Благословите

Это чем-то напоминало войну. Ушедший в глухую оборону, но не сдававший ни пяди своих убеждений Антон и неустанно нападавший своей псевдопомощью отец Арсений. Он ведь чувствовал вину за то, что Антон в него втрескался, можно умереть от смеха! Так что спасение Антона от этого «душевного недуга» стало для него задачей номер один. Антон же появлялся в храме с тем же постоянством, хотя уже и не подходил к отцу Арсению первым, стоял у дальней стены, сверлил взглядом, вот он, мол, я, все еще здесь, никуда не ушел, все еще хочу быть рядом. Теперь отец Арсений сам подходил к нему с каждый раз новым «гениальным» решением их проблемы. Он подсовывал Антону книги и статьи на тему гомосексуализма и борьбы с ним, как с богомерзким отклонением. Он пытался отправить его в другой храм, к «замечательному священнику, который наверняка найдет нужные слова и убедит тебя». Он даже пытался посводничать и познакомить его с «хорошей верующей девушкой, которая тебе обязательно понравится». Было видно, что отец Арсений выбивается из сил, выматывается в поисках способа спасения Антоновой души. Он похудел так, как если бы держал самый строгий пост, а темные круги под глазами вызывали подозрения, не попивает ли он от безысходности втихаря церковный кагор. — Почему бы вам просто не прогнать меня? — спросил однажды Антон, видя, как в синих глазах при одном лишь взгляде на него разливается целый океан боли, сострадания и вины. Антон видел, да. Но оставить священника в покое было выше его сил. Но что бы он делал, если бы тот всего лишь сказал: «Не приходи больше»? — Это храм, Антон. Это не мой дом, это дом Божий. Сюда может прийти каждый. Я ведь никогда не перестану надеяться, что ты найдешь здесь веру. И я никогда не смогу тебя прогнать. — Но вам бы хотелось? — Что ты, конечно, нет, — отец Арсений вымученно улыбнулся. — Я всегда рад тебя видеть, просто… просто я уже не знаю, чем тебе можно помочь. — Себе помогите, — священника хотелось схватить за грудки и трясти, трясти, как грушу, пока из его головы не вылетят все предрассудки. — Вы не любите меня или боитесь любить? — Я люблю тебя, Антон, — спокойно ответил отец Арсений. — Но только любовь мы с тобой понимаем совершенно по-разному. Этим все и заканчивалось. Полные горечи фразы, нелепые попытки спасения от отца Арсения и мрачный сарказм от Антона. Поэтому когда после службы отец Арсений в очередной раз его окликнул, Антон решил, что тот снова разработал план спасения его заблудшей души. — Антон, — тихо сказал он, опуская глаза как-то стыдливо. — Я хотел бы попрощаться. — Что ж, до свидания. — Нет, ты не понял, — проговорил отец Арсений, все еще рассматривая носки собственных ботинок. — Недавно я подавал прошение, и сегодня его одобрили. Я возвращаюсь в монастырь. В голове снова зазвонили церковные колокола. Только теперь таким набатом, что захотелось закрыть уши руками. — Вот как, — прошептал Антон. — В монастырь. — Я желаю тебе счастья, — сказал отец Арсений, поднимая наконец глаза. — Надеюсь, ты вскоре все же сможешь принять истину. Ты молод, перед тобой множество дорог. Выбери верную. — Вот как, — вновь произнес Антон. — Сбегаете значит? Отец Арсений мотнул головой. — Если меня не будет рядом, тебе станет легче. Твоя увлеченность пройдет, и, возможно, глаза откроются для чего-то более важного. — Сбегаете, — упрямо повторил Антон. — Это единственный способ спасти тебя, который я вижу. Я буду молиться за тебя. — Молиться? — Антон усмехнулся. Он прислушался к себе. Было не грустно. Не плохо. Было просто никак. — Долго будете молиться? До самой смерти? — И после смерти, — серьезно ответил отец Арсений. — Что ж, удачи. — Прощай, Антон. Будь счастлив. — Ну прощайте. Бон вояж, — Антон выдохнул и сложил ладони ковшиком. — Благословите, отец Арсений. Священник молча смотрел на него, не отрываясь, несколько секунд, но потом все же перекрестил и впервые положил свою руку прямо в сложенные Антоновы ладони. — Прощайте, — вновь прошептал Антон, целуя его запястье. — Прощайте. Глаза отца Арсения блеснули, он развернулся и, не сказав больше ни слова, ушел. Антон ушел тоже. Что ему там теперь было делать? Дома было тихо. Мать была, кажется, у подруги, отец — на смене. Слишком тихо. Хотелось быть маленьким. Чтобы самая большая беда — разодранная коленка. Чтобы в коридоре стоял велосипед, а мама зашивала твои штаны, добродушно ворча за неаккуратность. А сам ты вертишься на кухне, зная, что в духовке доходит яблочный пирог, и первый кусок — конечно же, тебе, а как же иначе? Антон осел на пол и закурил. От звука щелчка зажигалки почти заложило уши. Не желая больше терпеть пытку тишиной, он схватил пульт и ткнул наугад пару кнопок. Включился какой-то музыкальный канал, где неизвестные Антону музыканты исполняли что-то рок-н-ролльно-блюзовое. Нет различий между новым и старым, Ничто не изменит течение лет. Джон Леннон берет гитару. Марк-Дэвид Чепмен берет пистолет. Антон засмеялся. «Вы определенно проебались с вашим планом моего спасения, отец Арсений. Все же Чепмена во мне гораздо больше, чем Леннона». «Перед тобой множество дорог», — сказал ему отец Арсений. Антон стряхнул пепел на ковер и снова засмеялся. Дорог действительно множество. Он живет на восьмом этаже в квартире с незастекленным балконом, ретроград-отец предпочитает опасную бритву столь популярным сегодня «Браунам» и «Жилеттам», а всего в двух шагах живет бабушка, которая хранит в шкафчике в ванной рецептурный клофелин. Жаль только, сам Антон не хранит, подобно Марку-Дэвиду, в своей комнате револьвер. Потому что он предпочел бы именно застрелиться. Стрелять в сердце. Все беды от сердца.