Три букета

Занимался рассвет. Птицы выводили свои рулады, приветствуя золотое светило, что острыми горячими лучами прогоняло тьму, заставляя тени жаться к земле, прятаться от его ожигающего взора, ожидая полночной прохлады. А природа купалась в этих сверкающих волнах, словно разбивая остатки ночной дремоты. На сочных листьях сияла мириадами бриллиантов роса. И этот теплый, сверкающий поток лился в комнату, найдя тонкую лазейку между плотными шторами, мягко освещая лицо крепко спящего мужчины. Брюнет недовольно поморщился и перевернулся на другой бок прячась от беспардонных лучей, которые и понятия не имели, что будить человека в пять утра в воскресенье — крайне дурной тон. Майклу Таунли снилось что-то поистине восхитительное. Что-то теплое, царящее безраздельно в потаенных уголках души и отдающее запахом заснеженной хвои, березовым дымом и сладкими имбирными пряниками. В этой нежной дремоте было душно от жарких объятий, трепетных поцелуев, что касаясь кожи оставляли после себя легкое покалывание и пряное томление. И хотелось плавится в концентрированной ласке, будто ему снова пятнадцать и это его «первый раз» с самой недоступной и несбыточной школьной влюбленностью, с той лишь разницей, что не он, а его держали в руках так бережно, словно величайшее на свете сокровище. Это его влюбляли в себя, расписывая тело незримыми рисунками прикосновений, выписывая кончиками пальцев на груди карты разрушенных древних городов и очертания потухших навечно созвездий. Внизу живота сладко тянуло от постепенно нарастающего возбуждения, будто эти невинные поцелуи вместе с тем снимали кожу, оголяя нервы так, что малейшее тактильное изменение ощущалось разрядом тока прошивающим напряженную плоть, что испаряясь остается болезненно-жарким послевкусием. А на теле расцветали маковым полем алые бутоны засосов: шея, ключицы, грудь. Так медленно и мучительно, так сладко и, впервые в жизни, правильно. Член пульсировал от томительного ожидания, и брюнет готов был волком взвыть, когда обжигающий язык сделал первый влажный мазок по упругой, сочащейся естественной смазкой головке, слизывая полупрозрачную пряную каплю. Неторопливые дразнящие прикосновения были похожи на пытку заставляя тело метаться в сладкой агонии, вскидывать бедра в надежде продлить контакт, в надежде растянуть ускользающее неземное блаженство. Выгибаться в невозможности пошевелить ни рукой, ни ногой, пока безжалостный мучитель ласкал розовую чувствительную головку, не торопясь посасывая и нежа кончиком языка каждый изгиб. Когда над брюнетом все же сжалились, из связных мыслей в голове осталось всего две: «О боже, да!» и «Если он остановится, то я сниму про него отвратительный фильм!» Член одним движением проскользнул в горячую тесноту чужого рта, заставляя мужчину застонать пошло и протяжно. Осознание того, что кто-то столь спокойно может принять в свою глотку далеко не маленький, до боли возбужденный член, окончательно срывало шифер с крыши его самоконтроля, вынуждая неосознанно толкаться навстречу этому божественному рту, впитывая обжигающий шелковый жар. Это было так восхитительно-развратно подчинятся властным рукам, сгорая до пепла от собственного абсолютного возбуждения, подаваться вперед, ощущая всей поверхностью эрегированного органа вибрацию голосовых связок партнера, который чуть ли не мурлыкал, принимая в себя стоящий колом, алчущий ласки член, втягивая щеки и умелыми движениями подводя мечущегося на простынях мужчину к краю дозволенного удовольствия. Пошлое причмокивание, с которым его член почти полностью покидал тесный плен, а потом рывком погружался в расслабленное горло, было отвратительно-возбуждающим, и даже его безотчетные стоны и мольбы не могли заглушить этот звук. Блаженство накатывало мощными волнами, начинаясь в пульсирующей головке, от нее прокатываясь девятым валом по всему телу. И только теплые пальцы, плотно сжатые на основании налитого кровью ствола, не давали Майклу спустить раньше времени, пачкая губы любовника белесыми разводами спермы. В ту секунду, когда рука мучителя разжалась, все естество брюнета прошила раскаленная вспышка абсолютного экстаза, и напряжение, что до этого скручивалось внутри в тугую спираль, разжалось протяжным стоном, выплескивая густое, солоноватое семя прямо в ритмично сокращающееся от глотков горло. — Спасибо, было очень вкусно, — тихий голос был слишком реальным, слишком знакомым… слишком… — Филипс, мать твою за ногу! — мужчина подскочил на кровати, судорожно пытаясь прогнать остатки сна. Послеоргазменная истома мгновенно испарилась. — Какого хера ты тут забыл? — Но-но-но, не поминай мою матушку всуе! — шатен недовольно потер челюсть, по которой Майкл случайно зарядил коленом. — Ты больше так не дергайся, а то я случайно мог тебе и причиндал откусить. К тому же, я не понимаю, что ты так орешь — я истосковался весь, вот и вернулся домой. — Ты должен был быть в больнице! — мужчина сорвался на крик, готовый просто растерзать умостившегося в его ногах придурка. — Кирин сказала… — Да плевать я хотел на то, что там Кирин сказала, — голос Тревора был очень хриплым и глухим. — Мне было там до пизды скучно. Брюнет чувствовал, как его потряхивает от злости и напряжения. Он уже один раз вынужден был безоговорочно принять сердобольное решение Филипса, когда, почти месяц назад, тот чуть не подох после своего опрометчивого выплеска агрессии в казино. Валялся потом на диванчике, куда его перетащили Майкл с Франклином, как ветошь, пока несчастная, перепуганная и злая как сто чертей мисс МакАлистер колдовала над его ранами. Майкл за свою долгую и крайне насыщенную жизнь привык видеть покореженные трупы разной степени свежести и прожарки, его не мутило от вида крови, да и зашивать ранения частенько приходилось прямо на месте, так что назвать себя чувствительным и пугливым мужчина ни в коей мере не мог. Но тут, глядя на то, как блондинка пытается одновременно вынуть все свинцовые «закладки» из тела бывшего подельника и как можно меньше тревожить скрепленную с горем пополам верхнюю конечность больного, к горлу подступал нервный комок, наглухо перекрывая дыхательные пути. Заставляя бояться. Бояться за жизнь практически родного человека. Естественно, уставшая девушка настаивала на том, чтобы Филипс отбыл вместе с ней в больницу. Естественно, полудохлый мудак отказался. В конце концов, выведенная из себя Кирин, плюнула на бесплодные попытки достучаться до упертого как тур Филипса и, схватив под локоток опешившего Франклина, изъявила желание откушать в лучшем ресторане Лос-Сантоса за счет клиента и билеты на предпоказ нового фильма Майкла в качестве моральной компенсации. Уже садясь в вертолет она нагрузила вынужденную «сиделку» Тревора таким количеством ЦУ, что у брюнета голова пошла кругом. Правда, на деле все оказалось куда проще. Филипс, после отбытия мисс МакАлистер, вырубился и спал как убитый. Каждые шесть часов де Санта поднимал этого горе суицидника. Тот стоически переносил обработку, перевязку, без энтузиазма хлюпал куриным бульоном и снова отрубался на шесть часов. И так по кругу, до тех пор, пока через три дня он сам не разбудил Майкла, сетуя, что ему сломанной рукой спинку себе потереть не удастся. Когда Тревор окончательно встал на ноги, мужчина позволил себе маленькую вольность и почти двадцать четыре часа подряд читал шатену лекцию о его тупости, нудел всласть и, в общем, был типичным Таунли. И на прекрасные две недели на острове воцарился покой. Это, правда, если не считать идиотского похода за подарками, вместе с Филипсом и его стукнутой псиной, в результате которого, несмотря на приобретённые презенты для женской части семейства, тупой наркоман, и по совместительству сожитель Майкла, оказался в опале у мэра Лос-Сантоса. Ну и еще он умудрился угробить совсем новый вертолет, неудачно приземлив многотонную птичку. Собственно, о спокойствии в присутствии Тревора тоже можно было говорить с большой натяжкой. После своего опрометчивого заявления, Майкл буквально физически ощущал, как звенят его нервы, слишком сильно натянутые нерадивым владельцем. Казалось, что любое слово, любое неосторожное действие или поступок просто разорвут тугие нити, хлестнув острым краем по груди, рассекая мясо до костей. И вроде бы сам виновник душевных терзаний вел себя как обычно, будто и не замечая напряженности, что возникла между ними с того самого злополучного вечера. Хотя самому брюнету все эти легкие касания, объятья без причины и странные фразы, что балансировали на грани пристойности, казались эдакой изощренной пыткой. Хотелось сбежать отсюда, сбив в кровь ступни, разодрать горячую плоть и вышвырнуть в море еще трепещущее сердце, лишь бы не чувствовать той ядерной смеси эмоций, которая бурлила в душе, грозя взорваться рано или поздно, погребая кинодела под обломками собственной ориентации. Собственно именно этот ядовитый коктейль, из влечения, тепла, уважения, привязанности, легкого ужаса и адреналинового дурмана можно было бы охарактеризовать одним словом, правда, озвучить это обобщенное понятие Таунли не мог даже себе, не говоря уже об окружающих. Одно он понимал точно — что-то изменилось той ночью. Что-то щелкнуло в голове, когда он четко осознал смертность Филипса. Его сущность дала крен, и гордость возопила благим матом, истерично, до рвоты выплевывая аргумент за аргументом, убеждая Майкла, что есть недопустимые, больные желания, которым нельзя было давать воли. Но брюнет продолжал отмахиваться от этих тирад, понимая, что с каждым прожитым бок о бок днем обещание, данное доморощенному маньяку-психопату, не казалось таким уж опрометчивым. Хотя, апогей его метаний настал тогда, когда до дня рождения Трейси оставалось всего пять дней. Кокки и его хозяин уже носились по дому, словно в зад им налили хорошую порцию скипидара. Шмотки упаковывались, меню составлялось, беседка в парке украшалась. Идиллия. — Двадцать часов, Майки! Это новый рекорд! — выдал ему в тот злополучный день счастливый донельзя шатен, влетевший в гостиную прямо из кухни, так что на его лице оставался белесый след муки. Он буквально светился от радости, протягивая Таунли бутылку холодного пива. — Еще чутка и устроим пижамную вечеринку в честь задрыхшего сорняка! Чур, я сплю в спальне! Почему-то, первой реакцией на эту, казалось бы вполне безобидную фразу, была слепая, всепоглощающая ярость. Хотелось швырнуть на пол бутылку с пивом, наслаждаясь звоном бьющегося стекла, вылететь, нахрен, во двор и свалить подальше от этого острова. Дома. Филипса. И, возможно, именно так бы он и сделал, сорвавшись в турне по самым злачным местам этого прогнившего насквозь города, пытаясь оправдаться в собственных глазах и пестуя такую удобную и уютную ложь, которую он называл жизнью. И возможно в хитросплетении собственных дилемм, он сумел бы оттолкнуть Тревора от себя так далеко, чтобы не вспоминать больше зелень за окном спальни и сонное бормотание шатена, улегшегося прямо на полу. Смог бы забрать и без того хлипкую, эфемерную надежду, оставляя бывшего напарника снова наедине с собственной болью и отчаянием. Тет-а-тет со Смертью. И вот уже рука была занесена для размаха, и бутылка опасно покачнулась, выплескивая янтарную жидкость на дубовый паркет, и злость подстегивала нещадно. И все бы хорошо, да только тело замерло, застыло, стоило ему только заглянуть Тревору в глаза. В глубине этого взгляда плескалась такая чистая, концентрированная эйфория, такая звенящая искренность, какая может быть только у человека, которому дали надежду на спасение. И ярость ушла, лопнула как радужный мыльный пузырь, оставляя после себя лишь легкость. И все перестало быть важным. Осталось только яркое, пенящееся в душе счастье, которым щедро делился Филипс. Это было уже не минутное помутнение. Впервые в жизни Майкл точно знал, чего хотел и готов был идти на поводу у собственных эмоций. Схватив опешившего Филипса за ворот футболки, он рывком притянул мужчину к себе: — Тогда, пусть это будет аванс. Поцелуй был похож на откровение. Он был не внезапным, как тогда, в трейлере, не краденым у времени и самой судьбы, он не был вызван шоком и страхом, не был попыткой донести что-то до умирающего напарника. Впервые он не был со вкусом крови. И, Майкл мог точно сказать, это был самое странное чувство в его жизни. Когда-то давно, целуя в первый раз Аманду как жену, он испытывал подобное. Будто нечто знакомое, привычное, вдруг приобрело вес, статус, неуловимо поменяло суть, оставляя терпкое послевкусие. Так и тут, ощущая соприкосновение губ, он слишком трезво осознавал происходящую перемену. Его мир мгновенно свернулся в ленту Мебиуса, зациклив до бесконечности зашкаливающий эмоциональный тремор, взрываясь блаженным запахом мирта. Оторвавшись, наконец, напарника, Майкл, не зная, куда себя деть от резко накатившего смущения, вылетел во двор и, с воплем «Я за солью», скрылся в неизвестном направлении, оставляя ошарашенного Филипса на пороге дома. Собственно, соли он не купил. Он вообще плохо помнил, что происходило в следующие сутки — полторы, кроме вечного блестящего дна стакана, чье появление знаменовало собой очередную опустевшую рюмку. In vino veritas, in aqua sanitas, и Майкл не помнил, кто из плеяды древних философов сказал об этом, но здоровье, на тот момент, его заботило мало, а вот поискать истину в вине, коньяке, бурбоне, роме, самбуке… это да. Это он завсегда. Стакан за стаканом «игрушка дьявола» помогала избавиться от боли, помогала снова найти ту кондицию, когда даже толстая корка привычной лжи и принципов давала трещину, прошивая висок странным откровением. Он любил Тревора. Еще пара рюмок позволила ему оформить эту мысль во что-то более или менее связное. Во что-то, что звучало примерно так — это даже близко была не любовь с первого взгляда, это, по сути своей, не была даже любовь в привычном ее понимании. Это было Чувство, которое зародилось в тот момент, когда сигнальная ракета пробила глазницу преследователя Майкла, прочно засев внутри, вместе с мерзким запахом горелой плоти. Этот росток цеплялся за внутренности, оплетая их прочными лианами, не позволяя отдалится настолько, чтобы перестать помнить друг о друге, ведь даже срубленный под корень предательством, он не дал Тревору пойти на поводу у собственного гнева. И пусть сам шатен понял это гораздо раньше чем Таунли, пусть и не было у них ни будущего, ни нормальной жизни, пусть в легких у несчастного наркомана прорастал куст, медленно убивающий его — все это стало не важно. Важна была лишь решимость Майкла де Санты хоть раз в жизни все сделать правильно. Стакан за стаканом, и вот он уже направлял нетвердой рукой яхту к зеленому островку, что виднелся далеко впереди. Еще пара глотков прямо из горла, и он вваливалился в дом, прислушиваясь к странной тишине. Такой непривычной и гнетущей. В кухне тоже было тихо. Хотя Майклу уже было на это плевать. Тревор лежал на полу, по которому белыми брызгами растеклось тесто для блинов. Он лежал на боку, в луже собственной крови, был бледен, и только судорожные хриплые вздохи говорили о том, что мужчина еще жив. Кирин ответила на звонок незамедлительно: — На спину его, — командовала в трубку МакАлистер. — Не торопитесь. — Майкл хотел было что-то возразить, но первородный, животный ужас не позволил ему вымолвить ни слова. Опьянение мешало, благо от пережитого стресса он трезвел гораздо быстрее. — Левой рукой найдите кадык, адамово яблоко, это будет первый ориентир. Спуститесь чуть ниже, сразу будет углубление и ниже перстневидный хрящ, это второй ориентир. Нашли? — голос женщины успокаивал, и брюнет отыскал в себе силы дать положительный ответ. — Между этими двумя хрящами вы почувствуете углубление, именно в этом месте и надо будет сделать разрез! — Разрез? — руки мужчины начали мелко подрагивать. — Что-то перекрыло ему дыхательные пути. Необходимо срочно восстановить доступ кислорода. У вас есть скальпель и какая-нибудь трубка? Подойдет даже полая шариковая ручка без стержня. — Я не знаю, — голос Майкла невольно дрогнул. — Я найду. А если у меня не получится? — Жизнь Тревора напрямую зависит от ваших действий. Я уже вызвала скорую. Мы через час будем у вас, главное не дать ему задохнуться. Я с вами. И помогу. Наверное, только ледяное спокойствие Кирин не дало де Санте удариться в панику. Он обыскал аптечку, обнаружив в ней и скальпель и антисептик. А вот плотная резиновая трубка валялась в комнате Тревора. — Я все нашел, — на фоне слышался звук сирен, видимо девушка вышла на улицу. — Что дальше? — Действуйте скальпелем как авторучкой. Разрез должен быть аккуратным и в то же время одномоментным, ведь если вы будете медлить, то отслоите слизистую и тогда попасть в трахею будет очень сложно. Установив остриё ножа в углублении, строго по средней линии шеи быстрым вертикальным разрезом рассекаете кожу, щитоперстневидную связку и дугу перстневидного хряща. Сразу в этот разрез вставляете трубку. Ее нужно вставлять не перпендикулярно шее, а косо вниз на глубину. Таунли плохо понимал, о чем говорит молодой хирург, но где-то на интуитивном уровне уловил суть. Надрез был мгновенным, руки, слава богам, почти не дрожали, и дыхательная трубка проскользнула внутрь. Протолкнуть вглубь ее было не очень просто, она будто бы проходила сквозь плотный слой ваты. Еще одно движение и препятствие было позади. — У меня вроде получилось, — мужчина судорожно стирал кровавые ручейки с шеи бывшего подельника. — Вы слышите в трубке шумное дыхание? Брюнет замер, прислушиваясь. — Нет вроде. — Блядь! Ну что он за сучёнок! — впервые, за все время разговора, девушка потеряла над собой контроль. — Не стал дышать сам — дышите за него! Можете даже плюнуть туда, разрешаю! И снова был привкус крови во рту, и снова ужас сковывал по рукам и ногам, но не было ничего более сакрального, более сближающего и интимного, чем эти повторяющиеся три действия: глубокий вдох, медленный выдох в трубку, потом дать воздуху выйти из легких. И снова. И снова. До самого приезда Кирин и команды врачей скорой помощи они дышали с Тревором одним воздухом. Их жизни сплелись гораздо крепче, чем можно было представить. И пусть под конец у Майкла кружилась голова, ломило спину и затекли колени, но даже Армагеддон за окном не смог бы заставить его прекратить эти монотонные движения. И Филипс выжил. Всем назло, и, возможно, даже назло самому себе и Майклу Таунли. А ведь Аманда не раз говорила мужу, что его ощущение романтики и вообще понятие о высоких материях застряли где-то в сраке гиббона, но никогда в жизни сука судьба не поступала с ним так иронично. Не тыкала мордой в собственные чувства сухой выпиской из эпикриза: «…Отторгшиеся корни паразитического растения перекрыли дыхательные пути и привели к удушью. Своевременные действия спасли больному жизнь…» Он прекрасно помнил, как мисс МакАлистер, по его просьбе вынесла то, что чуть не убило самого живучего засранца во всем штате. Это было похоже на мерзкий ком волос, заляпанный слизью и кровью, только в этом случае сплетались между собой тончайшие черные корни экзотического убийцы, среди которых, слишком яркими вкраплениями сияли еще не начавшие увядать синие бутоны. Слишком отталкивающие. Слишком восхитительные в своем уродстве. Не в силах более выносить слишком довольный и многозначительный взгляд лечащего врача Тревора, он по быстрому смотался домой, наказав девушке, чтоб она информировала его обо всех изменениях, связанных с состоянием Филипса. И вот теперь, сердобольный наркоман сидел на кровати, в их общем доме, хотя еще неделю должен был находится в стационаре, и поглаживал за ухом несуразную псину, что увлеченно облизывала лицо хозяина не заботясь о чистоте его больничной рубахи. Майкл встал с постели и подошел к окну. Он невольно зажмурился от яркого солнца, что жидким золотом заливало спальню. Раздражение ушло и теперь он был так спокоен, будто все внутренние войны, все неразрешенные дилеммы разом испарились. Краем глаза он заметил движение сбоку, и уже через секунду теплые сильные руки обхватили его плечи. — Майки, — знакомый, чуть хрипловатый голос заставил брюнета улыбнуться. — Ты ж мой горячий утренний пирожочек! Ты чего вскочил-то? Мог бы еще поваляться, как ты обычно делаешь, — каждое свое слово владелец ТФinc. сопровождал легким касанием губ. Щека, висок, шея — не важно куда, главное, что Таунли млел от этих вполне себе невинных касаний и не пытается сбежать или оттолкнуть неуравновешенного наркодилера к чертям собачьим. Он лишь теснее прижался к бывшему напарнику, незаметно начиная дышать в том же ритме что и он. — Поздно. Ты меня уже разбудил. Да еще и без спросу. Да еще и таким не ординарным способом. Я злюсь. К тому же, мне еще ехать к Соломону сегодня. — Опять проблемы на студии? — Тревор повернул его лицом к себе и как-то обеспокоенно и серьезно посмотрел в серые глаза. — Хочешь, я наведу там шороху? Они мгновенно вспомнят, что значит работать с душой и полной самоотдачей! Но Майкл лишь отрицательно покачал головой и промолчал. Он вглядывался в до боли знакомое лицо, будто пытаясь запомнить, отпечатать на подкорке мозга каждую морщинку, каждый шрам, теплую, едва заметную улыбку и слишком ласковый взгляд. Филипс никогда не был эталонным красавчиком, не говоря уже о крайне «своеобразном» характере, хотя, девушки всегда охотно прыгали к нему в постель, а сейчас, после всего случившегося, черты его лица только сильнее заострились, придавая ему еще более диковатый и хищный вид. Но, не смотря на всю эту непрезентабельность, отстраниться не хотелось. Наоборот, хотелось прижаться сильнее, обнять этого придурка и сказать… — Тревор, я… — Я в курсе, плюшечка. В курсе. Что-то в груди тупо и болезненно заныло. Затравлено екнуло сердце, когда брюнет сам подался чуть вперед, накрывая губы бывшего напарника. Тот удивленно хмыкнул, но на поцелуй ответил. И де Санте плевать уже хотелось на голос разума, который вопил, раздирая глотку, что все это неправильно, что он семейный человек и подобная связь с убийцей и психопатом — верх подросткового безрассудства. Но мужчина успешно запинал орущего в глубины подсознания, обвивая руками шею влюбленного в него наркоторговца. В этих движениях языка, было что-то сакральное, будоражащее, древнее как само человечество, что-то, что только и могло передать искренность, привязанность и душераздирающую нежность, плещущуюся в глубине зрачков и которую невозможно было передать никак иначе. Оторваться от губ Тревора — крайне тяжело, но тот сам отстранился, пытливо заглядывая в глаза и, почему-то, молчал. И под этим взглядом брюнет стушевался, пряча лицо в изгиб шеи любовника и прикусывая кожу прямо на пунктирной линии. Тот судорожно выдохнул и прошептал брюнету на ухо: — Если не прекратишь, то в сливках будешь ты, а не именинный пирог. *** К ногам он жался, жалкий грязный пес, Смотрел на мир озлобленно, нелепо. Куда не надо тыкал мокрый нос, Руке дающей повинуясь слепо. Он с яростью мог грызть моих врагов, А мог уснуть, к ступням прижавшись жарко. Мне потакать во всем он был готов, Срываясь в бой, неистово и ярко. И, вроде, брось. Кому собачья жизнь, Могла быть интересна в этом мире? Так думал я, не зная что сплелись, Дороги наши, как ни чьи другие. И, почему-то, деньги, статус, власть, Казались мне важней собачьего восторга. Как поздно поселилась в сердце страсть, И от нее так муторно и колко. Ты чашу горечи до капли выпивал, К тебе же относились словно к зверю. Ты столько раз мне спину прикрывал, И отплатить тебе я как смогу сумею. И пусть моя, взлелеянная ложь, Чуть все не погубила, право слова… Ни на кого, мой пес был не похож, Но мне не надо никого другого! Прости, мой друг, меня, и отпусти грехи Собачья верность чище слов святого. Когда я «умирал», скулил ты от тоски, И помнить был готов, до часа рокового. А мне, пожалуйста, позволь хотя б на миг, Обвить руками шею и промолвить: — Себя мне отдавать ты попросту привык, Тут мой черед, любить тебя и помнить.