Саванна

— Я рассказывал тебе когда-нибудь, откуда взялось это имя? — Нет. — Мой дед… был рыбаком. Это он меня вырастил. Так вот в юности он был матросом на капере у берегов Массачусетса. Его корабль остановился в бостонской гавани, и как-то ночью он один стоял на вахте. И вот мой дед, на страже покоя всей команды, в какой-то момент неожиданно видит человека, вылезающего прямо из воды. Незнакомца. Он хотел было бить тревогу, однако любопытство взяло над ним верх. Незнакомец подошёл к моему деду и попросил немного рома. Он рассказал, что сбежал со своего траулера, потому что его обвинили в убийстве. Когда же дед спросил его имя, он ответил просто — «Мистер Флинт». Он так и не сказал, был ли взаправду убийцей и почему пришёл на этот корабль, и куда направляется, он просто… сидел и всё. Затем он будто бы невзначай попросил моего деда принести ещё рома, дед пошёл за ним, но когда вернулся, никакого человека уже не было. Их корабль простоял в Бостоне ещё целый месяц. И нигде и ни от кого они не услышали ни слова об убийстве или о дезертире в бегах. Казалось, море сотворило этого человека из ничего, а затем по какой-то неведомой причине забрало его обратно. Когда я только познакомился с мистером Гейтсом, и он спросил моё имя… я страшился того человека, что собирался создать. Я боялся, что нечто, рождённое из столь глубокой тьмы, однажды поглотит меня целиком. Я собирался надеть эту личину лишь на какое-то время, пока не перестану в ней нуждаться. И вот, в тот момент я вдруг вспомнил об этой истории. Готов ли я теперь с ним расстаться? По правде сказать, с каждым новым днём я ненавижу это имя только больше. Я уже давно готов вернуть его морю.

XVII.

Сколько он себя помнил, нигде человек по имени Джон Сильвер не находил себе места, которое мог бы назвать домом. Это слово попросту не обладало для него той самой ценностью, коей нарекают его люди, хотя бы раз в жизни познавшие, что в сущности такое есть этот «дом». Никто из ниоткуда, ничем и никогда не обладавший, по очевидным причинам просто не мог этого знать, и именно таким он и был, ибо в действительности даже имя — Джон Сильвер — не принадлежало ему. Всё обман, всё выдумка. Побег от прошлого, которое теперь, после стольких лет лжи, тоже казалось нереальным. Всё смешалось, хоть голова, как ни парадоксально, была абсолютно чиста. Во время боевой подготовки пилотов Егерей учат множеству разных вещей; их навыки и знания по своей мощи и разнообразию во много раз превосходят учебу, что проходят астронавты, столь долго считавшиеся основой интеракции человеческого рода с неизведанной вселенной. Однако никто не предупреждал человечество, что пришельцы, всё это время остававшиеся лишь мифом да предметом шуток, придут вовсе не с неба, а из глубин Земли. Никто не предупреждал человечество, что придётся отвоевывать своё право жить на этой планете, которое все мы так долго считали чем-то неоспоримым. Никто не предупреждал человечество, что ради победы над монстрами придётся создать своих. В общем-то, ничего из этого Джона особо не заботило. На самом деле, это не заботило его никогда, даже на самой заре этой катастрофы, когда у берегов Сан-Франциско появился первый кайдзю. Всё это казалось ему игрой и удачной возможностью начать что-то значить. Он отслужил хорошую службу, он стал героем, он должен был быть рад подобному исходу. Однако ничего такого он не чувствовал. Вместо этого у него была только бессильная ярость, оседающая в лёгких горьким пеплом. Пилотов Егерей учат столь многому, но никто не предупреждал его, что самое сложное, с чем придётся смириться после всего, — это тишина. Безграничная, безвкусная. Совершенно неосязаемая и всё же заполняющая всё внутри изнуряющей пустотой, не допуская ни единой спасительной мысли, за которую можно было бы ухватиться, надеясь тем самым очнуться от затянувшегося кошмарного сна. Если бы у него была возможность изменить прошлое, Джон бы, наверное, пожелал никогда не знать, что такое дрифт-совместимость. Что такое идеальная дрифт-совместимость. Он бы хотел этого не знать, чтобы также никогда не знать и этой тишины. Чувства, когда в твоей голове никого больше нет. Он так отчаянно этого хотел, что сводило скулы, что кулаки сжимались столь крепко, что в коже отпечатывались пунцовые следы от криво отросших ногтей, однако при всём этом он не мог не сдержать кривой болезненной ухмылки, осознавая всю безнадёжность своего нынешнего существования: так отчаянно он этого желал, но тем не менее приехал сюда. В город, который он не знал, который никогда не был его домом, но был домом для кого-то иного и казался светоносной спасительной гаванью по рассказам этого иного человека. Человека, что он… Что он. Даже в мыслях Джон не мог продолжить то, о чём думал ранее. Ни его тело, ни его сознание ещё не оправилось от ран, и незачем было их лишний раз тревожить. Он мог только смотреть на Саванну, делая шаткие шаги по мощёной улочке и всем сердцем надеясь, что в этих местах гнетущая тишина всё же отступит, ибо что-то же должно было быть в этом городе такого, за что следовало бы умирать. Что-то такого, что придало бы смысл последней мысли Джеймса Флинта, которую Джон увидел в его голове, прежде чем эта тишина на него обрушилась. Он хотел в это верить. Он хотел понять почему, даже если в этом больше не было никакого смысла. Всё равно. Он знал конец этой истории. Однако для того, чтобы вновь вздохнуть без саднящей боли в груди, ему нужно было её начало.