Ты не поймешь

      Стив отлавливает его после урока у мистера Кларка, затаскивает за руку в ближайший темный угол и зажимает между своим телом и холодной стеной.       – Ты, – шипит в самое ухо, зло и очень, очень колюче, – и Нэнси… совсем нюх потерял, Бауэрс?       Джонатан лишь сипло выдыхает сквозь зубы, стараясь выдержать пристальный взгляд карих глаз. У него внутри давно уже страшная рана, которую не залатать даже крошке Уиллер, но вот только есть ли смысл обнажать хоть перед кем-то душу?       Особенно – перед Харингтоном, который за год изменился разительно, но все же не вытравил окончательно ядовитые шипы из-под своей кожи.       – Все не так, как ты думаешь, Стив.       – Ну конечно, не та-а-ак, – тянет обидно, едко, с хрипотцой, и по лицу можно прочитать все оттенки щекочущей ребра боли. – А как же, а, Бауэрс? Может, потрудишься и объяснишь мне, какого хера ты каждый раз оказываешься рядом с моей девушкой, стоит только нам рассориться в пух и прах?       Джонатан кусает губу, напряженно молчит, и морщинка между бровей становится все глубже.       Сказать «ты не поймешь» однозначно глупо – Стив видел, Стив знает, Стив чувствует, что происходит в их городе на самом деле, но отчего-то Джонатан уверен, что до конца он не поверит. Не в том случае, когда это касается Нэнси.       Сказать «ты не поймешь» – значит допустить ошибку, недочет, оставить лазейку в самую сердцевину своих мыслей. Своих и Нэнси, потому что скрывать день ото дня все сложнее, а утирать девчачьи слезы по-прежнему горько, и вовсе не приносит никому облегчения брошенное тихо «Нэнси, она тебя хотя бы любила».       Сказать «ты не поймешь» – крайне дерзко и безусловно расплывчато, двояко, но это единственно возможный ответ. Джонатан не способен придумать сейчас нечто другое – не тогда, когда Стив так близко, не тогда, когда все снова столь стремительно катится к чертям.       – Ты не… это трудно объяснить.       Выдыхает на одной ноте, пальцами старается оттолкнуть, но получается так, что вцепляется еще больше, и вроде бы это можно списать на простую защиту, потому что биться головой о кафель стены действительно больно, но Стив горячий, Стив разозленный и совершенно себя не контролирует, прижимаясь ближе и ближе, стараясь причинить вред. Ударить без рук, докопаться до правды, потому что ему тоже больно, потому что он запутан, страдает от нападок и слишком быстро падает вниз с подножия своего пьедестала.       Разбиваться больно, Стив, ты ведь в курсе. Зачем же ты забрался столь высоко?       Джонатан глотает рвущиеся всхлипы, пытается подумать о брате – с Уиллом снова что-то не то, Уиллу снова плохо, он снова не здесь, не с ними, и осознание потери медленно убивает Джонатана. Убивает, сжигая дотла одним лишь пониманием возможной необратимости происходящего.       – Может, ты все-таки попробуешь?       Хриплый голос вырывает из недр, вытягивает на поверхность и заставляет одурело хлопать ресницами. Джонатан не хочет пробовать – совсем, совершенно, абсолютно. Даже приближаться к этой теме выше его сил.       Нэнси – его якорь, его мерный маятник, и сложно словами объяснить Стиву, от чего конкретно удерживает Бауэрса эта хрупкая девчушка. «От чего конкретно» – и от всех последствий, что будут разрушительны, ужасны, неисправимы.       Нэнси ведь просто обязана в какие-то дни быть рядом, отвлекать своим ворохом серьезных проблем. У нее, как и у самого Джонатана, будто перебиты крылья, но вряд ли Харингтон поймет, что вместе они всего-то пытаются удержаться на плаву. Потому что иначе смоет – бедами, страхом, ужасом, зависимостью.       Джонатан собирается с духом, делает последнее усилие над собой – и отпихивает в сторону, хватается, как утопающий, пальцами за камеру, гладит ее, успокаиваясь. Ему жизненно необходимо восстановить дыхание, прикусить язык, а после вырваться из этого закутка – и, наверное, прогулять пару уроков, помогая Уиллер рассказать правду родителям Барб.       Ему жизненно необходимо вырваться.       – Не думаю, что это хорошая затея.       – Хорошая затея, Бауэрс, это держаться от Нэнси подальше. Не подходить, не говорить, не уводить ее у меня – вот что «хорошая затея». Или говорить начистоту, Джонатан, – это тоже «хорошая затея». То, что мы пережили прошлой осенью, еще не сделало нас друзьями, не забывай об этом.       Конечно, как тут забудешь? «Друзья» – это одна на двоих повязка, запах густой крови и разбитые о чужое лицо костяшки. А еще трепетное пламя зажигалки. Джонатан слишком профессиональный фотограф, чтобы такое забыть. У него все эти крики, капкан на полу прихожей и бита в гвоздях – ярким пятном, дюжиной фотокарточек в памяти.       И вроде бы не хочется повторения всех тех событий, но где-то внутри, прямо под перебитой грудиной теплится ехидно брошенное и короткое «друзья». И теплое воспоминание о подарке на Рождество, которому вроде как не следовало случиться.       Как, собственно, и всему Стиву Харингтону в его жизни.       – Мне очень хочется вмазать тебе, Бауэрс. До дрожи прямо, потому что ты низок, ты стоишь Нэнси. Она тоже – постоянно врет, молчит и скрывает все от меня.       Лицо Стива перекошено, в глазах плещет грусть пополам с обидой, и да, Джонатану прекрасно знакомы эти ощущения: когда все вместе, а ты по другую сторону изгороди, одинок, брошен, не понят. И пусто за спиной, там, где должна быть защита. Он привык ко всему этому, а вот Стиву чувствовать себя так точно ново.       Ново, неприятно, страшно до зубовного скрежета.       И некому его спасти.       – А ты не думал, что дело не в тебе? – почти что сипит, натужно и с трудом, будто слова выталкивает из горла. – Ты хоть когда-нибудь пытался дослушать ее? А? Подождать немного?       – Да что ты знаешь об ожидании? – Стив вот-вот готов взорваться: взъерошенные волосы, соленая капля по виску и нервные длинные пальцы на матовой школьной стене. – Что, блин, Бауэрс, ты знаешь обо всем…       Джонатан не дает ему договорить – нелепый сумбурный порыв.       Он подается вперед – всего мгновение – и обхватывает ладонями лицо, чуть дует на изогнутые в болезненной усмешке губы, прикасается к ним своими, холодными и дрожащими. Выдыхает долго и очень, очень тихо, урывками, копит миллисекунды под разодранным в клочья сердцем, едва ли давит – скорее, просто заставляет отвлечься, забыть, забыться. Такая вот, знаете ли, терапия.       А после отпускает – резко и несколько испуганно, потому что треснуло что-то вот тут, под кожей – и наощупь добирается до двери, толкает ее и спешит прочь.       Прочь, прочь, прочь.       Хорошо было бы убежать вот так легко и разом от всех проблем, что нависли лично над ним, Джонатаном, и всем Хоукинсом.

***

      Бауэрс сожалеет о произошедшем целый день: кусает губы, сверлит взглядом окрестные дома, пока Нэнси закупается у ухажера его матери, и тяжко, многозначно молчит до самого вечера. Не стоило давать Стиву повод узнать, не стоило делать всего этого, не стоило – вот так вот переступать через собственные догмы.       Только прощаясь на пороге дома Уиллеров, он слегка пожимает плечами:       – Нэнси, прости, – сдавленно и загнанно, как-то немного обреченно.       Девушка треплет его по волосам, старается улыбнуться и поддержать, даже не вникая в подробности:       – Ничего, Джонатан. Справимся.       Справимся? Вряд ли.       С опасностью общей – может быть, мы обязаны. С зияющей пустотой внутри – скорее всего, нет.       Ты же знаешь, Нэнси, как непросто заполнить ее хоть чем-то.       – Возможно.       Возможно, Нэнси, но тебе повезло куда больше: до своей смерти Барб действительно тебя любила.

***

      Уже дома, в кромешной темноте и предвкушениях завтрашнего утра, Джонатан устало опускает голову.       Расстегивает куртку, вешает ее на крючок, любовно проводит пальцами по затвору камеры и откладывает ее на комод, к свежим кадрам с Хэллоуина, где у Уилла улыбка до ушей – живая, родная, знакомая.       Стук в окно отрывает его от важных, сокровенных, окрашенных в багровые тона мыслей: что делать, куда бежать и как спасти – всех и свою душу?       Джонатан поднимает глаза и замирает на полувздохе, полушаге, полумгновении. Ему не верится, что кто-то в полночь выбивает дробный ритм по его стеклу.       Стук – настойчивый и мелкий-мелкий – повторяется. Бауэрс запихивает обратно рвущиеся из глотки чувства, неуверенно приближается, трогает раму. С той стороны – Стив, и лицо у него озадаченное и вместе с тем одухотворенное.       – Что ты здесь забыл? – Джонатан шипит, пытаясь не перейти на рваные вскрики: за стенкой мать и брат, но появление Харингтона в их захолустье шокирует и заставляет кричать. – В чем дело, Стив?       – Эти дети меня доконают, – делится со смешком, кряхтя, выпрямляет ноги. Он же высокий, выше почти что на голову, вихрастый и растрепанный практически все последнее время. – Дети и их – и наши – странные дела.       Джонатан мнется: сжимает в пальцах рубашку, тормошит безбожно ткань и, как может, утихомиривает растревоженные чувства. Те бушуют океаном, не позволяя думать здраво и – как это? – логически, накрывают сознание волнами.       Что же ты все-таки забыл здесь, Харингтон? Едва ли о Уилле и его приятелях забежал поболтать.       – Серьезно? Ты пришел поговорить о мальчишках?       – Как там твой брат?       Вихрем перед глазами проносится Уилл – осунувшийся, бледный, изможденный. Совсем не похожий на радостного и веселого подростка.       – По-прежнему плохо. Все же зачем ты здесь?       – Нэнс мне все рассказала – позвонила и… – Стив взмахивает рукой, хмурит брови и выглядит определенно потерянно, но не расстроенно. – И…       – И?       – Давно у вас этот голубой кружок? – Джонатан заходится кашлем, сглатывает, теряет душевное равновесие под этим пристальным взглядом.       Машинально готовит кулаки – пальцы побелели от давления, костяшки ноют, но теперь, после всего, ему наверняка будет куда труднее ударить Харингтона, растереть свою и его кровь по сцепившимся телам.       – Фактически он не «голубой», учитывая, что Нэнси нравятся и парни, и девушки. А то как же она могла запасть на тебя, а, Стив?       – Язви-ишь, – снова растягивает гласные и смотрит так, что сбивается дыхание, а в легкие словно плеснули ледяной воды. – Да даже без Нэнс – кружок ваш ну очень голубым получается.       – Не неси бреда: «ваш», «голубым», – смертельно чешется переносица, и Бауэрс протягивает руку к лицу, сжимает ее пальцами, жмурясь на недолгое мгновение.       Внутри – вспышками – краткие моменты осознания, обрывки шальных мыслей. Извиниться бы, наверное, сказать то злополучное «ты не поймешь» из сегодняшнего утра, спустить с цепи, наконец, все скопившееся напряжение.       – Ты не виноват, Стив, ты… в общем, никто не…       Джонатан запинается, когда открывает глаза – об эту усмешку, о темную-темную радужку, о вьющуюся прядь над высоким лбом. Спотыкается на ровном месте – и отчаянно пытается собрать себя снова:       – Ты же понимаешь, что…       Стив наклоняется первым – перегибается через раму, притягивает за грудки, носом мажет вдоль скул и как-то совершенно неожиданно клюет губами в щеку. Джонатан застывает в его руках – он даже не дрожит, он – убитая птица, расстрелянная единой очередью.       – Что?       – Я же говорил, фрик, что кружок-то голубой, – смеется хрипло-хрипло и как-то очень согревающе, – небесный, черт. И мы с тобой – главные его составляющие.       Возвращается легкими поцелуями к уголку губ, к самим губам, притирается медленно и со вкусом.       Джонатан старается вдохнуть, зацепиться хоть за что-то пальцами, потому что его действительно шатает. Под подушечки ложится жесткая кожа чужой куртки, и Бауэрс чуть ли не рвет ее ногтями, сжимает до треска. Только чтобы не штормило – от горячего привкуса, от понимания того, что не знал о Стиве слишком многого.       Что не догадался заранее, ведь Харингтон – крайне непредсказуемый субъект, способный на все. Не школьный задира-засранец, не ранимый влюбленный, не храбрый до безумия защитник – а, внезапно, все вместе, в целом, комплектуя.       – Ты… ты только не отстраняйся, ладно, Джонатан? – дышит прямо в шею, как в том же школьном углу, но как-то чересчур волнительно и лихорадочно. – Мы… мы справимся, и все наладится. Ты только не отстраняйся, прошу.       У Джонатана и не получится.