для персонала Корпорации, но которыми крайне редко кто-либо пользовался. Надеясь, что и в этот раз там никого не окажется, мужчина быстро собрался и направился в нужную ему сторону. Но стоило добраться до места, как он услышал тихие голоса, что доносились из неплотно прикрытой двери одного из помещений. Окси уже собирался развернуться и поискать другое место для отдыха, но вдруг понял, что голоса кажутся ему знакомыми. Молясь, чтобы ничего не скрипнуло в самый неподходящий момент, Мирон осторожно приоткрыл ту дверь, из-за которой доносились звуки, и заглянул внутрь, надеясь, что его не заметят. В комнате неожиданно обнаружились Рудбой и Храмов. Бобже, эти двое когда-нибудь вообще ходят по отдельности? Беззвучно хмыкнув, мужчина повнимательнее присмотрелся к тому, что происходит в помещении. И ему не понравилось то, что он увидел. Парни сидели на небольшом диванчике напротив друг друга, и это могло бы показаться простыми дружескими посиделками, если бы не мрачные выражения на их лицах и небольшая аптечка, что лежала на столике рядом. То, что он видит, заставляет мужчину замереть и надеяться, что его не заметят. Потому что вокруг людей, что сейчас сидят напротив него, как будто висит тяжёлый занавес, готовый рухнуть, если их потревожить. И это вдруг почему-то кажется совершенно неправильным, словно так он нарушит какое-то их особое таинство. Сейчас эти парни никак не похожи на уверенных в себе, решительных шпионов, которые ни перед чем не остановятся. Сейчас они похожи на смертельно уставших мальчишек, на чьи плечи свалилась слишком большая ответственность. И этот груз оставил свой мистический неуловимый отпечаток на их лицах. Оглушённый этой тоскливой аурой, Мирон не сразу замечает, как Рудбой баюкает свою левую руку, чуть прижимая её к себе. И лишь потом видит буро-бордовую корочку почти запёкшейся крови, что опоясывает конечность от локтя до самого запястья. Мужчина не видит саму рану, но отлично знает, что от обычного пореза столько крови не будет. А значит парень с кем-то всё-таки сцепился. И Окси пообещал себе, что непременно найдёт того, кто это сделал, потому что никто не смеет обижать людей, что ему дороги. Причислить ехидного шпиона к числу своих близких было неожиданно легко. Наверное, дело в том, что подсознательно Фёдоров сделал это ещё значительно раньше, но только сейчас это знание сформировалось в чёткую мысль. И сейчас, наблюдая за той стороной тактика, которую до этого он видел лишь мельком, мужчина понимал, что не ошибся. — Вот вечно тебе не сидится на жопе ровно, — между тем негромко ворчал Храмов, осматривая руку друга. — Ну, полез на тебя этот бугай, вмазал бы ему промеж ног и слинял бы в неизвестность. А ты в драку ввязался. Это же не наш стиль. — Никуда я не ввязывался, — устало ответил ему Рудбой, болезненно морщась каждый раз, когда Лёха дотрагивался до его руки. А когда поймал на себе выразительный скептический взгляд, пояснил: — Я просто не успел уйти. Он как будто с цепи сорвался, когда на меня кинулся. Сам же отлично знаешь: за их скоростью не так просто уследить. Его напарник понятливо покачал головой, после чего, достав из аптечки всё необходимое, принялся осторожными движениями смывать запёкшуюся кровь. Всё это он делал молча и со знанием дела, видно, что далеко не в первый раз. И только когда парень отложил последнюю испачканную ватку в сторону, он наконец продолжил разговор: — Ну, хочешь, мы ему какую-нибудь подлянку устроим, чтобы не повадно было. А то эти опять, кажется, начали считать, что мы все тут белые и пушистые, — тихо произнёс Храмов, вот только в голосе его не было веры в свои слова. Словно он произнёс их только потому, что так было надо. Так они всегда делали. — Да ничего я не хочу! — неожиданно вспылил Охра, взвившись на месте, но в следующий же момент угас, словно кто-то щелкнул переключателем. Тяжело осев, он сильно сгорбился, словно пытаясь скрыться от чего-то. — Я просто хочу, чтобы всё наконец стало хорошо… Хотя бы немного… Потому что я так заебался… — Хей… — негромкий голос Лёши утонул в шорохе упаковки бинтов. А Мирон, до этого внимательно слушавший каждое слово затаив дыхание, внезапно понял, что он только что был буквально в миллиметрах от того, чтобы узнать настоящее имя тактика. Потому что Храмов его несомненно знал. Просто не мог не знать. И это осознание молчаливым укором ложилось на его плечи, хотя бы потому, что для Фёдорова это было важно. — Я понимаю, что ты устал, — между тем негромко продолжал шпион. — Тебе просто надо отдохнуть. Хотя бы немного. У Рудбоя действительно уставший вид. Разбитый и измученный, он тянется к своему другу, ищет у него поддержки. А Мирон всё не перестает удивляться, как же сейчас он не похож на себя обычного. Тихий, сгорбившийся, с какой-то неумолимой обречённостью в глазах… Всем людям свойственно уставать, а что уж говорить о жизни тактиков. Солдат даже и не мог представить, какой груз ответственности лежит на их плечах. Но ему было искренне жаль парня, настолько, что прямо сейчас хотелось сорваться с места, броситься к нему, прижимая к себе худощавое долговязое тело, чтобы хоть немного утешить, подарить хотя бы небольшую толику успокоения. Потому что никогда ещё мужчина не видел этого человека настолько разбитым и опустошённым. Отчаявшимся. И Храмов тоже видит всё это, но единственное, что он может делать, это находиться рядом, нежно перебинтовывать покалеченную руку и шептать слова успокоения. — Тише, котик. Всё пройдёт, ты же знаешь. Когда-нибудь станет легче. Может быть, это случится очень не скоро, но обязательно станет, помнишь? Он осторожно притягивает друга к себе, обнимает нежно, заботливо, позволяя спрятать лицо у себя в изгибе шеи, и едва ощутимо поглаживает его по спине. Вот только взгляд у Лёхи такой же тоскливый и обречённый. Он и сам не верит в свои слова. А Мирон отчётливо видит, как рвано вздрагивают плечи того человека, который неумолимо и безжалостно крадёт по кусочкам его сердце. И глупый орган тоскливо щемит, болезненно бьётся о клетку из рёбер, словно хочет подтолкнуть своего владельца в ту сторону, где рвётся от боли чужое, но уже такое родное сердце Рудбоя. Когда же до слуха мужчины доносится едва слышный сиплый звук, он почти срывается с места. Потому что для Фёдорова не было секретом то, что он сейчас услышал. Потому что этот звук он узнает из тысячи. Бывают моменты, когда тебе настолько больно, что, кажется, лёгкие хотят вывернуться наизнанку, а сама душа рвётся из тела, лишь бы хоть как-то прекратить свои страдания. Вот только эфемерная субстанция тяжёлыми оковами прикована к своему пристанищу, и тогда вместо неё изнутри самовольно рвётся крик, в надежде, что это хоть как-то облегчит ту боль, что струнами протянута сквозь тело. Да только и ему не выйти на свободу, вопль застревает где-то в глотке комом, царапает, сдавливает, пытается пробиться, но не может, разбивается, исчезает. И остаётся после него только сдавленный сиплый звук, как символ всего того, что болезненно бьётся внутри. И слишком часто Мирон слышал, как точно такой же стон слетает с его собственных губ. Но Солдат всё ещё не смеет шелохнуться, не может ворваться в этот круг гнёта вокруг парней. Его туда не звали, ему там нет места. От этого внутри что-то жалобно стонет, рвётся и перекручивается, но мужчина остаётся на месте. Он не знает, сколько времени прошло, совершенно выпав из реальности, и только когда настойчивый писк мобильника Храмова разорвал образовавшуюся тишину, Мирон наконец снова обрёл связь с внешним миром. Лёха между тем осторожно пытался выбраться из осьминожьих объятий Рудбоя, который протестующе замычал, явно не желая отпускать друга. Но тактик, хоть и крайне неохотно, всё-таки высвободился из кольца татуированных рук и поднялся с дивана. Он что-то совсем тихо сказал Охре и резко повернулся в сторону Фёдорова. И по выражению его лица Мирон понял, что для шпиона давно уже не было секретом его присутствие. Возможно, он знал об этом с самого начала. Солдату стало неловко, но сбегать было уже поздно, да и как-то глупо. Пока он неуверенно переминался с ноги на ногу, Храмов сам подошёл к мужчине и негромко произнёс: — Побудь с ним, ладно? Ему сейчас не помешает кто-то рядом. В голосе Лёши звучали какие-то особенные заботливо-встревоженные нотки, от которых мурашки бежали по коже и которым невозможно было отказать. Не то чтобы Мирон даже думал об этом. Так что, кивнув в ответ, он наконец сделал то, что так отчаянно требовало от него сердце. Он прошёл внутрь и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Парню это навряд ли пойдёт на пользу, если Фёдоров начнёт нагнетать обстановку своими мрачными мыслями. Рудбой, едва услышав шорох его шагов, тут же весь подобрался и попытался спрятаться за диванной подушкой, которую успел взять в руки. От этого чисто детского поступка мужчина не смог сдержать слабой улыбки. Он присел рядом с парнем и слабо потянул за уголок подушки. — Эй? — негромко позвал Солдат, словно разговаривал с испуганным зверьком. — Может, не будешь прятаться от меня? Охра недовольно дёрнул плечом, крепче вцепившись в подушку. Мирон не мог его в этом винить. Любому человеку было бы не просто показать кому-то свою слабость, а уж тактик особенно старался скрыть от всех свои настоящие эмоции. С его характером, со всем тем, чему его учили, показать своё истинное лицо значило вывернуть свою душу наизнанку, отказаться от всего того, что делало его собой. Всё равно что остаться полностью обнажённым настолько, что все мышцы и сухожилия наружу, без единого лоскутка кожи. Поэтому Фёдоров считает своим личным достижением то, что через некоторое время Рудбой тяжело вздыхает и всё-таки откладывает подушку в сторону, давая увидеть своё уставшее бледное лицо с покрасневшими глазами. Тактик внимательно, настороженно смотрит в ответ, и Мирон понимает: одно неверное движение — и тот снова закроется, спрячется за клыкастой маской обаятельного проходимца. И тогда будет очень непросто снова уговорить его открыться. — Я не буду лезть к тебе в душу, хорошо? — успокаивающим тоном произносит Солдат, осторожно опуская руку на острое колено шпиона. — Если ты захочешь мне что-то рассказать, я обязательно выслушаю тебя, но пока просто побуду тут, ладно? Охра ещё некоторое время всматривается в глаза Окси, словно ищет там подтверждение его слов, а потом едва заметно кивает и чуть расслабляется, откидываясь на спинку дивана, почти стекает по ней вниз, а на лице у него снова то отрешённо-замученное выражение, словно он заглядывает куда-то внутрь себя. Туда, где тяжёлые мысли снова и снова обгладывают уставший разум. В собственной голове от себя не спрячешься. Мирон неодобрительно смотрит на эту картину и решает наконец предпринять хоть какие-то действия. Он берёт парня за неповреждённую руку и решительно тянет на себя. Рудбой сначала неохотно двигается вслед за конечностью, но стоит ему оказаться в объятиях мужчины, как тут же резко поддаётся вперёд, словно только этого и ждал. Он роняет Фёдорова на диван, рваными движениями устраивается у него под боком и доверчиво, жадно льнёт к Солдату. Тактик словно и не замечает, что этим выдаёт себя с головой, показывает, насколько он в этом нуждался. Сейчас для него важно только прижаться сильнее, будто замёрзший зверёныш, что ищет тепла. И Мирон охотно делится с ним этим теплом, нежно обнимает худощавого парня, поглаживая чувствующиеся даже сквозь слои одежды позвонки. А в голове звенит от бьющей через край нежности, и это неожиданно кажется таким правильным, что Фёдоров чувствует, что это именно то место, где он сейчас должен находиться, это именно тот человек, которого он должен защищать.