Саванна

Чёрные солёные воды, накрывшие его занемевшее тело с головой, не имели ни дна, ни края. Они были вязкие, слишком вязкие для болотных топей, они были липкие, точно смола, и, несколько раз отчаянно дёрнувшись, он наконец перестал им сопротивляться. Это всё равно было неизбежно. Всё его тело не подчинялось ему, сжатое будто бы в чьих-то мощных тисках, а горло постепенно наполнялось этой вязкой горячей смолой. Он застывал, обездвиженный, точно стрекоза в янтаре, постепенно чувствуя, как заполняет его изнутри через рот, ноздри и уши удушливая чернота, и всё же, как бы странно это ни казалось, на границе смерти он неизменно слышал чей-то осипший, исступлённый крик. Громогласный вой сирен. Отвратительный металлический лязг. Это никак не вязалось с осмысленным спокойствием, что испытывал он во время удушья. Во сне он, как и всегда, тонул. — Дули, еб твою мать, не делай вид, что не видишь меня! — голос раздался так резко и близко, что Джеймса неприятно передёрнуло. Наваждение спало, ложка, наполненная землянисто-серой похлёбкой, звонко шмякнулась о стол, рассыпая по его одежде и лицу тёплые брызги. Он вновь вернулся в реальность. Рядом с ним сидел какой-то насупленный бородатый детина, угрожающе демонстрировавший своему горе-знакомому внушительный кулак. — Да чего ты орёшь, как резаный? Принёс я твои деньги, принёс. На. Крупная ладонь с мятой двадцаткой шлёпнулась на стол с такой силой, что подскочила тарелка не только детины, но и Флинтова тоже. Оцепенение, задержавшее его на какое-то время в воспоминаниях о сегодняшнем сне, наконец развеялось полностью. Он встряхнул головой и перевёл на шумных соседей неприязненный взгляд, однако те этого вроде бы совсем не заметили. Моряки, вернувшиеся с утренней вылазки, как и всегда сбились в небольшую стайку под хлипкой сенью одного старого судового контейнера. В феврале, на закате зимы, особенно долго не поплаваешь; сегодня, однако, разведывательный выход в море закончился раньше не столько из-за холода, сколько из-за густого тумана, раскинувшегося тяжёлым покрывалом над морской гладью, вследствие чего дальше, чем на три узла даже для самых зорких глаз ничего не было видно. Туман всегда приносил с собой липкий страх, поэтому сейчас, вернувшись к берегу и отлично зная, что через два часа им снова придётся выйти в море, все они излишне наигранно галдели, хлюпали разваренной морковью, пытались шутить и перетирать друг другу косточки. Флинт не был моряком, хотя знал море не меньше их всех вместе взятых. Он работал на Стене уже пару лет, но за это время так и не смог прижиться ни в кругах строителей, ни в компании моряков. Единственным его знакомым здесь был Хал Гейтс, однако сейчас его не было рядом — старик подхватил на прошлой неделе воспаление лёгких и вот уже шестой день старался вытравить болезнь, находясь на больничном. Честно говоря, Джеймса нельзя было назвать охочим до разговоров человеком, и всё же теперь, когда соседнее с ним место неизменно занимал кто-нибудь другой, неряшливый и излишне громкий, он как никогда тосковал по обществу мистера Гейтса. Тот умел поддерживать беседу на самые разнообразные темы, как и умел слушать, что в глазах Флинта делало его исключительно приятным и ценным собеседником. В отсутствии же его у Джеймса не было иных вариантов, кроме как позволить себе вновь погрузиться в раздумья или же подслушивать бессвязную болтовню своих соседей по столу в попытке скоротать время до начала смены. Сны ему снились редко, но когда снились, это всегда был один и тот же сон. Воспоминания о чёрной бездне без единого лучика света ещё отдавались мёрзлыми мурашками на затылке, поэтому, поддев ложкой разваливающееся луковое колечко, он доел остатки своего обеда и из двух зол предпочёл второе, меньшее — весь обернулся в слух, пытаясь уловить нить беседы тех самых моряков, что нарушили его покой несколько минут назад. Судя по всему, они обсуждали чью-то измену. Рассказчиком оказался тот, что задолжал бугаю двадцать баксов. История была проста, как палка: некий незадачливый любовник из круга их общих знакомых не смог сохранить верность своей драгоценной супруге, соблазнившись молоденькой девицей, на поверку оказавшейся ещё школьницей. Флинт устало вздохнул, подперев щёку ладонью; дыханье его наружу вырвалось клубом белёсого пара. Похотливые байки о чьих-то постельных подвигах его мало интересовали, особенно если в них вполне очевидно не было никакой правды. Однако, стоило признаться, ораторского таланта парню было не занимать — осторожно покосившись в их сторону, Джеймс заметил лицо того самого бородатого верзилы, что ещё мгновение назад, казалось, собирался прибить своего дружка — его разинутый в искреннем ошеломлении рот не мог не смешить, и Флинт поспешил скрыть усмешку за кулаком, вновь от них отвернувшись. Кто-то за соседним столом зычно гаркнул, перебивая на миг все остальные голоса, и до ушей Джеймса в итоге донёсся лишь обрывок интересовавшего его разговора: — Так вот! — воскликнул рассказчик. — Берёт, значит, Ричардс её и так, и сяк, она там извивается, как ёбаная гимнастка, с кровати чуть ли не слетают болты, как вдруг… — его реплика оборвалась так внезапно, что даже деловито-скучающий Джеймс ненароком встрепенулся, обеспокоенный тем, что могло послужить тому причиной, однако его волнение выразил второй моряк: — Ну, что «вдруг»? — слишком нервно переспросил он. В ответ послышался короткий довольный смешок. В подлеце точно пропадал хороший актёр. — Как вдруг в его квартиру вламывается целый отряд фараонов! Да с сучим Патрулём! Представляешь: его жена знала об этих похождениях с самого, блядь, начала! Она-то и настучала властям, что он втихую работал на пиратскую шайку! Ну, знаешь, одну из тех, что торгуют с Азией. Поражённый до глубины души слушатель не нашёлся со словами и выдал наружу лишь продолжительное «ооо!», просто неописуемое по гамме эмоций. Рассказчик, безусловно, говорил что-то ещё, а его друг так же восторженно восклицал и задавал вопросы, однако ничего из этого Флинт уже не услышал. Ленивая полуулыбка, появившаяся было на его лице, исчезла в тот момент, когда его слуха коснулось одно особенное слово — «Патруль». Под кожей непроизвольно шевельнулись желваки, и медленно сжался кулак, который он, даже не заметив, обрушил на стол, отчего тарелка, всё это время опасно балансирующая на самом краю, наконец грохнулась вниз, разнося вокруг мерзкий звон. Кто-то к нему обернулся, недоумённо приподняв брови, но Флинт только слабо дёрнул уголком рта, отмахиваясь — всё, мол, в порядке. На самом же деле, ничего в порядке не было. Ещё лет пять назад, когда во всех прибрежных городах всех прибрежных штатов действовал комендантский час, Патруль представлял из себя существенную силу, призванную обеспечивать сохранность жителей. Он был создан с целью контролировать береговую линию — с появлением разлома в водах Атлантического океана весь прежний алгоритм атаки кайдзю полетел к чертям. Они являлись совершенно хаотично, в неопределённом количестве и в неопределённых точках, поэтому, в безустанных попытках вычислить последовательность действий пришельцев, Альянс в первую очередь постановил оградить все существующие прибрежные селения от риска нападения. Выход в море перестал быть свободным — ни один корабль, ни один крейсер, ни уж тем более какая-нибудь малюсенькая лодка отныне не могла выйти в плаванье без разрешения, межконтинентальная связь тоже стала непозволительной роскошью — вскоре после первых атак началась постройка Стены на примере подобного сооружения, воздвигнутого в кольце Тихоокеанского разлома. Однако стройка постепенно подходила к концу, и однажды Патруль просто исчерпал надобность своего существования — после двенадцати лет беспрерывных нашествий, лишь сумасшедший рискнул бы выйти в открытые воды. Проект закрыли два года назад. «Видимо, не совсем». Отчасти это было даже смешно: эти два косматых гогочущих здоровяка, сидевших с ним плечом к плечу, даже и не догадывались, что, обсуждая участь неудачливого Ричардса, на самом деле сидели рядом с таким же преступником. Джеймс на самом деле не хотел этого. Просто ему были нужны деньги, и он знал о кайдзю достаточно много, чтобы однажды, глуша в каком-то прокуренном баре седьмой шот с водкой, вдруг обнаружить под своим локтём чью-то цепкую руку. Тогда он ещё был на слуху у людей, поэтому его легко узнали. — Сколько? — это был единственный вопрос, что пришёл ему на нетрезвый ум, когда незнакомец перестал ходить вокруг да около, а перешёл непосредственно к делу. — Вознаграждения будут расти с каждой следующей вылазкой, — уклончиво ответили ему. — Предположим, что стартовая сумма четыре тысячи. Полагаю, сейчас вы находитесь в том положении, в котором уже и эти деньги существенно вам помогут. А дальше всё зависит от вашей заинтересованности. При идеальном раскладе мы можем даже взять вас в долю. — И какова цена доли? Человек лукаво ему усмехнулся. В мигающих лучах кровавого неона улыбка вышла оскалом. — Такие вопросы резоннее обсуждать, когда согласие уже получено. Мне кажется, сейчас вы не в состоянии дать однозначный ответ. Я оставлю визитку, подумаете, примите решение, тогда и свяжите…  — Нет! Джеймс честно не помнил, откуда в нём тогда взялось столько прыти, однако его пальцы крепко вцепились в чужой рукав, будто за соломинку, подхваченную утопающим, и в мозгу не проскользнуло ни одной опасливой мысли сомнения. Просто он со всей ясностью вдруг понял, что терять ему, в сущности, было нечего. Зато была Миранда. И было пустое нутро, которое отчаянно хотелось хоть чем-то заполнить. Поэтому и из-за хмеля в голове он совсем не думал. Он просто сказал: — Хорошо. Я согласен. Уже, — и в качестве закрепления сделки первым протянул руку. Мужчина, которого в последствии он будет знать как Бена Хорниголда, улыбнулся и охотно принял его ладонь. В ту ночь, в миг рукопожатия, можно сказать, Джеймс и умер. На его прахе появился Флинт — рядовой рабочий со стройки; стервятник, вылавливающий останки перебитых кайдзю с океанского дна. Кто бы мог подумать, но у чокнутых из высших кругов были свои причуды. Кости, кожа, рога, иглы, когти, глаза, мозги и даже потроха этих тварей на подпольных рынках Азии пользовались бешеной популярностью. Верно, их называли «пиратами», хотя это имя совсем не вязалось с их работой. Они не крали — лишь брали то, что даже военным, по сути, не было нужно, только бы успеть до их прибытия. Вся проблема с законом заключалась в том, что брали они, конечно же, без спросу. И когда Патруль официально свернули, жизнь команды существенно облегчилась. Торговля с Китаем набрала обороты, его знания и навыки больше не представлялись уникальными, однако за годы сотрудничества с Хорниголдом, он всё же не смог не заработать определённую репутацию, посему продолжал считаться полезным. На накопленные доходы он купил Миранде небольшой дом в одном провинциальном городке, точно такой, как она когда-то давно хотела… А сейчас, если этот Дули не врал, власти по каким-то причинам вновь активировали программу. Более того, Патруль устроил облаву, чего никогда ранее не случалось. Мысли в его голове превратились в жужжащий улей. Казалось, у него не было никаких причин для беспокойства и уж тем более для паники. Да, так оно и было бы, если бы он, как и планировал, отошёл от дел раз и навсегда. Два месяца назад он решил со всем завязать. За всё время у него собралось достаточно денег, чтобы теперь работать только на стройке, слиться с толпой, стать самым обыкновенным человеком. Джеймс провёл в связке с командой Хорниголда семь лет и больше просто не хотел. Во многом на это решение повлияли и другие события: в банде начались перестановки сил, всё больше влияния набирал Синглтон, невзлюбивший его с первого же мгновения. Впрочем, эта неприязнь была взаимна. И именно Синглтон, подлая тварь, поднял на последнем их собрании вопрос кандидатуры на роль нового переговорщика. Дюфрейна больше отправлять было нельзя — с прошлого раза он примелькался полицейским, и уж тем более ему не под силу было сгладить напряжённые отношения их команды с группировкой Лао, возникшие из-за былых несоответствий товара с заказами. Нужен был новый человек. Нужен был опытный человек. Флинт был солидарен. Но становиться этим самым переговорщиком никак не входило в его планы. Он поддался на простейшую уловку, точно мальчишка. Однако с другой стороны, отказ стал бы проявлением слабости, а Джеймс не привык проявлять слабость перед такими змеями, как Синглтон. — Ты снюхался с Йоджи, — увещевал его он с какой-то мутной кривоватой ухмылкой. — Никто другой не сможет выбить нам местечко у Лао Фея, кроме тебя. Просто договорись с Йоджи, дай ему знать, что у нас, он не сможет тебе отказать. Он тебя уважает. Флинту некого было винить в этом, кроме самого себя. Он сознательно и целенаправленно связал себя обещанием, от которого теперь невозможно было сбежать, обманываясь, что делает он это в последний раз. Нет, не в последний, он и сам это понимал. Однако опираться исключительно на слухи было бы просто глупо. Обед подходил к концу, моряки, как и всегда, уходили первыми, — это им предстояло забрать с причала строителей, а затем отвезти их к Стене, находящейся на расстоянии десяти миль от береговой линии, — и Джеймс постарался аккуратно просочиться сквозь плотную толпу сгурбившихся на пирсе рабочих, дабы попасть на одну конкретную лодку. Ему было нужно больше информации. Но тот самый Дули и даже его высоченный знакомый будто бы испарились в воздухе. Он обернулся, но среди множества заросших лиц, полусокрытых под шарфами и шапками, не было тех, которые он искал. Он пропустил всех своих сослуживцев в очереди, пока не осталась одна последняя лодка и ворчливый моряк, не слишком галантно потребовавший, чтобы он пошевеливался, но и он не был тем, кто был ему нужен. На какое-то время Флинту даже показалось, что всё это ему лишь послышалось и привиделось — после кошмара он так и не смог заставить себя вновь сомкнуть веки, и тяжесть неспокойной ночи теперь отзывалась во всём его теле усталой медлительностью. Однако на седьмом ярусе, на котором он нынче работал, во время короткого перекура стайка строителей обсуждала ту же историю, и тогда сомнений уже не оставалось: один раз может и мог сойти за сонливый морок, но то, что случается дважды, не может не быть реальным. Уже много позже, вернувшись после работы домой, Джеймс, безусловно, предпринял попытку найти что-то во всемирной паутине. Никто не мог сказать ему, что в итоге случилось с Ричардсом или как на него вышли, с кем он работал. Конечно, бессмысленно было и выпытывать такие щекотливые подробности у тех, кто этого Ричардса даже и не знал толком. Среди новостей предполагаемая поимка «нелегального торговца» тоже не находилась, однако это было и не удивительно. Для современного мира даже кайдзю стали чем-то таким обыденным, что новости о каждом их вторжении перестали быть первостепенной сенсацией ещё лет шесть назад. Количество жертв и объём разрушений подавались сухим перечнем фактов, смерть обесценилась, люди просто ждали каждого их прихода с мрачной готовностью, залезали в свои норы, пережидали, а затем, когда очередную тварь удавалось отбросить силами Егерей или крепкостью Стены, выходили наружу и пытались жить дальше, до следующей атаки. В мире, в котором человек более не казался самому себе всесильным, дорогостоящее время эфира или первую полосу газет уже давно перестали украшать крикливые лиды о грабителях или контрабандистах — куда важнее считались последние заявления властей да вести о новых разработках Альянса в работе над Егерями и Стеной. Мрачные мысли не покидали его. За пыльными окнами его малюсенькой квартирки простирался всё ещё бодрствующий город. Он был достаточно стар, чтобы помнить совсем другой Бостон, до чрезвычайного положения. Тот давний Бостон он посетил всего раз, до того, как поступил во флот, и тогда, будучи ещё совсем сопляком, он решил, что хотел бы жить в таком городе. Нью-Йорк его никогда не прельщал. Что ж, теперь его желание воплотилось в жизнь, только радости от этого никакой не было. Город слабо бурлил, израненный несколькими сильными атаками, самыми первыми в Атлантике. Больше всего пострадали юг вместе с Касл-Айлендом, однако последний монстр, Саблезубый из третьей категории, оказался хитрее, пробил отпор из вертолётов до того, как к очагу доставили Бродягу, и успел за двадцать восемь минут в клочья разорвать берег Джеффрис-Поинта. Урон оказался непоправимым, почти весь Ист-Бостон превратился в руины. Из своего окна он до сих пор видел краешек стёртой с лица Земли гавани. После этого Бостон больше не казался ему красивым. В эту ночь, в ночь перед вылетом, он так и не уснул. Он думал о многом и больше всего о том, что будет, если вдруг вся эта афера с переговорами всё же окажется ловушкой. Наивно было бы считать, что это случайное стечение обстоятельств. Нет, будь он по-прежнему постоянным членом команды, возможно, уже давно бы знал о Патруле. Но Флинт сам обрёк себя на подвешенное состояние, потому что не мог полностью и навсегда разорвать все связи. Теперь же оставалось только гадать, что станется. Джеймс лежал в стылой мятой постели, между пальцев его ловко перескакивала монетка. Он усмехнулся, вдруг глянув на неё более осмысленным взглядом, и подбросил, загадав: орёл — всё пройдёт гладко, он проведёт переговоры, вернётся домой, со всем покончит… Решка — он проиграл. Истёртый временем и его руками цент взлетел в воздух, когда он прикрыл глаза и вдруг упал в самые глубины своего сознания. Он ненавидел эту глубину, потому что там, в той бездне его души, были заключены все его голодные злобные черти. Это они терзали его и лишали сна, это они нашёптывали ему самые ужасные, самые неприятные мысли. У этих чертей был и свой дьявол. Имя ему было «вина». За все совершенные им поступки, однако особенно за те, что он, напротив, не совершил. Вина снедала его изнутри, отравляя разум ядовитым желанием получить за всё наказание. Возмездие. Одна часть его была с этим согласна, но другая сопротивлялась изо всех сил. В конце концов, Джеймс Флинт ли, Джеймс МакГроу, одно было в нём неизменно с самого его детства и до нынешней секунды его жизни — он всегда был тем, кто выживает. Тогда почему собственная жизнь казалась ему обузой? Когда цент бесшумно упал в ворох одеяла, он запретил себе на него смотреть.

____

В клубе под замысловатым названием «Шэньлун Сорок Семь» было темно, затхло и надымлено. Посетителей в этом местечке всегда было много и самых разных — златокожие китайцы в мрачных одеждах, цепях и узловатых татуировках, их пёстрые пластиковые хостесс, белые, которых здесь было много меньше, отчего они были подобны маякам в плотных толпах танцующих, и негроидные исполины-вышибалы, стоящие на страже вип-зоны. «Шэньлун» находился в самых недрах манхэттенского Чайнатауна, и заведение это по праву считалось местом особенным. Это был сток воров, бандитов, наркоманов и наркоторговцев — для большинства, и главный пункт слива и перевозки контрабанды заграницу — для тех, кто играл в высшей лиге. Напротив барной стойки, прямо над подвальной лестницей, истерично мигала неоновая вывеска — ультрамариновый пузатый дракон из-за перегоревших светодиодов лишился почти всего своего хвоста, и в прокуренном салоне казался скорее какой-то жирной рогатой крысой, чем властителем всех земных вод, коим он и должен был быть. Вместо соответствующей телу драконьей морды он отчего-то обладал весьма уродливой человеческой физиономией, и, если бы Флинту действительно было интересно, он, пожалуй, спросил бы бармена об этом драконе, но ему было по большому счёту плевать. Он обратил внимание на вывеску исключительно со скуки, однако, чем больше проходило времени, чем чаще посетители, заходящие и покидающие, сменяли друг друга на ступенях лестницы, чем внимательнее он всматривался в мигающего дракона, тем неизбежнее становилось осознание — Йоджи не придёт. Он сидел здесь зря. На одно короткое мгновение отчаяния его чуть не пробило на нездоровый, гомерический смех. Что было верным: что они послали его на переговоры, решив пожертвовать наёмником, или эта идея всё же принадлежала только Синглтону, желавшему избавиться от возможного конкурента? Или это была сделка с властями? Сдать одного, тем самым выкупив для банды ещё немного времени вседозволенности. Таким образом были бы и волки сыты, и овцы целы. Веко его непроизвольно задёргалось в нервном тике. Джеймс развернулся к бару; между его пальцев до сих пор была зажата рюмка, но он не стал её осушать. Нет, чёрта с два он позволит ситуации идти по их плану. Единственное, о чём ему не хотелось думать, так это о том, что Йоджи мог быть в этом замешан. Они никогда не были особо близки, но всё же Флинт считал, что их с Йоджи связывают честные партнёрские отношения. Если он не появился, то это значило лишь одно из двух: либо никакой встречи не было запланировано, либо с Йоджи что-то произошло. Он никогда не страдал трусостью, чтобы позорно не прийти. Рассуждения эти не принесли ему никакого облегчения, но всё же настроили на решительные действия. В зеркальном отражении за полками бара Флинт не разглядел никого, кто мог бы показаться легавым под прикрытием. Казалось, всё было вполне привычно, можно расслабиться. Но чутьё обмануть невозможно: кто-то здесь был и был совсем рядом. Он неприятно поморщился, отставил прочь рюмку и дёрнул на себе ворот куртки, собираясь подняться и тенью проскользнуть мимо, но вдруг его остановили — какая-то молоденькая куколка в лимонно-салатовом парике неожиданно юрко скользнула ему на колено, цепко обвив его шею руками. — Скучаешь? — шепнула она ему в ухо, обдав сильным ментоловым ароматом и характерным акцентом. Сперва Джеймс выжидающе напрягся, однако затем взглянул на неё: на вид и на ощупь она вся была перекроена: от ненатурально острого подбородка до внушительных имплантов, туго затянутых в декольте корсета, в глазах же её, нетипично светлых для китаянки, зрачки пожирали радужку. Понятно. Этой девчушки ему точно нечего было опасаться. — Я не один из твоих клиентов, — ответил он ей на шершавом, лишённом тонов, но вполне понятном китайском. Куколка на его коленях чуть встрепенулась, но Флинт не пустил — девчонка могла сослужить ему каким-никаким барьером. Он наклонился к ней, изобразив во взгляде возбуждённую поволоку, и выдохнул ей в загривок, крепко прижав к себе: — Есть здесь кто-то из ваших, кого ты не знаешь? — С виду они ничем не отличались от тех самых парочек в персональных кабинках. Она шумно сглотнула и отрицательно покачала головой. — Посмотри внимательно, — настоял он. — Нет. Никого. Тут чисто. Джеймс чуть слышно хмыкнул. Он чувствовал под своими ладонями, как она натянулась, точно тетива лука, и был более, чем уверен, что кого-то эта маленькая шлюха точно заметила. И испугалась. Что же, вероятно, она была тут совсем новенькой и ещё не знала, что безобидные с виду незнакомцы опасны вдвойне. — Я не люблю, когда со мной играются, милая, — произнёс он на английском. Проститутка вцепилась в его руку, оставляя на тыльной стороне ладони кровящие следы от острых ногтей, но он сжал её только сильнее. — Сейчас ты поднимешься вместе со мной и проследуешь до выхода, иначе, будь уверена, если меня здесь совершенно случайно пришьют, то ты тоже так просто не отделаешься. Возражений ожидаемо не последовало. Куколка в зелёном парике, ещё минуту назад зазывно ластившаяся к нему в надежде подцепить очередного дурака-иностранца, лишь бросила на него взгляд исподлобья — взгляд злой и презрительный. Флинт ответил ей взглядом едва ли нежнее. Она послушно соскочила с него, подхватила под руку и повела за собой сквозь беснующуюся толпу, опьянённую и одурманенную синтетическими нейростимуляторами. Они продирались сквозь неё, рассекая собой пульсирующие неоновые лучи; нельзя было выдавать своё напряжение, поэтому Джеймс старался играть роль такого же одуревшего идиота, пока осторожно высматривал в каждом попавшемся на глаза человеке возможную угрозу. Все они были как зомби. В какой-то миг в его голове вспыхнула мысль: «Забавно». Возможно, никто из этих эпилептически дрыгающихся ребят даже и не знал, что своим наркотическим возбуждением они обязаны именно таким, как он. Возможно никто из этих прожигателей жизни даже не догадывался, что то, что они облачают в гламурные синеватые капсулы и изящно кладут на язык, чтобы сделать пафосный снимок для социальных сетей — это, в сущности, разлагающиеся останки тех самых тварей, что разрушают их мир. Трупы кайдзю невероятно токсичны, и именно поэтому Флинт был так полезен Хорниголду — кто, как не человек, что их когда-то убивал, сможет руководить процессом так называемой «ловли». Он как-никак был одним из самых известных пилотов Атлантического разлома, он обладал весьма ценной информацией и многое умел. А эти болваны даже не знали, какова была цена их полуопиатного хмеля. Джеймс дёрнул головой — электронные биты, больше напоминающие скрежет дрели, нещадно долбили по барабанным перепонкам. Они резко затормозили почти у чёрного входа, всё ещё находясь в цепи танцующих, когда его проводница обернулась к нему и что-то сказала — что-то, начинающиеся с протяжной гласной, — однако из-за шума Флинт ничего не расслышал. — Что? Повтори! — он думал, что его крик оглушит её, но на деле он не расслышал даже самого себя. Толпа резко качнулась на них — его ладонь взмокла, узкая кисть выскользнула из его пальцев. Джеймс затормозил. Проститутка вновь что-то сказала — её рот раскрылся, точно в оклике, и она испуганно попятилась, но плотно сжатые, трясущиеся тела вокруг неё не позволили ей убежать. — …ги! — только и донеслось до него, прежде чем она как-то страдальчески сморщилась, и вдруг всё разом затихло. В ультрамариновых лучах прожекторов кровь, стекавшая по переносице куколки в ярко-зелёном парике, казалась почти чёрной. Он даже не заметил, как это произошло, но чувствовал её кровь на себе, горячую и будто солёную на вкус. Она умерла мгновенно — нелепо закатила глаза и через секунду гулко шмякнулась ему прямо под ноги, роняя парик. Её настоящие волосы, рассыпавшиеся по полу, оказались тёмными и очень длинными; он чуть на них не наступил, однако это за него и так сделали другие. Испуганные крики посетителей и лающие приказы непонятно откуда взявшихся федералов стеклись в один неразборчивый нечеловеческий вой, но ничего из этого будто бы не доносилось до его слуха. Он слышал только: «Джеймс…» Перед глазами вспыхнуло и загорелось пламя бесцветного неба. Морской ветер сушил кожу, и по губам его, точно как и сейчас, текла солоноватая кровь. «Джеймс!» В глотке почувствовался вкус смолы. Щелчок. Он моргнул. У него был пистолет под курткой. Травматический, Джеймс всегда носил его на подобные мероприятия из соображений безопасности, а на сегодняшнюю встречу так тем более. Но он пришёл сюда не убивать. Он ни разу в своей жизни не убивал человека. Взгляд вновь вернулся к распластавшейся на полу проститутке. Он не убивал её, и всё же Флинт очнулся от секундного наваждения уже с пистолетом в руке — рукоятка слишком привычно лежала в его ладони, разогретая будто бы от недавнего выстрела. Китайцы разбегались перед ним, толкаясь и спотыкаясь; один из фараонов упал навзничь, к нему подбежал другой, а остальные окружили их живым щитом, направляя на него с полдюжины дул. Он сделал тяжёлый вдох. В мозгу осталась только одна и при этом какая-то нелепая мысль: «Не получилось». Видит Бог, он хотел по-хорошему. Правда хотел. Взгляд его как-то непроизвольно обратился вверх, сперва зацепившись за ужасно безвкусный диско-шар будто бы прямиком из восьмидесятых, затем за него, остановив взгляд на балконах на втором этаже. Какова вероятность, что там кто-то был? Джеймс был уверен — ему хотелось верить, — что девчонка глянула вверх перед тем, как к нему обернуться. Она кричала ему: «Беги!», вот что это было. Глупая… Он не стал им сопротивляться. Это было бесполезно — его держали на мушке как минимум пятеро, — и это было трудно — даже дай он отпор, одному ему никак отсюда не вырваться; его всё равно повяжут, только за сопротивление накинут дополнительное обвинение. Пистолет из его руки выскользнул и, упав, покатился по полу в противоположную от трупа сторону. Его тут же повалили, заломив руки за спину; клуб к тому времени совершенно опустел, так что шарканье, разносимое его ногами и ногами отряда силовиков, отдавалось в тишине почти эхом. Проститутка так и осталась там лежать; лимонно-салатовый парик зашвырнули за барную стойку. Он не стал им сопротивляться, но внутри всё оборвалось, а затем душу наполнило только одно чувство — слепая, едкая ярость. Его хотели слить копам — что ж, он знал, чем всё может закончиться и кто на него точит зуб. Но что им точно делать не следовало, так это убивать ни в чём не повинную девчонку. Теперь эта смерть была на его совести.

____

«Альянс решил прекратить финансирование Егерей». Эти слова пришлись безжалостной пощёчиной, почти реальной по ощущению. — Мне жаль, Элеонор. Вудс попытался подбодрить её, но она только отмахнулась. Она понимала, что он был прав. У Альянса были на то свои причины, Элеонор знала их все: даже с Егерями они проигрывали, кайдзю становились только сильнее и разбивали их в щепки, а создание новых боевиков влекло за собой непосильные затраты, не говоря уже о материалах, запасы которых попросту были исчерпаны. Она знала всё это и всё равно не могла с этим смириться. Неужели все они настолько отчаялись, что готовы были бросить борьбу? Стена никого не спасёт, сколько барьеров и усилений они бы не достраивали; она может служить только щитом, но не главным орудием отпора. Нельзя пассивно вести войну, иначе это не война, а осада. Егери были их единственной возможностью если не побеждать тварей, то хотя бы отбрасывать их подальше от берегов, без них же им просто не выжить. Так неужели все они готовы были умереть? Неужели всё было настолько плохо? — У программы официально есть ещё шесть месяцев, — сказал ей Вудс после конвенции. — После же… — он замолкнул, ощущая, как напряжены были её плечи под его руками. Вудс Роджерс полюбил очень сложную женщину. Однако никогда он об этом не жалел. Её нрав, упорство и дух нравились ему и вызывали уважение, но было кое-что, что, напротив, его в ней пугало — вероятность того, что однажды она сама себя погубит. Элеонор просто не могла жить не сражаясь. — После всё прекратится. Без поддержки блока вы не сможете долго продержаться. Дело не в Шаттердоме Нассау, финансирование прекратится для всех баз… — Ладно, — она не могла дальше слушать. — Я поняла. Шесть месяцев. Хорошо. Оглядываясь назад, вспоминая этот разговор, Элеонор не жалела о принятом решении ни одной чёртовой секунды. Они оба были людьми власти, и тайны всегда оседали прахом в пространстве между ними — были вещи, которые не рассказывал ей он, были вещи, которые умалчивала она перед ним. На сей раз она играла по-честному — программе дали шесть месяцев, и Элеонор собиралась покорно следовать отмеренному ей сроку, но с одной небольшой оговоркой: раз никто не запрещал ей менять тактику, она посмеет воспользоваться возможностью привлечь новых игроков. Ещё будучи девчонкой, она однажды увидела человека, который сражался столь рьяно, что ни один кайдзю, против которого он выходил, не выжил. Даже в самой последней его битве. Этот человек знал как никто другой: для того, чтобы победить монстра, следует самим стать монстром, и теперь она планировала вернуть этого человека обратно в Шаттердом. В Егеря. В дверь постучали. Элеонор сморгнула с глаз остатки изнуряющей ночи, проведённой на базе, и, отерев лицо, властно выпрямилась в кресле. — Входите, — сиплым голосом скомандовала она. В кабинет тихо проник мистер Скотт. Он служил на Шаттердоме ещё при её отце, но, несмотря на все опасения Элеонор, вовсе не стал ей преградой, а совсем наоборот — когда она заняла главенствующий пост, в его лице она нашла первого и лучшего друга, соратника, советника, человека, которому могла бы довериться и поделиться волнениями. Как бы то ни было, но её никогда не готовили к этой должности, никто, по правде говоря, даже не хотел её на ней видеть, и всё же она была здесь, была командиром и только проверенные люди смели знать о её слабостях и недостатках. Поэтому Скотт для неё был ценнее всех сокровищ на свете, и меньше всего она хотела бы однажды разорвать эту дружбу и связь. — Вы просили меня кое-что разузнать, — начал он издалека после того, как дверь за ним захлопнулась. В одной руке его был зажат планшет, в глазах проступила сеть лопнувших сосудов. Они оба засиживались за работой до самых поздних часов. — Думаю… Я наконец нашёл его. У Элеонор на мгновение перехватило дыхание. Более месяца их поиски сопровождала только тягостная тишина. Она почти разуверилась. — Уверен? Он кивнул. Губы её тут же дрогнули в несмелой, но радостной улыбке, отчего лицо на короткий миг совсем помолодело. Возможно, у неё ещё есть шанс доказать всем, что у Егерей есть будущее. Что у них у всех есть будущее. — Да, — ответил ей мистер Скотт. Она глубоко, упоительно вздохнула, позволив себе расслабленно откинуться на спинку. — Но, боюсь, вам не понравится то, что я нашёл, — закончил он гораздо тише, однако Элеонор всё же его услышала. Камера, в которую его поместили на время следствия, в общем-то, была не самым худшим местом, в которых Джеймсу доводилось побывать. После того, как суматоха, вызванная произошедшим в клубе, поутихла, многое встало на свои места: как бы кто не хотел повесить на него убийство проститутки, травматикой невозможно пробить череп. Его грехами была связь с шайкой Хорниголда и сопротивление ФБР с нанесением телесных повреждений члену отряда — налетевшего на него самым первым фараона он всё же подстрелил, пускай из головы этот момент бесследно выветрился. Но всё же он никого не убивал. Часы в заключении тянулись, точно подплавленная резина. Прошло более трёх дней с момента его задержания, и за это время его лишь единожды вызывали на допрос. Нельзя сказать, что Джеймс этого жаждал, но допросы давали хоть какую-то возможность узнать ход дела. Абсолютное же молчание его напрягало и раздражало. От невыносимого безделья он машинально начал расцарапывать себе пальцы, пытаясь содрать кутикулу с уголка ногтя. Тупая колющая боль, что сопровождала этот процесс, отвлекала его и тем самым успокаивала мечущиеся в голове мысли. Он бы солгал самому себе, если бы считал, что абсолютно спокоен. Нет, что-то в нём надломилось в тот вечер, в том клубе, когда чужая тёплая кровь брызнула ему лицо, и сквозь некий невидимый доселе барьер прорвалось воспоминание, которого он на самом деле не помнил. Объективно Джеймс понимал, что происходило в его сознании. Что вызывало кошмары, что было спусковым крючком триггера. Стрессовое расстройство не было новинкой ни для военных, ни для пилотов, а он, к своей лихой удаче, был и тем, и другим. Он чувствовал, что его память — энигма с двойным шифром; всякий раз, когда ситуация вызывала в нём приступ, когда он сталкивался с чем-то, что было или могло быть тождественным неким событиям в его прошлом, барьер в его памяти отбрасывал его назад, к безопасному мелководью, но во рту оставался горьковатый привкус того, что его же собственное тело не давало ему вкусить. Это пугало его, это его выводило. После той провальной миссии, которой окончилась его карьера пилота, Джеймс очнулся уже в госпитале и лишь спустя несколько дней. Первое время он не помнил вообще ничего. Всё его тело было изломано, кожа зудела от бинтов и игл систем, он пребывал в сознании лишь несколько часов за сутки, и каждый раз, когда он просыпался, иррациональный ужас перед незнакомыми лицами и незнакомым местом овладевал им, душа изнутри. Затем, безусловно, он пошёл на поправку. Память возвращалась долго — прошло порядка полутора лет, прежде чем он перестал ощущать себя овощем, не способным быть полноценной частью социума, — и неравномерно — сознание его зияло рваными дырами. Однажды на групповой терапии какой-то другой пилот, имя которого он так и не запомнил, произнёс то, что стало для него путеводной нитью на последующие почти десять лет. Он сказал: «Я не чувствую, будто моё прошлое реально. После всего мне кажется, будто всё это выдумка, что то, что на самом деле я пережил, я где-то прочёл или подсмотрел. Моё прошлое не определяет меня. Я не хочу, чтобы оно меня определяло. Мне кажется, если я не ощущаю желания помнить это, я имею право от этого отказаться». Эти слова, произнесённые прерывистым, но всё же крепким голосом кого-то, кто, вероятно, обладал незыблемым инстинктом выживания, отпечатались в подкорке его мозга и стали его движущей силой. Но сейчас его вера в эти слова впервые за долгое время пошатнулась. Он слышал голос, он ощущал на своём лице кровь — свою или чужую, и это невозможно было вытравить из мыслей. Сигнал открытия камеры прозвучал настолько тихо, что Флинт от неожиданности поморщился, когда стражник, вставший на пороге, грубо его окликнул. — На допрос, — бросил он, кивнув головой в сторону выхода. Джеймс послушно вышел наружу. Конвоир сопроводил его до комнаты и сразу же запер за ним дверь. Вопреки ожиданиям Флинта, за столом расположился вовсе не детектив Эш, а некая молодая женщина. Он окинул её быстрым заинтересованным взглядом: на вид ей было чуть меньше тридцати — впрочем, возможно всё же тридцать, — очень приятная внешность, светлые волосы, светлые глаза… Что-то в её чертах показалось ему смутно знакомым, но он не принял эту мысль в расчёт, потому что его смущало совершенно другое — при ней не было оружия, а его не пристегнули к столу. Он пересёк помещение и осторожно уселся за стол, всё это время не сводя с женщины выжидающего, слегка недоумённого взгляда. Однако она только мягко ему улыбалась. Это-то его и удивляло. — Я собиралась обругать тебя самыми последними словами, но вот увидела и не могу не улыбнуться, — произнесла она в тот момент, когда оба они склонились над столом: он —в наручниках, она — с неловко протянутыми руками, будто желая к нему прикоснуться. Давно, однако, не виделись. Что-то было в этой фразе и голосе такого неуловимо знакомого, что Джеймса вдруг разом осенило. Светлые волосы, светлые глаза, эта улыбка, обнажающая зубы: два передних гораздо больше двоек, «только посмей не так глянуть на неё, она самолично расшибёт тебе нос» — верно, это девочка Гатри, дочка Ричарда. Правда, теперь она была вовсе не девочкой. От бывшей школьницы, отчаянно желавшей надрать зад всем монстрам, не осталось ничего; в её осанке и глубоких тенях, залёгших под глазами, он узнавал верные признаки человека, обладавшего непомерной силой и несшёго ответственность за множество жизней. — Элеонор, — наконец на выдохе произнёс Флинт. Впервые за долгое время он позволил себе искренне удивиться. — Но как… Что ты здесь делаешь? — Этот вопрос я могу задать и тебе, — её улыбка тут же погасла, рот превратился в тонкую линию, переносицу рассекла морщина. Взгляд Элеонор обратился к папке, лежавшей под рукой. — Насколько я осведомлена, ты вляпался по уши. Пиратский бизнес, убийство, нанесение серьёзных увечий члену группы захвата. Чем ты, блядь, занимался, Джеймс? Вопрос был резонный, но тон, которым он был задан, вывел Флинта из себя. Радость от встречи, на несколько мгновений охватившая его, мигом спала, заменившись на неприязненную раздражительность. Он тут же насупился, как бывало с ним всегда, когда его цепляли за промахи. — Если ты собираешься читать мне нотации о неправильных приоритетах в жизни, то лучше тебе сразу же позвать конвоиров и отправить меня обратно в камеру, потому что я не стану это слушать. Элеонор зло хмыкнула, однако Флинт не остался в долгу, повторив её жест с неменьшей желчностью. На какое-то время в допросной воцарилась напряжённая тишина. Никто из них не горел желанием её первым нарушить. — Я просто… не понимаю, как же ты дошёл до такого? — Джеймс прикусил изнутри щёку. Элеонор не смотрела на него, сосредоточенно оглаживая краешек своей папки. — Деньги нужны были, — небрежно бросил он после недолгих раздумий. Скрупулёзно копаться в мотивах того своего поступка он никогда не любил, и тем более не было у него желания откровенничать, а этот факт, в конце концов, был правдой. Она только вздохнула. — Из такого-то дерьма так просто не выбраться, ты ведь понимаешь? Конечно же Флинт понимал. Его дело затянется, это было очевидно, и не только из-за того, что убийство проститутки только мешало ему, но и потому что Джеймс был упрямым бараном, не желавшим сдавать Хорниголда и его ребят. То, что у него выпытывали эту информацию, уже отрицало версию, что его всё же подставили. Нет, как бы мерзко ни улыбался ему Синглтон, стоило смириться с осознанием, что к самому аресту он не имел никакого отношения. Скорее, они и правда решили рискнуть им, но они не сдавали его намеренно. Вопрос о возможном покушении, жертвой которого ненароком стала та девчушка, оставался же открытым. — Я много о тебе говорила, — вдруг прервала его поток мыслей Элеонор. Флинт от неожиданности слабо дёрнулся, но всё же поднял на неё взгляд. — С детективами, с ФБР. Они ведь тебя не отпустят. Даже когда следствие закончится, тебя ждёт срок. Поверь мне, это не пара лет с возможностью досрочного освобождения. Она произносила это так, что спасительное «но» с каждым последующим её словом проявлялось сквозь отрывистые фразы всё отчётливее и отчётливее. Правильно, Элеонор незачем было находить его и приходить к нему лично, если бы он не был ей по какой-то причине нужен. — Чего ты от меня хочешь? — прямо спросил он, и она ответила ему так же прямо: — Тебя. Мне нужен человек, который сделает то, что не смогли другие. Мне нужна легенда. Папка, всё это время покоившаяся под её ладонью, мягко скользнула к нему в руки. Что-то во взгляде и выражении лица Элеонор выдавало её напряжение, но, признаться, Джеймс и без того понял всё практически сразу. Внутри оказались эскизы, подсчёты и технические данные боевого робота под рабочим названием «Военный Испанец». Махина была двести пятьдесят футов в высоту и весила четыре тонны; титановый нагрудный панцирь, ракетные установки на плечах, двойные ручные лезвия. Весь скелет был обсидианово-чёрным, точно латы некоего тёмного рыцаря, и только грудь у него была белой, на ней алел латинский крест со слегка расклешёнными концами. Воистину великолепный Егерь, это было бы нелепо отрицать, однако Флинт не мог поверить в то, что Элеонор предлагала ему это. И она это чувствовала. Чувствовала тяжесть его молчания, когда рука его слабо коснулась глянцевого блеска страницы с эскизами. — Я бы никогда не обратилась к тебе с такой просьбой, — её голос дрогнул. Он никак не отреагировал на её слова, даже не взглянул. — Но ты, такие, как ты — бывшие пилоты — это всё, что у меня осталось. Проект сворачивают. По всей территории Атлантики. Последние два года у нас на сорок девять атак было только девятнадцать абсолютных побед, люди уходят из программы, люди гибнут. Сейчас на базе Нассау действует только один Егерь. Один! Я не хочу предавать всё это праху. Я просто не могу этого сделать, зная, что больше нам ничего не поможет. Джеймс ничего ей не сказал. Его взгляд скользил по мелким строчкам отчётов, в сознании отпечатывались обрывки характеристик, чисел, тестовых данных… Это ведь когда-то была вся его жизнь, верно? И это же его однажды чуть не сгубило. Ничего удивительного, что он чувствовал, будто застыл на чаше весов, и панический страх был почти равносилен невыносимому желанию ощутить всё это вновь. Понять, где же ему на самом деле место. — Я знаю, как это может быть для тебя трудно, — совсем тихо прошептала Элеонор. — Я понимаю. И я не стану просить тебя делать то, что не в твоих силах. Но я хочу попробовать, только попробовать, клянусь, если что-то пойдёт не так, я немедленно прекращу… — она запнулась, взволнованным взглядом наблюдая за тем, как он медленно поднялся со стула. Флинт обернулся к ней через плечо, коротко дёрнув уголком рта в неком подобии усмешки, и медленно покачал головой. — Прости. Она подскочила со своего места в тот же миг. — Всё ещё так тяжело? Всё из-за… Элеонор осеклась почти в ту же секунду, но было поздно — Джеймс её услышал. И ему не надо было знать окончание фразы, чтобы понять, о ком она говорила. Невозможно ведь бесследно вырвать целую страницу своей жизни. Он был окружён людьми, которые знали его другим человеком, которые знали о нём больше, чем он сам. Он ходил по коридорам Шаттердома, он даже застал тот день, когда на базу доставили обломки «Моржа». Он видел и фотографии, оставшиеся в его комнате. Много, много их общих фотографий… Его звали Томас Гамильтон, и он был красив. Высокий, статный, синеглазый — в его чертах угадывалась аристократичность, что, как затем узнал в статьях Джеймс, было не далеко от правды — он действительно являлся выходцем из старинного благородного семейства. У него была очаровательная улыбка, спокойная, но располагающая, и она так часто сопровождалась улыбкой на его собственном лице. Сейчас же Флинт едва ли мог вспомнить, когда, после случившегося, он в последний раз улыбался долго, искренне и счастливо. Забавно, но именно то, что он видел на фотографиях, становилось ему костью в горле, становилось преградой. Он просто не чувствовал себя тем человеком, который был на них изображён, и он не чувствовал той любви, которую он когда-то определённо испытывал. Он попросту никак не мог её вспомнить, поэтому прошлое его казалось ему чем-то, что на самом деле ему не принадлежало. Из былой своей жизни он помнил только линялый песчаный берег, кровь везде, куда падал взгляд, да блёклое небо, с которого сыпался чёрный от гари и пепла снег, но более — ничего. Спасительное «ни­чего». Элеонор искала Джеймса МакГроу, одного из лучших пилотов Егерей второго поколения, да вот только Джеймса МакГроу больше нет. Джеймс же Флинт не верил в удачу этой затеи. Он обернулся к ней и после нескольких невыносимо долгих минут молчания сказал: — Я не думаю, что это хорошая идея, Элеонор. Однако, вопреки мыслям, в голосе его что-то предательски дрогнуло. Она чутко уловила колебание. — Дай мне только один шанс, — ответила Элеонор. — Я смогу всё уладить, если ты согласишься мне помочь. Шантажировать его свободой было не самым разумным её решением — он не боялся заключения и даже успел свыкнуться с этой мыслью за время ареста. Тюрьма его совсем не страшила, а вот Шаттердом и возможность снова сесть в Егеря… Возможность войти в дрифт, возможность почувствовать, как каждое движение механического исполина повторяет его собственное движение, как что-то внутри будто бы снова начинает работать, шестерёнки — крутиться, а всё тело — ощущать смутно знакомую ему тяжесть экзоскелета… Как прошлое, от которого он всё это время тщился убежать, наконец настигает его. Воды смыкаются над его головой, в лёгких не остаётся воздуха, чёрные вязкие топи обволакивают его, мягко, но цепко утягивают на дно, где ослепительно сияет последний маяк, и тугой клубок чувств и кратких всполохов воспоминаний наконец расплетается. Свобода. Что им двигало в тот момент? Что это за чувство было? Флинт понятия не имел. Он не знал, чего именно желал добиться, но меньше чем через день он выпросил разрешение на звонок и сбивчиво согласился, в следующую же секунду завершая вызов, пока ещё не успел об этом пожалеть. Возможно, спасение иллюзорно, а вместо бесконечной гонки, однажды надо было просто остановиться.

____

Она сказала ему: «Я смогу всё уладить», и это был один из тех моментов, за которые Элеонор временами ненавидела себя — моменты, когда природная горячность её нрава брала верх над разумом. Нет, она ни на мгновение не пожалела, что всё же склонила Джеймса на свою сторону, однако при всём этом было бы совершенно нелепо надеяться, что «всё уладить» ей удастся малой кровью. Джеймс Флинт (странную фамилию он выбрал себе, но ей не оставалось ничего другого, кроме как покорно принять этот факт к сведению) сам по себе для властей не считался большой рыбой. Безусловно, он был напрямую связан с так называемыми новыми пиратами, и за это знакомство над ним Дамокловым мечом висел срок от пяти до десяти лет, но данная ситуация, несмотря на серьёзность выдвинутой ему статьи, была кристально ясна. Его подельника поймали с документами, указывающими не только на него самого, но также и на банду, с которой он пришёл договариваться; поимка же его банды в таких обстоятельствах оставалась лишь вопросом времени. Однако произошло убийство — предполагаемо, с целью покушения на Флинта, — и это уже направляло расследование в совершенно иное русло. Патруль не имел к этому никакого отношения, за него уцепились ФБР. Слив товара одной шайки другой — акт уголовно наказуемый, но не критичный до тех пор, пока всё это варится в пределах страны. И всё же на основе некоторых наводок и результатов более ранних расследований ФБР выработали теорию, что покушение было делом рук американской ветви Тянь-Шань — группировки, занимавшейся контролем безопасности одного китайского теневого конгломерата, — а это, учитывая нынешние напряжённые отношения Штатов и Китая, являлось существенной помехой для освобождения Флинта. Как только Бюро вышло на эту мысль, они принялись трясти его, что есть силы; Элеонор пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить их в том, что Джеймс едва ли мог иметь какую-либо информацию по этому поводу. В один короткий миг даже она засомневалась в этом, отчего, помимо фараонов, начала его тряси сама. В ходе нескольких крайне тяжёлых приватных бесед Элеонор всё же убедилась в его непричастности, посему эту нудную канитель допросов и отсрочек она предпочла прервать довольно рискованным образом — подключив к влиянию своего имени влияние имени своего мужа. Меньше всего на свете ей нравилось пользоваться силой Вудса, однако без данного шага вся эта волокита продолжалась бы чуть ли не вечность. В итоге Джеймс Флинт официально считался обвинённым и обязывался сотрудничать с федералами в любом вопросе, к которому они посчитают нужным его привлечь, но во всём остальном он принадлежал Шаттердому Нассау, взявшему его под ответственность Альянса и основываясь на праве чрезвычайного положения. Таким образом Джеймс был никем без Нассау, и в этом заключалась определённая ирония. После почти трёх недель заключения он наконец смог выйти. Элеонор приехала за ним лично, не менее уставшая, чем он, но всё же удовлетворённая исходом. — Волнуешься? — прокричала она ему сквозь шум винтов вертолёта, ветра и сквозь наушники, когда последний кусочек суши остался позади и на два часа всё, что они видели за окнами да под ногами, это неспокойную морскую синеву. Она была привычна Джеймсу. Вода никогда не покидала его — ни в детстве, ни на службе во флоте, ни в роли пилота, пирата или строителя. Он был всем этим и теперь возвращался к истокам. Только сам ещё не понимал, по какой именно причине. Волновался ли он? Чёрта с два. Он был в сладостном ужасе. — Нет, — коротко бросил ей Флинт. Навряд ли Элеонор услышала его, но точно увидела, как отрицательно он закачал головой. В ответ она ободряюще ему улыбнулась. Нассау едва ли изменился с тех пор, как он в последний раз его видел. Всё та же лазурь, со всех сторон обступающая небольшой островок, на котором, подобно высушенному на солнце черепу какой-то дикой твари с разинутой пастью, расположилась база Оборонного Корпуса. Этот Шаттердом был самым маленьким среди прочих точек на побережье Атлантики, но считался стратегически важным, защищая Мексиканский залив и Кубу от потенциального вторжения. С момента создания во главе его находился Ричард Гатри, однако, уже после ухода Джеймса, в результате какого-то мутного дела его позорно уволили, и базу возглавила Элеонор. Флинт всегда видел в ней задатки достойного и сильного лидера, но, признаться, факт её нынешней должности застал его врасплох, и теперь ему было несколько любопытно увидеть, чего смогла или, наоборот, не смогла добиться Элеонор Гатри в управлении базой. Их вертолёт плавно приземлился на посадочную площадку; солнце палило, не грея, а воздух был спёртым — к вечеру, должно быть, начнётся гроза. Он успел лишь спрыгнуть с лестницы и помочь сойти Элеонор, когда перед ними в то же мгновение, словно из ниоткуда, появилась молодая женщина в костюме и с планшетом в руках. У неё была красивая смуглая кожа и лукаво прищуренные золотистые глаза, но Джеймсу она казалась совершенно незнакомой. Он удивлённо обернулся к Элеонор. — Макс, — коротко бросила она. — Мисс Гатри, — женщина приветственно кивнула. В голосе её слышался лёгкий французский акцент. — Это наша координаторка, — сообщила Элеонор Джеймсу после того, как поправила волосы на ветру. — А это Джеймс Мак… — она запнулась, прикусив язык, и Джеймс заметил, как не слишком-то добро усмехнулась на это Макс. — Джеймс Флинт, пилот Егеря «Морж». Он примет участие в тестировании «Военного Испанца». — Да, я уже поинтересовалась о причине ваших отъездов у мистера Скотта. Прошу, я проведу вас на базу. Честно говоря, Джеймс понятия не имел, что ожидал увидеть. Возможно, за все эти годы он просто слишком отвык, но внутри Шаттердом бурлил, точно котёл на большом огне. Повсюду сновали какие-то рабочие, что-то переносили, что-то сверлили, в глаза бил мигающий свет от множества ламп. Он моментально почувствовал себя некомфортно, и ему отчаянно захотелось прикрыть уши, но Флинт всё же подавил в себе это желание. Он ведь сам согласился, сам сюда приехал. Уже поздно отступать. — Буквально позавчера из Понтеведра нам наконец доставили «Испанца», — обратилась к нему Макс, мягко, но несколько снисходительно улыбнувшись, будто зная, что именно заставило его непроизвольно поморщиться. — Именно это и вызывало такой ажиотаж. Сейчас Егеря собирают для вас, но, вероятно, он будет готов только через неделю — португальцы при перевозке повредили крепление ракетной установки на левом предплечье. — Это только к лучшему, — отозвалась вместо него Элеонор, шедшая впереди всех их троих. — Мистеру Флинту нужно ещё пройти обследование и тесты. Глаза Макс заинтересованно сверкнули в его сторону, но она ничего не сказала по этому поводу. Вместо этого она предложила: — Я могу вам его показать, если вы пожелаете. Джеймс на миг остановился, осматривая всё вокруг. Когда они свернули из бокового туннеля-коридора на главную площадку, а Элеонор покинула их, извинившись, взгляд его невольно сразу же зацепился за кирпично-красного робота, стоявшего у стены. «Бродяга». Неизменный страж Нассау. Он был старше «Моржа» на год и до сих пор оставался в строю; трудно сказать, была ли тому причиной сила или удача, но это определённо заслуживало уважения. Интересно, кто сейчас пилотировал «Бродягу»? Он кивнул Макс, и она провела его на мостик координатора, откуда открывался вид сразу на двух (и единственных) Егерей Шаттердома Нассау — изрядно потрёпанного, но всё ещё крепкого «Трипл Бродягу» с одной стороны и наполовину собранного, ослепительно сверкавшего в свете прожекторов «Военного Испанца» с другой. «Испанец», как и на эскизах, был удивительно изящен и красив. Он был последней сборки, той, когда разработчики, осознавая причину поражений во время боёв с кайдзю, перестали опираться на вес и мощность роботов, а начали делать уклон на быстроту реакций и способность уходить от атак с возможностью наносить во время обороны смертоносные удары. Таким образом от концепции «механического рыцаря» они перешли к концепции более лёгкого «механического драгуна», способного, в случае необходимости, перейти на бой на сушу, пускай и такие манёвры были крайне нежелательны. — Это последний в мире Егерь, — завороженно поделилась с ним Макс, и Джеймс на миг перевёл взгляд с Егеря на неё. Странная это была женщина; что-то в ней его смущало, но пока выводы делать было рано. Она продолжила, не глядя на него: — Испания очень сильно вложилась в его разработку, но затем Альянс объявил о закрытии программы, и они продали его нам за куда меньшую цену. Все считают нас безумцами за этот поступок. — А вы? — поинтересовался Флинт. — Тоже считаете, что это было сделано зря? Макс обернулась к нему и с несколько минут смотрела на него не мигая, отчего по затылку у него прошлись неприятные мурашки. Нет, с ней точно что-то было не так — эта женщина может и была безопасна, но точно не безобидна. — Вы не очень-то оптимистично глядите на эту идею, я верно понимаю, мистер Флинт? — спросила она, но даже не дала ему ответить. — К счастью или к сожалению, однако не я принимаю решения подобного масштаба. Моё дело — исполнять поставленные мне задачи. Таковы и ваши обязанности. Думаю, на этом на сегодня можно закончить, я отведу вас в кабинет к… мисс Гатри. Она осеклась настолько осторожно, что её запинку едва ли можно было услышать, но Джеймс всё же услышал. Рот его непроизвольно дёрнулся в полуулыбке, когда он поспешил за ней и крикнул ей в спину: — Кто сейчас пилотирует «Трипл Бродягу»? — Вэйн, Рэкхем и Бонни, — ответила она ему. Из трёх имён ему были известны лишь два, и только одно из них заставило его усмехнуться громче прежнего. Элеонор Гатри оказалась очень интересной личностью — спокойно работать на одной базе вместе со своим бывшим любовником и, вероятно, бывшей любовницей, будучи замужем за председателем военного комитета НАТО… что ж, такое было под силу далеко не каждому. Кабинет у Элеонор оказался куда уютнее кабинета Ричарда. Макс кивнула ей, пропуская его внутрь, и мгновенно испарилась, так же как и появилась прежде на лётной площадке. Джеймс на миг замялся, но затем вздохнул и подошёл к столу Элеонор, усевшись на стул справа. Она устало ему улыбнулась. — Ну, как он тебе? — Уже по эскизам было понятно, что это хороший образец. Много тоньше ранних моделей, но с крепкими ногами — будет твёрдо стоять на дне, — Флинт не знал, что ещё добавить. Он видел очевидные преимущества и возможные недостатки тоже, ведь ничто не могло быть идеальным и не несокрушимым, но этот Егерь оставался для него лишь бездушной машиной, и он не был уверен, получится ли у него изменить своё отношение к этому. Всегда дело было в дрифте. А дрифт был проблемой. — Мне… — он запнулся, подбирая слова, — нравится. Вышло настолько неискренне, что не заметить этого не мог даже глухой. Элеонор нахмурилась. — Я хочу начать твою подготовку уже завтра, — сообщила она, пытаясь подхватить его взгляд, однако он упорно глядел себе на руки. — Сперва диагностика у наших медиков, затем попробуем подключить тебя к тестовой программе. Необязательно проходить задание, для начала просто посмотрим, как твоё тело будет отзываться на симуляцию дрифта. И если всё пройдёт отлично, начнём тренировки и поиск второго пилота. От последних её слов, несмотря на то, что он отлично это знал и ожидал, Джеймс всё же невольно дёрнулся, что отозвалось мышечным спазмом и на его лице, и в руках. Он не видел, но слышал, как сжались пальцы Элеонор на каких-то документах, и ногти неприятно царапнули бумагу. — Ты ведь понимаешь, что без… — напряжённо начала она, но Флинт грубо её оборвал. — Я понимаю. Просто… — он тяжело перевёл дыхание, сжав и разжав занемевшие ладони. Короткий момент зарождающегося приступа быстро прошёл. Джеймс облизнул губы и продолжил: — Просто я думаю, что это будет очень трудная задача, Элеонор, — на секунду они пересеклись взглядами. — У тебя есть кандидаты? — Несколько, — отозвалась она. — Но, думаю, ты их всех забракуешь. Он фыркнул, прикрывая на мгновение глаза. — Видишь. Это точно потребует много времени и много нервов. Всё ещё так хочешь усадить меня обратно в Егеря? — Всё ещё хочу, — согласилась Элеонор и в знак этого уверенно кивнула, что вышло несколько по-детски и заставило Джеймса вспомнить ту девчонку-подростка, которую он видел раньше. Девчонку-грозу всего Шаттердома, рвавшуюся стоять со всеми наравне. Это было странно, но Элеонор Гатри была одной из тех немногих вещей, что вернулись в его память самыми первыми. От этого Флинт захотел улыбнуться ей, постараться сделать это мягко, по-родному. — Хорошо. Твоё право, твоя ответственность. А теперь, позволишь задать личный вопрос? Она удивлённо вздёрнула брови вверх, но согласно кивнула. — Эта координаторка. Это случайно не твоя подружка со времён старшей школы? Как она здесь вообще оказалась? — О, просто заткнись, — Элеонор театрально закатила глаза. Джеймс не смог сдержать хриплого смешка. — Ещё и Вэйн. Как в такой обстановке вы ещё не разнесли Нассау к чертям? Полковник Роджерс ведь в курсе этого, да? — Пойдите вон, мистер Флинт, — наигранно зло прошипела она, и Флинт, закусив изнутри щёку, дабы подавить усмешку, покорно удалился из её кабинета. К вечеру действительно началась гроза.

____

Он проснулся в час ночи в холодном поту и со сбитым дыханием, отчего ему сперва показалось, что он совсем не может дышать. Его новая комната находилась дальше всех в коридоре и была до странного стылой, почти могильно сырой. Джеймс рвано выдохнул, отёр лицо ледяной рукой и спустил ноги с кровати. Его лишил сна кошмар, но вовсе не тот, что снился обычно. Это был будто бы осколок навсегда утраченных воспоминаний. Он чувствовал боль — боль, столь нестерпимую, будто бы его разрывало изнутри, — и также чувствовал, что эта боль на самом деле была вовсе не его. Он слышал крик. Этот крик был его именем, а голос, кричавший его, должно быть, принадлежал Томасу. «Джеймс!» На несколько минут всё вокруг помутнело в его глазах. Флинт прикрыл веки, запуская пальцы в отросшие за последние пару месяцев волосы, бессмысленно стараясь их как-то намотать. Раньше его волосы были много длиннее, он собирал их в небольшой хвост на затылке, однако, работая на стройке, ему вдруг резко захотелось от них избавиться. Джеймс выдохнул, когда сердце наконец унялось, и открыл глаза. Ему хотелось пить — не от жажды, но чтобы охладиться, успокоить пульсирующие внутри черепной коробки мысли, — и тогда он решил пройтись до столовой, надеясь там найти хоть что-то. На самом деле, ночью Шаттердом не спал. Всегда на своих постах находились дозорные, допоздна задерживались инженеры, особенно если дело касалось сборки нового Егеря, что случалось редко, но всегда требовало всех сил, дабы привести робота в готовность за максимально короткие сроки. Но те, без кого могли обойтись ночью и не могли днём — обслуживающий персонал, координаторы, техники, работавшие посменно, пилоты, — те подчинялись строгому распорядку и комендантскому часу. Джеймс превосходно это знал и именно поэтому он остановился перед открытым тренировочным залом, слабо освещаемым, но вовсе не светом Луны. Он замер, прислушиваясь; на какое-то безумное мгновение он почему-то посчитал, что на базу кто-то нелегально проник, вероятно, даже вор, и только спустя нескольких мгновений Флинт осознал, что технически это было невозможно, а красть здесь было решительно нечего. Из зала доносились звуки ударов — что-то деревянное методично ударялось о другой предмет, и эти удары были то глухими, то, наоборот, звонкими, периодически прерываясь — тогда тишину нарушало только чьё-то тяжёлое дыхание да измождённое мычание, какое обычно бывает, когда пытаешься справиться с болью. Джеймс недолго раздумывал — сделав один шаг к просвету, он остановился так, чтобы его самого не было видно из-за угла, но зато ему было бы видно то, что происходило внутри. Кто-то занимался кэндо, рьяно избивая боксёрскую грушу. Флинт прищурился, разглядывая незнакомца в свете брошенного им на пол портативного фонаря: это был коренастый мужчина в расхлябанной рубашке и подвёрнутых до половины голени штанах. Он держал синай умело, а двигался быстро, но будто бы слегка механически, поэтому Джеймс не сразу заметил, что одна его нога была боса и как-то странно блестела. Только высунувшись из своего укромного места, он увидел, что в действительности это была вовсе не нога. Не живая плоть, по крайней мере. Это был протез. Он бил, бил и бил несчастную грушу, пока в один момент вдруг не замахнулся особенно сильно и не обрушил на неё такой удар, что кожа порвалась, и наружу тут же посыпались мелкие опилки, однако этого он даже не заметил. Протез опасно заскользил на татами от неудачного замаха, и он с оглушительным грохотом рухнул вниз, моментально вгрызаясь в руку, чтобы не завыть от боли. Джеймс, наблюдая всё это, непроизвольно поморщился. — Сука! — только и вырвалось у него, когда он обессиленно распластался на матах. Грудь его тяжёло вздымалась, в руке до сих пор покоился деревянный меч. Он коротко всхлипнул, и Флинт рвано выдохнул, невольно шаркнув подошвой ботинок по припыленному полу коридора, однако в сгущённой тишине, воцарившейся в это мгновение, звук этот выдал его с головой. Сперва мужчина на татами просто замер, словно животное, почуявшее опасность. Он даже перестал дышать. Затем он медленно поднялся, стараясь не издавать ни звука, хотя, должно быть, ему было ещё очень больно; меч в его руке взмыл в воздух, направленный на тьму коридора. — Кто здесь? — спросил он негромко, чтобы не привлечь на шум ещё кого-нибудь. Скрываться или сбегать было бы глупо да и не в характере Джеймса, поэтому он просто вышел на свет, опёршись о стену. — Не беспокойся, я не стукач, — произнёс он. Мужчина сделал к нему несколько шагов, но синай так и не опустил. Флинт это подметил. — Ты неправильно его держишь. — Не учи меня, как его держать! — зашипел он, но не столько от злости, сколько от боли, когда не слишком бережно сошёл с татами на бугристый бетонный пол. Незнакомец выдохнул, сглотнул, проведя ладонью по волосам, собранным в низкий хвост, и, оглядев его быстрым цепким взглядом, произнёс уже совершенно спокойно: — Могу поинтересоваться, кто ты такой? Джеймс поджал губы. На секунду-другую он замялся, думая, как представиться, однако затем решил ответить просто: — Флинт. Джеймс… Флинт. Ты? — вскинул бровь Джеймс. Мужчина опустил синай, опёршись на него, как на костыль; рот его изогнулся в кривоватой ухмылке. — Ты ведь не думаешь, что я скажу своё настоящее имя человеку, который может меня сдать? И ты ведь не думал, что я тебе поверю? Флинт хмыкнул. — Ну тогда скажи ненастоящее. В конце концов, я сейчас тоже нарушаю комендантский час. Человек, стоявший перед ним, как-то нелепо дёрнул бровями и вдруг — усмехнулся. Его усмешка потонула во встопорщённых тёмных усах, но глаза от неё плутовато сощурились. Только вблизи Джеймс заметил, что они у него вовсе не чёрные. Они были светлые и до нелепости большие. Он сам себе покачал головой, а затем протянул Флинту свою руку. — Джон Сильвер, — ответил он, и это было произнесено тем особенным, лукавым тоном, из-за которого Джеймс не знал, назвали ли ему настоящее имя или выдуманное. Однако, не всё ли равно? Он принял его ладонь в свою, крепко сжимая, и это был именно тот момент, когда всё началось. Когда его ледяная от кошмарного сна ладонь соприкоснулась с чужой, влажной от пота, грубой от мозолей, но такой невероятно горячей, будто бы мёрзлый мартовский воздух вовсе не касался этого человека, и дело было даже не в том, что перед этим он усиленно тренировался, нет. Почему-то ещё тогда Флинт понял, что этот Джон Сильвер — если он и вправду Джон Сильвер, — такой жаркий всегда. Даже в слабом освещении фонаря его кожа была намного смуглее бледной кожи Джеймса, да и сам он был странным сочетанием несочетаемого — в его чертах не было ничего от мулата, но волосы его были слишком курчавы и темны для европейца, а глаза слишком светлы для латиноамериканца. Этот Джон Сильвер тоже был странным, однако вовсе не так, как была странна Флинту Макс. Скорее, он просто… как-то сразу привлёк его внимание, даже если с самого начала Джеймс не понимал этого вполне. Это был момент, когда всё началось — для Сильвера, и начало заканчиваться — для Джеймса Флинта. В ту ночь он так и не пошёл за водой.