Три букета

Мужчина жмурится от яркого солнца, что жидким золотом заливает спальню. Он так спокоен, будто все внутренние войны, все неразрешенные дилеммы разом испарились. Краем глаза он замечает движение сбоку, и уже через секунду теплые сильные руки обхватывают его плечи. — Майки, — знакомый, чуть хрипловатый голос заставляет брюнета улыбнуться. — Ты ж мой горячий утренний пирожочек! Ты чего вскочил сегодня в такую рань? На тебя это не похоже, — каждое свое слово владелец ТФinc. сопровождает легким касанием губ. Щека, висок, шея — не важно куда, главное, что Таунли млеет от этих вполне себе невинных касаний и не пытается сбежать или оттолкнуть неуравновешенного наркодилера к чертям собачьим. Он лишь теснее прижимается к бывшему напарнику, незаметно начиная дышать в том же ритме что и он. — Мне не спится. — Опять проблемы на студии? — Тревор поворачивает его лицом к себе и как-то обеспокоенно и серьезно смотрит в серые глаза. — Хочешь, я наведу там шороху? Они мгновенно вспомнят, что значит работать с душой и полной самоотдачей! Но сам Майкл мотает головой и молчит. Он вглядывается в до боли знакомое лицо, будто пытаясь запомнить, отпечатать на подкорке мозга каждую морщинку, едва заметную улыбку и слишком ласковый взгляд. Филипс никогда не был эталонным красавчиком, не смотря на то, что девушки охотно прыгали к нему в постель, а сейчас, после всего случившегося, черты его лица только сильнее заострились, придавая ему еще более диковатый и хищный вид. Но, не смотря на всю эту непрезентабельность, отстраниться не хочется. Наоборот, хочется прижаться сильнее, обнять этого придурка и сказать… Что-то в груди тупо и болезненно ноет. Затравлено екает сердце, когда брюнет сам подается чуть вперед, накрывая губы бывшего напарника. Тот удивленно хмыкает, но на поцелуй отвечает. И де Санте плевать уже на голос разума, который вопит, раздирая глотку, что все это неправильно, что он семейный человек и подобная связь с убийцей и психопатом — верх подросткового безрассудства. Но мужчина успешно запинывает орущего в глубины подсознания, обвивая руками шею влюбленного в него наркоторговца. В этих движениях языка, есть что-то сакральное, будоражащее, древнее как само человечество, что-то, что может передать искренность, привязанность и душераздирающую нежность, плещущуюся в глубине зрачков и которую невозможно передать никак иначе. Оторваться от губ Тревора тяжело, но тот сам отстраняется, пытливо смотрит в глаза и, почему-то, молчит. И под этим взглядом брюнет тушуется, краснеет, прячет лицо в изгиб шеи любовника, прикусывая кожу прямо на пунктирной линии. Тот судорожно выдыхает и шепчет: — Пора вставать. *** Мужчина подскочил на кровати, почти потянувшись за пистолетом под подушкой, который снова появился там с недавнего времени. Он недоуменно озирается, оглядывая привычную, но, все же, ставшую такой чужой обстановку и не понимает, почему за окном вместо зелени сада раскинулся городской пейзаж.  — Пора вставать, — повторила зачем-то Трейси, стоящая в дверях комнаты. — Уже час дня. Звонили из… ну ты знаешь откуда. Сказали, что все готово. Майкл кивнул, стараясь не смотреть на дочь. Трейси была одной из немногих, кто, казалось бы, действительно понимал и любил Таунли таким, какой он есть. И пусть для этого девушке пришлось в корне пересмотреть свои принципы и взгляды, но она действительно нашла в себе силы простить отцу все обиды, годы безразличия и непонимания. И осознать, что тот пытался сделать все как лучше. Пусть коряво, эгоистично и нелепо, но все же пытался. А еще, она все знала, видела то, что мать и брат упорно отказывались замечать, и потому, смотреть на бледного, осунувшегося мужчину ей было почти физически больно. Она сорвалась с места и порывисто обняла сидящего на кровати брюнета, утыкаясь тому куда-то в район груди. И слова были не нужны. Были только эмоции, только давящая, иррациональная нежность. Ей очень хотелось, чтобы он почувствовал ее поддержку, чтоб перестал так потеряно разглядывать блики на кристально чистом стекле окна. Оторвавшись от отца, и усиленно пряча покрасневшие глаза, она остановилась в дверях: — Завтрак будет на столе, — блондинка знала, что он не притронется к еде, но повторяла этот странный ритуал каждое утро. — Я люблю тебя, пап. Брюнет в ответ на эту фразу лишь болезненно скривился и снова кивнул. Дождавшись, пока за Трейси захлопнется дверь, он поднялся на ноги и медленно поплелся в ванну, пытаясь ледяной водой прогнать из головы колкие отголоски сна. В гардеробе ничего не изменилось. Платья, юбки, блузки, спортивные костюмы, туфли всех цветов и размеров и, ах да, его костюмы, сиротливо прячущиеся за ворохом тряпок. Мужчина достал самый строгий из них, такой, чтобы контраст черного пиджака и кипенной рубашки буквально резал глаза, чтобы тугой воротничок удавкой сдавил горло не давая вздохнуть, будто в сговоре с шелковой лентой галстука. И чтобы каждый, кто бы ни увидел его, решил, что сегодня праздник. Что сегодня самый важный день в его жизни. Дома было тихо, по комнатам разливалась сонная, пряная истома и Майкл тенью выскользнул во двор, где лежал на крыльце Кокки, безучастным взглядом провожая проезжающие мимо машины. Завидев брюнета, пес вскочил на ноги, завилял длинным хвостом, скулил и ластился. Он упорно не хотел оставаться один, и кто собственно де Санта такой, чтоб проигнорировать эту немую мольбу? Дворняга запрыгнула на переднее сидение кроваво красной Ferrari, всем своим видом выражая неземной восторг, который доступен только собакам. Мужчина ухмыльнулся и повернул ключ зажигания. Машина взревела как дикий зверь, а лошади под капотом в исступлении били копытами, ржа и беснуясь. Спорткар сорвался с места, унося своих пассажиров в сторону горной дороги. Но ощущение этой баснословно дорогой роскоши не вызывало в нем прежнего трепета. В голове нудно скреблась набившая оскомину мысль — «Когда же все пошло по пизде?» И ведь ответа на этот вопрос не было. Быть может тому виной была его его преступная карьера? Или встреча с Филипсом? Или предательство? Или любовь Тревора? А возможно, это случилось именно в тот момент, когда он в дупель пьяный от виски и безотчетного страха за жизнь практически родного человека дал глупое и необдуманное обещание? Возможно… Конечно, Филипс не умер тогда. Кирин, которую Франклин привез на вертолете, матеря идиота Тревора на чем свет стоит и обещая оттяпать тому на следующей операции что-нибудь лишнее или забыть, на крайний случай, внутри брелок от ключей, быстро командовала присутствующими. Доставить раненого на диван? Не вопрос! Найти простыни? Да запросто! Обработать поврежденные участки местной анестезией? Воткнуть иголку капельницы? Плевое дело! Подержать полудохлого пациента, который даже в таком состоянии умудрялся ерзать и вставлять свои комментарии, пока бледный хирург пыталась кое-как скрепить кости на поврежденной руке? Решали задачки и посложнее! А вот уговорить, успокоившегося было придурка, поехать в больницу… Эта миссия оказалась не по зубам даже знаменитому Майклу Таунли. — Сам за мной приглядишь, sugar, — бормотал почти отключившийся мужчина. — Я все равно свалю оттуда. В конце концов, выведенная из себя Кирин, плюнула на бесплодные попытки достучаться до упертого как тур Филипса и, схватив под локоток опешившего Франклина, изъявила желание откушать в лучшем ресторане Лос-Сантоса за счет клиента и билеты на предпоказ нового фильма Майкла в качестве моральной компенсации. Уже садясь в вертолет она нагрузила вынужденную «сиделку» Тревора таким количеством ЦУ, что у брюнета голова пошла кругом. Правда, на деле все оказалось куда проще. Филипс, после отбытия мисс МакАлистер, вырубился и спал как убитый. Каждые шесть часов де Санта поднимал бывшего подельника. Тот стоически переносил обработку, перевязку, без энтузиазма хлюпал куриным бульоном и снова отрубался на шесть часов. И так по кругу, до тех пор, пока через три дня он сам не разбудил Майкла, сетуя, что ему сломанной рукой спинку себе потереть не удастся. А между тем машина, сверкая полированными боками летела вдоль живописнейших гор, одетых в теплый еловый бушлат, вдоль кустов дикого шиповника, что ловко цеплялись за каменистую почву, обнимая горные склоны словно шелковый подол платья ноги молодой невесты. И сплетались дороги клубком гигантских змей, сверкая на солнце обсидиановой чешуей, и не знали, станут ли они путеводной нитью Ариадны или подобно болотным огням принесут лишь гибель и тьму. Вынырнувшее из-за очередного поворота здание заставило мужчину поежится. Сколько бы он там не размышлял о том, с чего все началось, но он точно мог сказать, что именно стало началом конца. *** Они тогда поругались. После своего опрометчивого обещания совершенно безобидные подколки и приставания Тревора заставляли Майкла напрягаться, будто ожидая подвоха, будто что-то изменилось. И, казалось бы, Филипс не понимал, что происходит. Все так же, без задней мысли он обнимал бывшего подельника, будто невзначай касался плеча или волос, но нервы брюнета были натянуты… Нет, не как струны, а как тонкая леска. Дернешься, и вот уже весь пол залит кровью, и корчится от боли изрезанная блестящей нитью гордость, истерично бьется в припадке, умоляя бросить все и бежать. Бежать как можно дальше, чтоб не тянуло больше ответить на эти прикосновения. Нестись прочь, пока Филипс еще кашляет. Пока еще выплевывает из глотки блядские лепестки. Ведь приступы с каждым днем становятся все реже, все более выносимы. До дня рождения Трейси оставалось целых пять дней, а Кокки и его хозяин уже носились по дому, словно в зад им налили хорошую порцию скипидара. Шмотки упаковывались, меню составлялось, беседка в парке украшалась. Идиллия. — Двадцать часов, Майки! Это новый рекорд! — выдал ему в тот злополучный день счастливый донельзя шатен, влетевший в гостиную прямо из кухни, так что на его лице оставался белесый след муки. Он буквально светился от радости, протягивая Таунли бутылку холодного пива. — Еще чутка и устроим пижамную вечеринку в честь задрыхшего сорняка! Чур, я сплю в спальне! И сейчас, по прошествии большого количества времени, сам Майкл не смог бы ответить на вопрос, что же его так выбесило в этой фразе, но тогда он швырнул бутылку об пол и, игнорируя удивленный взгляд собеседника, вылетел из дома. Три дня… три гребанных дня он не вылазил из постелей жриц ночи, на практике доказывая, что его «гендерная идентификация» все еще при нем. Такого рвения и энтузиазма Аманда не видела у своего мужа уже лет пять, не говоря уже о всех этих одноразовых «девочках», что привыкли жеманно поджимать губки и стонать наиграно-фальшиво. Три шальных дня, беспрестанного алкогольного дурмана, чтобы перестать вспоминать зелень за окном спальни и сонное бормотание Филипса, улегшегося прямо на полу. Стакан за стаканом «игрушка дьявола» помогала избавится от боли, помогала снова найти ту кондицию, когда даже толстая корка привычной лжи и принципов давала трещину, прошивая висок странным откровением. Стакан за стаканом, и вот он уже направляет нетвердой рукой яхту к зеленому островку, что виднеется далеко впереди. Еще пара глотков прямо из горла, и он вваливается в дом, прислушиваясь к странной тишине. Такой непривычной и гнетущей. В кухне тоже тихо. Хотя Майклу уже было на это плевать. Тревор лежал на полу, по которому белыми брызгами растеклось тесто для блинов. Дрожащие руки будто в трансе набирали знакомый номер. Два слова и девушка на том конце провода тяжело всхлипнула. Стакан исчезал за стаканом, пока Кирин МакАлистер вместе с парнями из скорой пыталась вызвонить Франклина. Бутылка за бутылкой, пока горячая ладонь мягко гладила Тревора по голове, ощущая под подушечками холодную кожу уже остывшего тела. *** Мужчина заглушил мотор, паркуясь у небольшого белого здания крематория. Тошнота неприятной волной подкатила к горлу, но он просто поправил галстук, и твердым шагом направился к дверям. Помнится, в свое время, обдолбавшийся в хлам Тревор вещал о том, что на его похоронах будет только Майкл, Брэд и Лестер. Как оказалось, этот придурок сильно ошибался. В белом зале, залитом светом электрических факелов, народу было гораздо больше, чем Таунли мог себе представить. Бедняжка Трейси, утирала лицо платком. О смерти Филипса мать предусмотрительно сообщила ей уже после дня рождения, умело найдя причину, почему они не смогли устроить ей вечеринку на острове. Лицо девушки, когда она увидела тело, лежащее в специальном гробу, и упакованное в самый дорогой и пафосный похоронный костюм, так ненавидимый покойником при жизни, нельзя было описать словами. Для нее Тревор никогда не был «вторым папой». Он всегда был номером один: сильным, надежным, веселым и любимым. Именно она тяжелее всего переживала их переезд и исчезновение Филипса из поля зрения и именно она сильнее всех радовалась его возвращению. И вид ее слез, капающих на слишком умиротворенное лицо бывшего владельца ТФinc. навсегда останется в памяти Майкла Там же стояли и Джимми с Амандой, и Шеф с Франклином. Уэйд тихо рыдал, уткнувшись в плечо Рональду Джековски, впервые в жизни слишком трезво осознавая, что такое смерть. Мрачный Лестер как-то неловко похлопывал по плечу убитую горем Патрицию. Были и еще какие-то люди, которых лично Майкл видел впервые. Но среди них очень сильно выделялась женщина в ярком леопардовом трико, с холодным взглядом древней рептилии. Она с ледяной отстраненностью наблюдала за происходящим, а потом тихонько исчезла за дверью. И, возможно, только Майкл заметил слезы, застывшие в ее глазах. Кирин, дослушав заунывную церковную речь, подошла ближе, порывисто вкладывая в руки покойнику букетик прекрасных голубых фиалок. Брюнету незамедлительно захотелось выбросить эту мерзость в мусорку. Надо же, фиалки, какая же это мразотно-ироничная ситуация. Трепетные бутоны, тонкие стебли, и пять нежных, голубых лепестков. Любит. Не любит. Любит. Не любит. Любит. Аманда не раз говорила мужу, что его ощущение романтики и вообще понятие о высоких материях застряли где-то в сраке гиббона, но никогда в жизни сука судьба не поступала с ним так жестоко. Не тыкала мордой в собственные чувства сухой выпиской от патологоанатома. «…Отторгшиеся корни паразитического растения перекрыли дыхательные пути и привели к удушью…» Тревор должен был выздороветь… Но умер, беспомощно задыхаясь в течении четырех часов, ведь комок был пористым, и часть кислорода все же проникала в измученные легкие. По крайней мере так говорил молодой врач, вручая мистеру де Санте документы. Он все доходчиво объяснил мрачному клиенту, забыв рассказать о том, как ему теперь жить с полученными знаниями. И в пору было выть от безысходности, но он только в последний раз взглянул на лицо человека, которого, оказывается, любил и оставив на бледной щеке целомудренный поцелуй пулей вылетел из зала. Сил сдерживать злые слезы уже не оставалось. А видеть, как языки пламени начинают облизывать полированные стенки гроба — было вообще за гранью его возможностей. И вот теперь, хмурый мужчина в черном костюме вручал ему резную урну с прахом. Скомкано поблагодарив работника крематория, Майкл вернулся в машину, сжимая в холодных ладонях неприятную ношу. Ему оставалось посетить еще одно место. Машина утробно заворчала, слушая как шуршит под колесами полотно асфальта. Кокаин с интересом обнюхивал мраморную урну, пытаясь лизнуть каменные стенки или, на крайний случай, потрогать ее лапой. Когда, спустя пару часов, автомобиль остановился, пес с радостным лаем вылетел из салона, пытаясь быстрее пометить как можно больше кустов, что лежали в поле зрения. Они приехали на высокую скалу, чей острый мыс разрезал океанские волны, темной неприступной громадой возвышаясь над трепетной лазурной гладью. Природа дышала истомой, а воздух полнился сладким запахом мелких диких цветов. Чайки тянули свои резкие, горестные песни, то падая к самой воде, впитывая россыпь искристых брызг, то снова взлетали к солнцу, что нежило землю в своих ласковых объятьях и заставляло полыхать золотым огнем город из стекла и бетона, что виднелся далеко за холмами. Майкл подошел к краю, чувствуя, как осыпается под ногами мягкая почва. В один момент, он уже представил, как его тело, потерявшее равновесие, летит навстречу скалам, что притаились внизу, укрытые тонкой пеленой прибоя. Но наваждение быстро спало. Нет, для самоубийства Таунли слишком любил себя и слишком боялся смерти. Он знал, что как бы ему не было больно сейчас, он надет в себе силы жить дальше. Будет снимать кино, спорить с женой, решать свои и чужие проблемы. Он даже заново научится улыбаться прохожим. Но не сейчас. Сейчас, вглядываясь в тонкую полоску горизонта, выискивая глазами тот самый кусочек суши, что за каких-то неполных два месяца перевернул его уютный размеренный мирок с ног на голову. Он не вернется туда. Слишком уж болезненные воспоминания вызывал этот дом, что еще недавно казался оплотом перманентного спокойствия. Постоянно казалось, что Филипс еще жив. Что сейчас он ввалится на кухню, преследуемый своей лаящей дворнягой, пытаясь одновременно пить пиво и балансировать пакетом с продуктами. Что на кухне снова будет что-то готовится, будет орать радио, настроенное на любимую волну наркомана, что… он не будет бездвижно лежать на полу, неестественно бледный. Мужчина тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями. Он быстро открутил крышку и резким движением высыпал ее содержимое. Пепел взлетел, подхваченный порывом ветра, взвивался все выше. И это была свобода, такая, какую и любил Тревор. « — Сгореть бы, Майк, чтоб прах разлетелся по земле. Стать бы почвой под ногами, частью морского дна, скрипнуть горькой песчинкой на зубах у мрази политика. Ты слушаешь? Ну да… Уснул…» — Прощай, Тревор Филипс. Дождись меня. Надеюсь в Аду не случится революции с твоим приходом. Брюнет брел к машине, горько осознавая, что легче ему станет гораздо, гораздо позже. Когда мысль о том, что он бездарно просрал свое счастье как-то уляжется в голове, переставая острыми гранями задевать струны сознания. А пока… Он прекрасно знал, что стоит ему коснуться головой подушки как… Мужчина жмурится от яркого солнца, что жидким золотом заливает спальню. Он так спокоен, будто все внутренние войны, все неразрешенные дилеммы разом испарились… *** У ног он жался, жалкий грязный пес, Смотрел на мир озлобленно, нелепо. Куда не надо тыкал мокрый нос, Руке дающей повинуясь слепо. Он с яростью мог грызть моих врагов, А мог уснуть, к ступням прижавшись жарко. Мне потакать во всем он был готов, Срываясь в бой, неистово и ярко. И, вроде, брось. Кому собачья жизнь, Могла быть интересна в этом мире? Так думал я, не зная что сплелись, Дороги наши, как ни чьи другие. Ты вынес все, предательство и ложь, Ты сеял страх и боль, бесчинства повсеместно. Шептали демоны при встрече — Уничтожь! И это было б абсолютно честно. Но ты всех удивил, восторгом карих глаз, И тяфканьем, пусть гневным, но радушным. А куцый хвост пустился снова в пляс, И мне от чувств твоих так горячо и душно. И видел я в тебе теперь не злость, Не ярость обрученую с безумием. Там боль утрат, печаль, обиды горсть, И мрачный сарказм на пару с остроумием. Я поздно понял все… Прости меня! Я поздно разглядел в собаке душу. Ты был открыт для всех, эмоций не тая, А я же, как обычно, все разрушил. И, почему-то, деньги, статус, власть, Казались мне важней собачьего восторга. Как поздно поселилась в сердце страсть, И от нее так муторно и колко. Позволь, пожалуйста, у ног твоих, Свернуться и уснуть в закате века. Коснуться губ, навек увы немых, Мой верный пес, что чище человека.