Шива

I На следующий день раны всегда болят сильнее, чем в момент получения. Наверное сказывается отсутствие адреналина. У Крота уже к ночи болело все так, что наемник не мог даже пошевелиться. Врачи, заделавшие и зашившие его раны, были в ужасе. Полицейские тоже. Сам Кристоф прикидывался жертвой маньяка и ловил особое мазохистское удовольствие, думая о том, откуда у него на самом деле все эти порезы, в то время как воображаемый маньяк обрастал новыми подробностями и имел некоторую визуальную схожесть со спонсором Крота. По его показаниям, Кристоф лишь чудом вызвал «скорую», приехавшую во время, как раз в тот момент, когда напавший собирался изнасиловать его. Все верили в эту бредовую историю, и никто даже не догадывался о том, как веселила Крота суета копов и врачей. Около полудня заявился и сам спонсор с веником. — Господи, мальчик мой, — говорил он. — Кто мог с тобой такое сделать?.. Это моя вина — сокрушенно шептал спонсор. — Я уверен, что это сделал кто-то из моих врагов. Прости меня. Я узнаю, кто сделал это с тобой. Обещаю. Крот слушал его и молчал, только отдернул руку, когда спонсор попытался прикоснуться. Сейчас тот корчил из себя влюбленного и обеспокоенного идиота, хотя Крот знал, что просто он не хочет трахать кусок разделанного мяса. Крот не слушал его, вспоминая все, через что ему пришлось пройти рядом с этим человеком и сейчас, будто очнувшись ото сна, не понимал, как мог позволять с собой такое делать. — Кристоф, ты злишься? Крот медленно поворачивает голову и поднимает руку, согнув все пальцы, кроме среднего. — Иди на хуй. — Что? — лицо спонсора вытягивается. — Я говор’ю, иди на хуй. — спокойно повторяет Крот, опуская руку. Богатый ублюдок, кажется, просто не верит в наглость Кристофа. Он плохо понимает, что происходит, но его чувство собственной важности не позволяет ему просто выполнить просьбу Крота. — Да как ты смеешь? Кому ты еще кроме меня будешь нужен?! Крот молчит, и спонсор бесится еще больше. Он кричит и жестикулирует. Его лицо побагровело, а на лбу проступает пот. Забавно, но все оскорбления проходят мимо Крота, никак не вызывая ассоциаций с собой. Впервые за пару лет Крот вдруг ощущает себя чистым, совершенно не описываемым такими словами как «потаскуха» и «дешевка». — Меня не интересует твое мнение. Как только тебя выпишут, я заберу тебя и ты больше не будешь шляться по улицам без моего ведома. Ясно?! Крот снова смотрит на спонсора и отчетливо повторяет в третий раз: — Иди на хуй. Спонсор вскакивает со стула и сжимает руки в маленькие, смешные кулаки. — Ты об этом еще пожалеешь! — кричит он, и Крот ощущает капельку слюней, упавшую на руку. — Я проучу тебя, когда ты вернешься! Ты у меня еще прощения выпрашивать будешь! Наемник устало вздыхает и говорит в последний раз: — Ты еще не понял? Иди-ты-на-хуй. — Последнее предложение он разжевывает по слогам. И в этот раз спонсор, кажется, понимает и, влепив Кроту пощечину, уходит. Боль совсем мимолетная. Наемник чувствует за собой маленькую победу. II Грегори застегивает рубашку, пытаясь вспомнить, сколько же ей лет и сколько из них она пролежала в пакете на антресолях. Цвет, кажется, за годы стал глубже, приятнее. Или Грегори просто от него отвык. Цвет чуть ярче персикового, но все же сдержаннее апельсинового. На рубашке не хватало двух пуговиц, потому Грегори пришлось отпороть все и сходить в швейный магазин за новыми, ведь он не мог допустить того, чтобы его одежда была неидеальной. Сейчас все, кажется, готово. Брюки выглажены, ботинки начищены, волосы уложены, а в старом кожаном кейсе, так же найденном на антресолях, документы, несколько пар носков и нижнего белья, и деньги, те, что он откладывал с каждой зарплаты на покупку квартиры. Грегори не сомневается в правильности своих действий, только застегивает рубашку, в тот момент, когда невысокая брюнетка входит в комнату. — Грегори… — она осекается, увидев его, затем спрашивает. — Это новая рубашка? — Нет, — блондин застегивает последнюю пуговицу. — Старая. — Странно… никогда ее не видела, — невеста подходит ближе, чтобы рассмотреть Грегори. А тот затягивает ремень потуже и пристально глядит в зеркало. — Потому что я ее не надевал, — говорит он, накидывая на шею галстук. Невеста молчит, смотрит, как жених его завязывает. Наверное, поняла что-то. Или, напротив, не поняла ничего. Последнее время Грегори всегда был таким тихим, скромным и сдержанным, потому для него довольно странно выряжаться, будто на праздник. — Ты куда-то собираешься? — Да… — отзывается блондин, выходя в коридор. Девушка торопится за ним. — Куда? — По делам. Грегори уже сидит на табуретке, натягивая ботинки, тоже одни из старых. Он не носил их столько лет и уже представляет, как натрет мозоли через первые же сто метров. Его ноги явно отвыкли от элегантной обуви. — Скоро вернешься? — невеста подпирает стену плечом. А Грегори снова смотрит в зеркало. В отражении не тот привычный клерк, а человек, причем давно забытый, как будто бы так же, как и вся его одежда, вытащенный с антресолей. Кажется, именно этот человек кричал «Viva la Resistance!», именно он засыпал каждый день с мыслью о том, что этот вечер может быть последним. Хотя сегодняшний день на его календаре становится первым. — Не знаю… — Грегори мысленно проверяет, не забыл ли он что, — но думаю, что уже никогда.