Ты не поймешь

      До Джонатана Бауэрса Стив наивно считал, что общение с Нэнси Уиллер – самое странное, что могло только приключиться в его жизни. Она ведь и вправду была совершенно другой, не похожей ни на кого, какой-то нереальной, и читать ее желания на обычном человеческом языке иногда получалось с трудом.       Стив действительно порой не понимал ее – и тогда случались ссоры, длинные разговоры с последующим покаянием. Они выясняли до утра, а после мирились, не находя иного выхода.       И он чувствовал себя как пес на привязи. Самыми темными ночами, что полнились размышлений, это его совершенно не устраивало.       С Джонатаном все сложилось иначе.

***

      С Джонатаном Стив постепенно понимает, что значит словосочетание «покой на душе». Даже когда дела идут так хреново, что хоть строчи на коленке завещание. Да.       Стив отпускает его ладонь только возле машины, ведет пальцами вдоль кисти, чуть задерживает дыхание, чтобы после тихо произнести:       – Удачи, – он знает об их с Нэнси плане, и хотя, по его мнению, это просто отвратительная идея, Стив не будет стоять на пути.       В конце концов, кто он такой, чтобы мешать воздать по заслугам людям, навредившим его близким?       – Спасибо.       В воздухе пахнет грозой, и они оба буквально лопатками ощущают присутствие чего-то большого, темного, злого и очень, очень опасного. Джонатан устало тянет уголки губ в улыбку, но лучик света на его лице – лишь гримаса, картонка, отражение боли, что бродит снова где-то внутри. Стив искренне надеется, что поездка к загадочному журналисту – сыщику? детективу? – освободит его.       – Будь осторожен.       Харингтон больше не тот школьный Король Стив, который плевался табаком в слабаков и раскидывал ботаников по мусорным бакам, и потому слова с языка срываются сами – правильные и нужные. Беда совсем близко, она дышит в затылок, и Стиву жизненно важно сказать что-то теплое перед долгой разлукой.       Отчего-то никто не сомневается, что она на самом деле выйдет долгой. Главное, чтобы не бесконечной.       – Я… я постараюсь держать тебя в курсе, – Джонатан выглядит потерянным, бледным и кошмарно одиноким.       Когда он садится в машину, Стив ловит себя на мысли, что он слишком похож на своего младшего брата, пораженного неведомой заразой. Но Джонатан – не Уилл, он не болен. Он, напротив, готов все силы положить на то, чтобы его спасти – и Бауэрс точно не должен чувствовать себя настолько плохо.       С этим надо бороться.       – Эй, лисенок, – Стив склоняется над стеклом, барабанит по нему пальцами, призывая опустить, заглядывает в недоверчивые карие глаза. – Все наладится, честно. Пока будешь в отъезде, я пригляжу за мелкими. Обещаю.       – С-спасибо?       Бауэрс на мгновение краснеет – и да, это как раз то, что необходимо. За восковой испуганной маской проступает настоящее лицо, знакомое и милое Стиву. Хорошо, что он все еще помнит, как заставить этого отчужденного фрика смущаться.       – Не за что. Внимательней на дороге.       Оглядывается по сторонам, чуть подается вперед и целует. Их отношения – не секрет для Джойс, но Стив прекрасно помнит, что Джонатана до сих пор пугают прилюдные проявления нежности. Стив помнит – и не забывает учитывать, скользя губами по острой скуле ранним утром у дома Бауэрсов.       – Все, погнали. Надеюсь увидеть тебя в скором времени. Поддержи Нэнс, и вообще – ведите себя аккуратнее.       Иногда Стив ощущает себя настоящей нянькой, но, черт, необходимость брякнуть что-то похожее давно уж засела внутри, между ребрами и прорывает себе путь наружу острыми когтями. Он не в состоянии с ней бороться.       – Обязательно. Держись тут, Харингтон.       Бауэрс – быть не может – подмигивает, заводя мотор, и выруливает на шоссе, машет рукой из приоткрытого окна. Стив готов послать его нахер, забираясь в собственную тачку.       Потому что его он тоже не всегда понимает – в желаниях, мыслях, потребностях, но одна только слабая улыбка способна окупить километры потраченных нервов.

***

      Стив чувствует себя загнанной до белой пены изо рта гончей, когда вся эта хрень наконец заканчивается. На самом деле, он абсолютно уверен, что еще не конец – но, черт, им всем так необходима передышка, что в нее безумно хочется верить. Потому что иначе склеишь ласты.       Мда, если говорить предельно честно, Стиву очень часто за прошедшие несколько дней казалось, что секунда – и он действительно их склеит. Собственные – и детей, которые ошивались около и рядом, и за которых, вот дерьмо, приходилось нести огромную ответственность.       Большую, чем когда-либо раньше в его жизни.       Стиву почти что понравилось – за вычетом тех моментов, когда они – буквально – оказывались на шажок от верной гибели. Дети – это, конечно, здорово. Дети – это прекрасно.       «Дети» – это не вот эта вот орава школоты, лезущей во все дыры во имя помощи друг другу. Стив получил удовольствие, но немного задолбался приглядывать за неугомонным сорванцами.       Совсем чуть-чуть. Потому как его дети – произведение искусства.       И это не обсуждается.       – Вижу, ты привязался к Дастину, – подытоживает Джонатан, когда все ребята на Зимнем Балу уже получили свои фотокарточки. – Его покорила наша бита или ты справился сам?       – Вижу, ты променял свое шмотье на нечто дельное для сегодняшнего праздника, – Стив барабанит пальцами по капоту машины. – Я, вроде как, собирался домой, но…       Но в ярко освещенном спортивном зале находятся все, кто мне дорог. Дастин, остальные спиногрызы – и ты, Джонатан.       – Не волнуйся, Дастин отлично справляется, – Бауэрс глухо хмыкает и улыбается внезапно широко и искренне. – У него сегодня самая классная девчонка.       – Нэнс? – воспоминания вспыхивают лампочками, но тут же гаснут, когда Джонатан, скрываясь под покровом сумерек, накрывает его руку своей.       Едва ли в целях согреть – скорее, выследить подушечками пальцев давние царапины и новые ранки, заклеенные трогательно цветными детскими пластырями.       – Ага, – Джонатан откладывает камеру, опирается боком о капот и продолжает свое занятие. – Она действительно старается, но, конечно, ей все еще далеко до Лучшей Мамочки этого года.       – Думал, я могу сойти за отца, – Стив смеется, и вместе со смехом выходит из легких застарелый дым, расслабляются жилы, становится приятно пусто и легко на душе. – Как она?       Вопрос падает в тишину, словно камень на дно водоема, с громким «бульк» и тихим всплеском.       – Лучше. Намного лучше, – Джонатан подходит немного ближе, и расстояние между ними теперь можно измерить в миллиметрах.       Это бесконечно много, учитывая, сколько мы не были рядом.       – А ты? – почти что шепотом, потому что все важное, сокровенное, очень-очень личное произносится именно так.       Бауэрс долго думает, прежде чем ответить, и у Стива невольно перехватывает дыхание. Он знает о масштабах всех событий, он в курсе всех дел, он по-прежнему ощущает, что с их городом что-то не то.       Но он до дрожи в коленках боится снова не понять до конца. Не углядеть, не заметить, не разгадать – и пустить под откос против своей воли.       – Тоже, – Джонатан пожимает плечами, поднимает глаза и, закусив губу, кивает на машину. – Может, уедем отсюда? Уилла заберет мама, Дастин тоже не останется без опеки.       – Может?       Стив сглатывает: вот оно – то, что ему нужно.       Да, да, безусловно, давай уедем. Но только скажи мне, что я тебя понял. Пожалуйста?       – Поехали, Харингтон. Люди нашего возраста уже стары для школьных балов.       Стив задумчиво мнет в пальцах рукав свитера, Стив старается держаться на грани – потому что он не хочет торопиться, не хочет причинить вред, не хочет…       – Харингтон, – Джонатан решает все за него: выуживает ключи из кармана джинсов, распахивает дверь, падает на пассажирское сидение, – не глупи.       – Когда ты успел стать настолько дерзким, Бауэрс? – Стив отмирает только с пятой попытки, и у него уходит несколько секунд, чтобы прийти в себя и снова стать наглым и капельку самоуверенным.       – Тот журналист – гений психоанализа, – хихикает Джонатан, любуясь бликами фонарей за окном.       Вечерняя дорога пахнет ветром и омелой, и этот запах успокаивает, обещает, штопает дыры в душе. Стив никогда не думал о том, что научится замечать такие мелочи, но, черт, рядом с Джонатоном не только пустое шоссе готово расцвести новыми красками.

***

      – Ты… до завтра?       Они прощаются у машины, и вид у Стива все такой же обеспокоенный, будто ему землю выбили из-под ног, а волосы взъерошены до крайней степени.       – До завтра? Серьезно?       Джонатан останавливается на пороге и поворачивает назад. Глаза у него бликуют в полумраке – точь-в-точь лиса, хмурая и по-зимнему особо нелюдимая. Такая любимая Стивом лиса.       – Разве нет? – Харингтон пожимает плечами, облокачиваясь на тачку, и делает вид, что ему совершенно параллельно.       На все.       Конечно же, внутри у него все иначе. Там, под надежной охраной грудины, пылает пожар, и Стив не имеет представления, чем и как его тушить.       Последние события распалили давнюю искру – и теперь ему порой кажется, что со стороны он похож на полыхающую сухую ветку. Но вряд ли кому-то интересен этот факт.       – Сти-и-ив, – Джонатан переступает с ноги на ногу, словно не он должен сделать первый шаг навстречу, и просто тянет время.       Минуты гробовой тишины трещат по швам, но Стив обещает себе осторожничать до последнего. Внутреннее пламя нельзя выпустить за четко огороженные рамки.       – Боже, ты ужасный болван.       Бауэрс спрыгивает по ступеням, размашисто приближается, и движения у него чуть резковатые, рассерженные… жаждущие?       Да ладно, Джонатан? Я наконец тебя понял?       Он вцепляется в ворот свитера Стива прежде, чем тот успевает хоть что-то осознать. Вцепляется – и тянет на себя, требовательно и решительно. Прикусывает нижнюю губу и обнимает свободной рукой за шею.       – Я… я… – Стив честно пытается ворчать что-то здравое в поцелуй, но его затыкают умело и так привычно, что из груди вышибает дыхание.       Джонатан горячий на ощупь, а на вкус он как леденцы, и мята, и совсем чуть-чуть соли на кончике языка. Стив готов целовать его вечно, прижав к себе возле молчаливой веранды пустого дома.       Стив готов – но ему лучше деть куда-нибудь ладони и не давить так сильно.       Стив готов…       Господи, Джонатан, тебе правда это нравится?       – Ты ведь неспроста увел меня с праздника, да? – задыхается, практически хрипит.       – Просто заткнись, Харингтон, – Бауэрс блестит улыбкой и переплетает пальцы. – Заткнись и дай мне руку.

***

      В этой захватывающей круговерти – Джонатан заставляет пылать каждый уголек под костяной пластиной, – Стив не замечает, как они добираются до его комнаты. Он чувствует огонь в тех местах, где его касаются чужие ладони, он чувствует тепло, даже когда остается без спасительного свитера.       Черт, такого у него не было даже с Нэнси Уиллер, прекрасной, удивительной Нэнси Уиллер.       Может, все дело в том, что ты, Джонатан, тоже какой-то запредельно космический?       Наверное, последнее Стив говорит вслух – Бауэрс в ответ нежно смеется, и свет тусклой лампочки солнцем расцветает на его лице. Стив очарован этим зрелищем, он касается пальцами крохотных морщинок, гладит волосы, проводит большими пальцами за ушами, лаская, как умеет, и Джонатан млеет под его руками.       Это заводит: как он прикрывает глаза, как пытается не сорваться на стон. Харингтон тает в его сиплых рваных вздохах – и наконец вспоминает об инициативе.       – Я же обещал тебе, что все наладится, – подзуживает он, опрокидывая их на кровать, выпутываясь из одежды тихо-тихо и как-то даже нарочито медлительно.       Чтобы все сделать правильно, чтобы не спугнуть. Чтобы остаться понимающим.       – Это наглость, ты ведь знаешь: обсуждать свои обещания сейчас, – Джонатан дышит ему в плечо, прикусывает кожу, и Стив слышит, как заполошно колотится сердце у него в груди. – Это против правил. Особенно, когда я первым начал эти странные дела.       Стив собирается ответить, но приходится задержаться – Бауэрс случайно находит местечко между ключиц, прикосновение к которому заставляет растерять все мысли, – потому что Харингтон давится воздухом. Лихорадочно выравнивает дыхание, соскальзывая дорожкой поцелуев по шее, и, избавляясь от грубой ткани джинсов, снова возвращается к лицу. И целует, целует, целует так, будто действительно не может оторваться. Будто Джонатан выбил все тормоза, активировав катастрофу.       Ты приблизил неизбежное, ты в курсе, Джонатан?       – Ты… ты доверяешь мне? – спрашивает, зализывая недавние укусы.       Стив никогда не причинит Бауэрсу боли – но, черт, он совершенно без понятия, как утром обосновать его матери многочисленные засосы на бледных плечах. Стив очень надеется, что у Джонатана есть какая-нибудь водолазка и минимальная степень здравомыслия, чтобы натянуть ее до выхода из комнаты.       – Доверяешь? – заранее сорванно и уже едва сдерживаясь.       Потому как набатом бьет горько-сладкое «люблю» в голове, а худощавые ноги обнимают за бедра, прижимают запретно близко. Еще мгновение – и непоправимое случится.       Стив не хочет, чтобы оно разбило все хрупкие стены вокруг Бауэрса.       – Я… – Джонатан смотрит, не отрываясь, зарывается крепче пальцами в мягкие пряди и покрывается румянцем. – Бесконечно.       Голос твердый и полный таких интонаций, от которых щемит в груди. Пробивает штырем клетку ребер и выворачивает наизнанку все то, что Стив складировал и прятал долгие дни.       Бес-ко-неч-но. Спасибо, Джонатан.       – Ох.       Окончательный шаг в бездну, длительные поцелуи, восхитительное трение между ног.       Стив старается не торопиться, он предельно ласков и терпелив, он двигается поразительно трепетно, словно боясь разбить, но Джонатан жмурится, сводя брови на переносице, и, выждав, сам начинает подмахивать бедрами. Сводя с ума, не давая отстраниться.       У Харингтона недостаточно воли, чтобы ему противостоять. Он только дышит судорожно, комкает в пальцах простынь, сжимая сильнее чужую ладонь, и набирает темп. Склоняется над распростертым Джонатаном, сцеловывая болезненное наслаждение с закрытых век, с припухших губ, прихватывает зубами дергающийся кадык.       – Боже!       Стив теряет ощущение пространства и времени, когда Джонатан как-то по-особенному высоко стонет и ведет ногтями вдоль лопаток. Лишь прослеживает носом линию от уха до подбородка, прикасается мокрым языком к плечевым косточкам, вбиваясь быстрее, отрывистее.       – Стив! Я больше не…       Не сможешь, Джонатан. Я вижу, я понимаю.       Обхватывает член, зажимает между рукой и их телами, проводит щекотно пальцами по всей длине и дальше, вниз, огибая пах, к пульсирующему колечку мышц. На большее Бауэрса не хватает.       Он вскрикивает, вцепляясь до крови, он сжимается, обмирая, и Стиву просто жизненно необходимо закрыть глаза, чтобы успеть застать фейерверк под веками. Чтобы пережить взрыв, сотрясший все внутри, перевернувший с ног на голову.

***

      Шум в ушах стихает постепенно.       Стив примиряется с едва различимым шипением в барабанных перепонках, пока они приводят себя в порядок и валятся обратно, на развороченную напрочь кровать. Шорох не пугает, лишь оттеняет спектр ярких-ярких эмоций, когда Джонатан поворачивается к нему лицом и вычерчивает пальцами круги прямо под сердцем.       – Лисе-е-енок, – тянет, борясь с ломотой и сонливостью: вечер обволакивает их со всех сторон, и сопротивляться мороку не осталось желания, – мне уйти?       Бауэрс выдыхает сквозь неплотно сжатые зубы, морщит нос, увлеченный вязью невидимых рун по коже. Стив следит за ним из-под ресниц – лениво и сыто, но с оттенком опаски.       Я же уже не могу понять тебя неправильно, Джонатан?       – Дети, – фыркает смешливо, отцепляя пластырь с тыльной стороны ладони и, наконец, смотрит прямо в глаза. – Разве тебе так необходимо домой, Лучшая Мамочка Года?       – Я предпочитаю, чтобы меня называли просто няней, – ловит губами чужие губы, придвигаясь вплотную и оплетая руками.       Внутри лопаются натянутые струны – от податливости, отзывчивости, отсутствия барьеров между ними, и это лучшее чувство, которое когда-либо испытывал Стив.       Джонатан поворачивает голову вбок, подставляясь, приоткрывает рот и не торопится, согревая теплом своего тела.       – Ты же знаешь, что это просто передышка, так ведь?       – Мы справимся и дальше, лисенок. Все наладится.       – Станет еще лучше, ты хотел сказать? – хмыкает, оставляя след на скуле, щеке, губах.       – Да. Станет еще лучше.       Потому что я тебя понимаю, Джонатан. И смогу защитить.