Благословите

Мама Антона была дамой религиозной. Ну как религиозной? Серединка на половинку, если подумать. Как и большинство женщин ее возраста, одновременно и стучащих по дереву, и крестящихся при всяческих неприятностях, а в церковь заходящих в трех случаях: на Рождество, на Пасху или при возникновении серьезных проблем. А в спальне у нее висела пара покоцанных образков с изображениями святых, имен которых она даже не знала. Стоит ли говорить, что посты мадам Шастун не соблюдала, зато раз в год с воодушевлением пекла куличи и красила яйца десятками? — Антош, по дороге зайди в церковь, купи мне пару свечей. — А у нас что, отключение света планируется? — Антон, — губы мамы сжались в тонкую полоску. — Тебе что, сложно? Тетя Таня сильно болеет, я хотела за здравие помолиться. — Прости, мам, — Антон устало вздохнул. — Несложно. Но если выбирать между молитвами и антибиотиками, я выберу все же второе. — Ну я же не врач. А я только так и могу помочь. — Ага, бормотанием перед иконами, — проворчал Антон себе под нос. — Ладно, извини. Схожу, конечно. Пойду я. Пока. Он подхватил ветровку с вешалки и рванул к другу Димке, к которому и так уже опаздывал, впрочем, как и почти всегда в своей жизни. В белую с золочеными куполами церковь, находящуюся в паре кварталов от дома, он решил забежать уже на обратном пути, потому что у друга обещался быть еще час назад, а педантичный Димка неслабо так психовал из-за шастуновского раздолбайства. В конце концов, время было не позднее, и Антон, конечно же, успеет. Антон, конечно же, не успел. Проготовившись к зачету по экономике каких-то часа полтора, они еще три часа самозабвенно рубились в ФИФА-17, полностью забыв и о времени, и о том, что в прошлый раз они чуть ли не на крови торжественно клялись не задротить в приставку хотя бы накануне грозящих отчислением событий. — Бли-и-ин, — раздосадовано протянул Антон, выглянув в окно. — Темнеет уже. От тебя еще херачить через весь город. Пока приеду, часов девять уже будет. — А у тебя что, — удивился Дима, — дома комендантский час, что ли? — Да я матери в церковную лавку обещал за свечками зайти. — А что, что-то случилось? — Дима, как и подавляющее число знакомых Антона был убежден, что порог храма стоит переступать, только если в жизни наступает тотальный и всесторонний пиздец. — Ничего серьезного, — Антон махнул рукой. — Просто заскок. А когда я приеду, там уже точно все закроется. — Так ты в нашу сходи. Ну, в ту, через дорогу. — В заброшенную, что ли? — Так она не заброшена уже. Месяц как открыта вроде. Я колокольный звон по вечерам слышу. — Ага, попробую, — и, не желая расстраивать маму, Антон наскоро попрощался с другом и отправился в маленькую неказистую церквушку в надежде урвать-таки себе несколько злополучных свечек. В вечерних сумерках он заметил, что в старой церкви горит свет — уже неплохо. Что ж, Антон искренне понадеялся, что хоть абы какой магазинчик там имеется. Оглядевшись по сторонам и искренне пожелав казаться как можно более незаметным — в подобных местах Антон всегда чувствовал себя неловко — он толкнул дверь и полной грудью вдохнул сладковатый, напоенный ладаном воздух. Войдя внутрь, Антон оказался в неком подобии фойе (кажется, у церковников для обозначения этого места существует определенный термин, но Антон мысленно обозвал это помещение предбанником), где в углу кучковались банки с краской, стояла стремянка, а пол был немного заляпан известкой. Полноценного магазинчика здесь не наблюдалось, зато имелся небольшой прилавок со всяческой околорелигиозной ерундой. Бабушка-Божий-Одуванчик в батистовом платочке, скучавшая за этим прилавком в одиночестве, имелась тоже. Антон сделал шаг и замер, непроизвольно прислушиваясь к звукам, доносящимся из резного дверного проема в противоположной стене. Кажется, в церкви еще не закончилась вечерняя служба, и Антон, сам того не желая, залип, услышав приятный баритон священника, которому вторил слабенький нестройный хор женских голосов. Красивый баритон, с таким бы на сцене выступать. Антон отмер и наконец обратил свое внимание на бабушку в платочке, скользнувшую недоброжелательным взглядом по его кольцам и браслетам. Эх, ну да, в церковь так не ходят, но предварительно рассовать свои побрякушки по карманам Антон как-то не догадался. Он поковырял носком кеда пол и тихонько озвучил цель своего визита. — Спаси вас Господи, — проговорила бабушка, протягивая Антону затребованные свечки. — Эм, ну да. То есть спасибо, — Антон всегда тушевался, услышав от верующих что-то подобное. Голос священника затих, и его сменил другой, женский, монотонно бубнящий что-то, чего неискушенному Антону было не разобрать. Антон уже собрался уходить, как услышал шаги за спиной, такие громкие на плиточном полу. В дверном проеме показался священник, окинул быстрым взглядом бабушку и ее прилавок, с ноткой заинтересованности оглядел Антона и прошествовал через предбанник в соседнее помещение. А Антон умер. Вот так просто. Замер соляным столпом и отключился. Клиническая смерть в миниатюре, незаметная для остальных. Антону порой доводилось слышать романтические бредни и про любовь с первого взгляда, и про персональный идеал для каждого конкретного человека, и он, возможно, даже верил в подобное, но был уверен, что такие случаи так же редки, как и молния, пять раз ударившая в одну воронку. А она ударила. Прямо в Антона. И он стоял теперь оглушенный, а лицо священника намертво, извращенной татуировкой въедалось в радужки его глаз. Антон нечасто встречал в своей жизни представителей духовенства, и этот беспардонно разрушал все шаблоны. У него не было длинных волос, собранных в куцый хвост, огромной бороды лопатой и живота, на котором почти горизонтально лежал бы крест. Да такие красивые люди просто не имеют права носить священническую рясу! У него были очень темные короткие волосы с легкомысленно падающей на глаза челкой, аккуратно подстриженная борода и глаза настолько чистого синего цвета, что Антон успел поразиться, несмотря и на разделявшее их расстояние, и на то, что в его лицо глядел всего каких-нибудь пару секунд. Даже громоздкое расшитое священническое облачение, которое Антону всегда казалось нелепым маскарадным костюмом, каким-то странным образом ему шло. Антон моргнул и вернулся в реальность. А священник уже шел обратно с огромным подсвечником в руках. Он вошел в дверной проем, и через минуту до Антона вновь донесся его бархатный напевный голос. — Ааа… — Антон тряхнул головой и медленно, будто двигаясь под толщей воды, обернулся к бабульке-продавщице, которая уже смотрела на него с долей подозрительности. — А как зовут священника? — Батюшку? — переспросила бабушка, и лицо ее посветлело. — Отец Арсений. Он теперь постоянно тут служит. — Я это… — Антон переступил с ноги на ногу и нерешительно поднял глаза. — А когда он тут… то есть когда у вас проходят службы? За следующие десять минут Антон узнал от словоохотливой бабульки все, что нужно, и даже то, что совсем никуда ему не уперлось: бабушка тараторила о распрекрасности нового батюшки, перечисляла все планируемые храмовые мероприятия и праздники на ближайшее тысячелетие, говорила о церковных традициях и напоследок всунула Антону в руки распечатку с подробным перечнем ближайших богослужений. Антон сдавленно поблагодарил и позорно сбежал, сжимая в руках заветный листочек, несмотря на то, что остаться безумно хотелось: на сегодня с него хватит, сегодня и так уже было слишком. Он должен был привести мысли в порядок и смириться с тем, что его настолько выбил из колеи один лишь взгляд незнакомого священника.