Благословите

В груди тикала бомба с часовым механизмом, отсчитывая дни, часы и минуты до признания. И режь — не режь провода, вызывай саперов, все одно: рванет и даже пыли от Антона не оставит. Тик-так, тик-так, тик-так… Молчать о том, что грызет изнутри, туманит мозг, но является сейчас самым важным в жизни, Антон больше не чувствовал ни сил, ни желания. Неизвестность — вот что самое жуткое. И не то чтобы Антон очень уж верил во взаимность своих чувств, но взгляды отца Арсения, изредка замиравшие на его лице, давали Антону повод к надежде. Хотя не к надежде даже, а к ее тени, легкому касанию. Но много ли нужно, чтобы убедить себя, что не все так безнадежно? Сказать — а дальше и умирать не страшно. Тик-так, тик-так… Страшно не умирать, а натолкнуться на отвращение и лед во взгляде. Убейте лучше. Тик-так… Когда Антон сидел в хвосте небольшой очереди на исповедь, ожидая в предбаннике, в голове было почти пусто. И только навязчивое тиканье не отпускало, вызывая головную боль и дурноту. Хотелось покурить, выпить и с кем-нибудь подраться, чтобы сбросить уже это напряжение, давившее на его плечи сотнями атмосфер. Очередь редела. Из основного помещения вышла девушка, и бабулька, сидевшая в очереди перед Антоном и тихонько бубнившая молитвы, вошла внутрь. Девушка двинулась в сторону вешалок с одеждой, всхлипнула и утерла заплаканные глаза платочком. Ах да, опять эта умница-красавица-отличница Даша! Ревет она! Драма у нее, ну вы только посмотрите! — И что же у нас произошло такого страшного? — не сдержался Антон. От нервного напряжения он готов был броситься на любого. — Совесть заела? Неужели в пост шоколадную конфетку сожрала? Девушка обернулась, взглянула на него глазами несправедливо ударенной собаки, в очередной раз всхлипнула и молча пошла дальше. Антон со стоном упал лицом на собственные сложенные на коленях чуть дрожащие руки. Да что ж он за урод-то такой! — Эй, постой! — крикнул он, вскакивая. — Прости, я не хотел. Я просто нервничаю, понимаешь? Прости, я не знаю, зачем так сказал. Я… я… «Вот сейчас она меня и пошлет». — О, — Даша остановилась. Обида в ее глазах тут же сменилась сопереживанием. — Понимаю. Порой бывает сложно. «Ты нормальная?» — Ты ведь Антон, верно? — спросила она и подошла ближе, глядя в глаза все с тем же невозможным сочувствием. Он кивнул. — Не стоит бояться. Ты пришел, и это правильно. Ты молодец. Ты на верном пути, поверь. «Как будто я школьница, которая приперлась в бордель девственность продавать. Она бы мне еще подбухнуть для храбрости предложила». — Тебя никто не осудит, — Даша поднялась на носочки и осторожно погладила его напряженные плечи. — Что бы ты ни сделал, Бог — всепрощающий, понимаешь? Антону крайне иррационально захотелось ее ударить. Просто потому что сейчас она, сама того не зная, сказала: «Не неси свою грязь туда, где все верят в хорошее. Забери свою ложь и вали к черту отсюда». Потому что именно сейчас Антону в очередной раз стало мерзко строить из себя ищущего Бога и веры человека. По счастью, вышла бабушка, стало быть, подошла его очередь, и уже не было времени выслушивать ненужные слова поддержки. Антон вошел в основное помещение храма, в котором сейчас не было никого, кроме отца Арсения. Тихо, звеняще тихо. Лишь едва слышное потрескивание свечей да гулкие шаги самого Антона. — Антон, — выдохнул отец Арсений, и в глазах его отразилось столько радости и волнения, что захотелось немедленно его поцеловать. — Ты решился. Антон молча встал рядом. Хотелось взять его за руку, чтобы успокоиться. — Я… я не знаю, с чего начать. — С чего хочешь. Можешь начать с главного, так проще. — Я влюбился. — Вот как, — прошептал священник, и уголок его губ странно дернулся. — Влюбился. — Влюбился. Сильно, безумно, так, что знаете, сразу понятно: навсегда. Все мысли об этом, я как будто даже дышать могу с трудом, когда мы не рядом. — Но почему же ты решил, что стоит в этом покаяться? Разве любить плохо? Или ты считаешь, что не должен любить эту девушку? — Я не думаю, что у меня есть шансы на взаимность. И это не девушка. — Любовь прекрасна, даже если она невзаимна. Если это настоящая любовь, конечно… Что? — отец Арсений слегка побледнел. — Не девушка? Ты хочешь сказать, что это… мужчина? — Вы догадливы, — Антон усмехнулся. — Все еще считаете, что моя любовь прекрасна? — Любовь прекрасна, — кивнул отец Арсений. — Вот только то, что у тебя — не любовь. Страсть, увлечение. Считай это испытанием или наказанием за что-то. Попроси у Бога прощения за свои желания, и он тебя обязательно помилует и вернет на истинный путь. Антон оглянулся на церковные свечи. Как же хотелось быть маленькой букашкой и сгореть в пламени одной из них, как на погребальном костре. — Просить прощения? — он снова взглянул на священника. — За что? За то, что влюбился? Кому я сделал плохо? За это мне Его прощение не требуется. Я хочу быть с тем, кого люблю, и не вижу в этом ничего ужасного. — Тогда почему же тебе так тяжело, Антон? — Только потому, что боюсь признаться и получить по роже. — Так, — священник задумчиво провел пальцами по губам. — Так. Там на исповедь еще есть кто-нибудь? — Что? Нет, я последний. — Тогда пойдем отсюда, — он вздохнул. — Рано тебе исповедоваться, ты ведь не каешься ни в чем. А главное в исповеди — покаяние. Но помощь тебе нужна. Идем в мой кабинет. Если хочешь, говорить будем хоть до утра. «О чем тут говорить? — думал Антон, шагая за ним, как на эшафот. — Самое главное вы и так сказали». — Так что же, — продолжил отец Арсений, заведя Антона в свой тесный кабинетик, — ты действительно уверен, что полюбил мужчину? — Уверен. — Что же ты чувствуешь? Чего хочешь? — Я чувствую, что это сильнее меня в миллион раз. Хочу быть постоянно рядом с ним, целовать его, слышать голос. Хочу, чтобы он понял меня, чтобы отбросил свои идиотские предрассудки и начал просто жить. Антон сжал зубы. Все однозначно катилось к чертям. — Ну вот, видишь. Страсть, одержимость. Ты ни слова не сказал о том, что хочешь счастья, покоя для любимого человека. Ты не хочешь бескорыстно отдавать, Антон. Ты хочешь только брать. Где здесь любовь? — Называйте как хотите. — К тому же, ты ведь до сих пор не признался ему, так? Значит ты и сам осознаешь неправильность своего влечения. — Я ему не признавался, только потому что понимал, что он начнет читать мне лекцию о том, что мои чувства греховны, и что нужно у Боженьки прощения просить! Отец Арсений замер, глядя на него во все глаза. Не глупый же он, не мог не понять! Смотреть на него в этот момент было почти физически больно, но Антон почему-то понимал: отведешь взгляд — и все, конец. И случится что-то страшное: не то поцелует, не то голову раскроит. Но отец Арсений лишь медленно осел прямо на пол и уткнулся лбом в колени. — Знаешь, — заговорил он после долгого молчания, горько усмехнувшись. — Мой духовный наставник, отец Александр — из Троице-Сергиевой, между прочим — мудрейший, кстати, был человек, сказал мне как-то: «Нельзя тебе, Арсений, в священники. Слишком уж ты смазливый. Прихожанки будут на тебя таращиться да думать не о том». А я вот не послушался, дурак. Хотя к подобному меня точно не готовили. Он снова замолчал, разглядывая свои руки. Антон же нелепо топтался рядом и больше всего на свете мечтал сдохнуть. — Вы меня ненавидите? — тихо спросил он, сглатывая колючий комок в горле. — Ненавижу? — вскинулся священник. — Что ты, конечно, нет! Я никогда не стану ненавидеть тебя, что бы ты ни сделал. Но грех — это болезнь души, а я очень хочу, чтобы твоя душа была здорова. И больно осознавать, что я — причина. — Вот, значит, все, что вы чувствуете ко мне? Жалость? Как к ущербному? — Антон, Господь создал мужчину для женщины, а женщину для мужчины. Содомия же — это извращение божественного замысла. Борись с этим. Прими это влечение как испытание. Люди порой приходят к вере через страдания и лишения. Может быть, это твой путь. — Вопрос был не в этом. — Прости? — Я спросил, что чувствуете вы. — Это совершенно неважно, — отец Арсений встал и начал нервно мерять шагами комнату. — Но я очень хочу, чтобы ты справился с этим. — Почему? Потому что Богу это не понравится? — Да. Подумай Антон, что важнее: мимолетная пародия на счастье с разочарованием и вечными муками в итоге или борьба с грехом и бесконечное блаженство единения со своим создателем в конце? — Так вот оно что? — Антон злился все больше. — Вы просто боитесь, что вас накажут, если вы что-то сделаете не так? — Я не за себя боюсь, — отец Арсений чуть подался ближе, будто хотел взять Антона за руку, но в последний момент передумал и вновь отступил назад. — Антон, я хочу, чтобы ты был счастлив. Я умереть готов, чтобы ты был счастлив. Но не иллюзорным мимолетным счастьем, а настоящим, вечным. Я до конца готов бороться за твою душу, если ты только позволишь. Антон почувствовал усталость. Усталость и опустошение. Как же сражаться с этой слепой верой? — Вы можете хоть на минуту представить, что нет никакой души, нет никакой вечности? Хоть на минуту разделить себя и свою веру? Вы не думаете, что, возможно, лишаете себя чего-то важного в жизни? — Я священник, Антон. Вера и есть для меня самое важное в жизни. — Прожить жизнь, полную лишений, веры во всякую чушь и обцеловывания икон, и умереть в надежде на то, что Бог погладит за это по головке? Да нет ничего! И не будет! — То есть за все то время, что ты бывал здесь, мне не удалось убедить тебя? — Антон лишь мотнул головой, а отец Арсений выдохнул сквозь зубы и закрыл лицо руками. — Значит я на редкость хреновый проповедник. — Если бы не ваши иллюзии, все было бы хорошо. — Антон! — не выдержал и закричал священник. — Это не иллюзии! Это истина! Самое важное, что может быть у человека. — Важнее меня? — Да. Слово упало камнем в пропасть, и Антон на миг зажмурился. — И все же я буду бороться за вас. — И я за тебя, — отозвался отец Арсений. — До конца буду бороться за твою душу.