Weiss Kreuz - Reality Show

Пролог

— К-кто ты? — Вайсс. Один отточенный удар и девственный горный снег узнает, что такое таять под струйками горячей крови. Айя вытирает катану, убирает в ножны. Спектакль, фарс, в который они превращают смерть, всегда был великодушным жестом в глазах Абиссинца. Не каждый заслуживает права на жизнь, но у каждого есть право на Смерть с большой буквы. Это понятие включает в себя два пункта — красивая прелюдия, быстрый финал. Как первый секс. Так же важно для партнеров и также отвратительно со стороны. Вот она, философия убийцы. Айя: Ожидание — это неотъемлемая часть нашей… специфической профессии. Ждешь миссии. Выжидаешь время. Ждешь сигнала. Ждешь появления объекта. Ждешь, когда все это закончится. Ждешь оплаты. Снова ждешь миссии. В этот раз миссия оказалась смехотворно легкой и прошла почти идеально. Даже «наживка» выжила, и осталось только рассказать несчастной девочке, почему четверо парней бросили ее одну в горном домике в окружении трупов. Впрочем, эта забота не входит в обязанности Абиссинца. С миссий они всегда едут молча. Дома — снова ожидание. Каждый хочет смыть с себя грязь, пот, подсохшую кровь. Каждый принимает душ, бросает боевую одежду в корзину для грязного белья и, как хороший мальчик, идет сразу же спать. Кен: Я никогда не высыпаюсь после миссий. Лежу всю ночь в кровати — и сил нет, и заснуть не получается. Чтобы прийти в себя нужно ночь не спать и день проработать в магазине, вообще не включая мозги.

I

Йоджи: Мы Вайсс, Белые Охотники. Вы понимаете о чем я, да? Йоджи Кудо. 22 года. Самый старший член команды Вайсс. Согласился участвовать в проекте, надеясь забыть свою покойную возлюбленную. Йоджи: Когда я шел на эту работу, я не думал, что мне придется запоминать, чем отличается горечавка от колокольчика, и уж тем более, что на языке цветов обозначает пурпурная гвоздика или желтая роза. Цветочный магазин открывается каждый день в 10:00 и работает до 20:00. Даже если всю ночь отряд на миссии, даже если случится трагедия или приблизится конец света, Конеко все равно откроется. Айя: Если смотреть на факты, от магазина больше убытков, чем прибыли. Но Критикер в состоянии себе это позволить. Ран «Айя» Фудзимия. 20 лет. Родился и вырос в Токио. В проекте участвует, чтобы отомстить за свою семью и покрыть больничные счета. Никто из членов Вайсс не уверен, спит ли Айя вообще. Если постучаться в его комнату посреди ночи, он открывает почти сразу. Утром его всегда можно обнаружить в магазине или на кухне с чашкой чая. Айя делает то, что должен, и никогда не прогуливает работу, даже если за день до этого был ранен на миссии. Просто он иногда опаздывает и не считает нужным объяснять почему. С утра Айя обрывает завядшие лепестки роз и меняет воду в пластиковых вазах. За ночь она успевает стать мутной и приобрести слабый запах гниения. Сегодня Айя ждет двенадцати, ждет того момента, когда появятся Кен и Оми, чтобы помочь ему. Не столько с цветами, сколько с покупательницами. Конечно, особым мастерством в этом деле обладает Йоджи, но Айя даже не надеется увидеть его сегодня. Если тот возвращается домой позже трех часов ночи, это бесперспективно. Кен: Не могу назвать себя трудолюбивым, но работа в магазине меня вполне устраивает. По крайней мере, я чувствую, что занят чем-то нормальным… чем-то таким, чем может заниматься парень моего возраста. Кен Хидака. 18 лет. Бывший футболист. Сам еще не решил чего хочет от проекта. Кен появляется в магазине к полудню. У него свои странности. Иногда за столом он гнет вилки тремя пальцами, сохраняя на лице милую улыбку. Иногда бьет посуду, не объясняя, случайно это вышло или нет. Иногда выходит утром из комнаты с содранными костяшками пальцев. В остальном, он вполне нормальный флорист и член команды Вайсс. Кен выбрасывает в черный пакет розы, с которых Айя оборвал лепестки пару часов назад, и собирает букеты для первой стайки школьниц на сегодня. Уж он, как никто другой, знает, в чем смысл его работы. Просто не озвучивает. Оми: Я редко открываю магазин. Обычно в это время я уже в школе. Оми Тсукиено. 17 лет. Самый младший член команды. Главной целью проекта ставит желание найти свое место в жизни. Ни для кого не секрет, что большая часть работы Оми совершенно бессмысленна и бесполезна. Мальчишка хорошо умеет создавать иллюзию бурной деятельности, на деле просто переставляя горшки и опрыскивая из пульверизатора и без того влажные цветы. Оми твердо следует простой истине — «лучшая помощь — не мешать». И именно потому, что он не мешает, Вайсс делают вид, что все нормально и парень занят не меньше остальных. Работа супергероя только кажется красивой и полной приключений. На практике же большую часть времени они просто живут вчетвером. Не как семья и даже не как друзья. Скорее, как квартиранты, снимающие комнаты в одном доме и работающие в одном магазине. Беседы редко заходят дальше обсуждения погоды и подобных мелочей, в сущности, не имеющих никакой важности. Нет ни привязанности друг к другу, ни даже доверия, что неудивительно для такого срока совместной работы и проживания. Они ни разу не спасали друг другу жизнь, ни разу не выпивали вместе и не смотрели кино. В тот момент, когда секретарша входила в дом через магазин, они становились Вайсс, командой, и переставали ей быть, вернувшись с миссии и сняв боевую одежду.

***

Сразу же по прибытию в Токио, Шварц получили в свое распоряжение квартиру. Не привыкшие к роскоши, они были довольны, но все же задумываться о том, кому раньше принадлежало это место, им тоже не хотелось. Такатори оказался человеком крайне жадным, посему некоторую перестановку и уборку новоявленным телохранителям пришлось делать самостоятельно. Кабинет не был пригоден для жилья, и все же Кроуфорд выбрал именно его, невзирая на перспективу спать на потертом диване, в лучшем случае, следующие несколько месяцев. Для благоустройства своего жизненного пространства ему достаточно было стереть с паркета несколько кровавых пятен и снять старые занавески с окна. Кроуфорд: Со дня прибытия Шварц в Японию, я официально являюсь руководителем операции. И, честно говоря, на практике это несет за собой больше ответственности, чем в теории. Брэд Кроуфорд. 27 лет. Лидер отряда Шварц. В проекте ищет признания. Комната Шульдиха, судя по всему, раньше принадлежала женщине в годах. В первый же день он собрал в коробку старушечью одежду, развешенные по стенам вышивки, мотки ниток, баночки просроченных лекарств, и отправил на помойку. Довольно странно было смотреть на то, как он ползает по полу с тряпкой, стирая пятна с паркета, а затем, собрав волосы в хвост и замотав лицо куском влажной ткани, протирает пыль, копившуюся, кажется, десятилетиями. Шульдих: У меня никогда не был своей комнаты. Раз уж она появилась, мне хотелось бы там жить, а не периодически заходить поспать. Вальтер «Шульдих» Геллерманн. 22 года. Посредственный телепат. Признается, что не ждет от проекта ничего хорошего. Наги досталась детская и единственное, что он сделал — это сгреб все игрушки в один угол и поставил компьютер. Остальное его мало интересовало. И Кроуфорд был рад тому, что мальчику под вечер пришла идея хотя бы постелить чистые простыни. Наги: Мне не очень нравится мой отряд. Но вряд ли это имеет значение. Наги Наоэ. 15 лет. Младший из участников проекта. От комментариев воздержался. Комната Фарфарелло на пару дней стала центром Вселенной. Псих с тенью улыбки наблюдал за тем, как Кроуфорд прикручивает кровать к полу, решетку к окну, а крюк к потолку. Соблазн выпнуть табуретку из-под ног новоявленного лидера, конечно, был велик, но Фарфарелло держался. Ему нравилась атмосфера комнаты молодой девушки. Он представлял, как хорошо будет смотреться кровь на белых обоях, выбирал место, куда повесит распятие, жадно вдыхал застоявшийся аромат женских духов. Фарфарелло: Иногда очень удобно быть чуть более сумасшедшим, чем ты есть на самом деле. Все, что от меня требуется — убивать. Джей «Фарфарелло» Кессиди. 20 лет. Страдает паранойей и шизофренией. В проекте, по его собственным словам, «ради хлеба и зрелищ». Отряд с завидно громким названием Шварц существует уже три месяца. Два года Кроуфорд отработал в Японии перед тем, как год назад получил разрешение на сбор отряда. Примерно тогда же он побывал в Розенкройц, где ему представили Шульдиха и Фарфарелло. Восемь месяцев назад он получил под свое руководство телекинетика Наги Наоэ. Месяц назад он прибыл с отрядом в Японию. Все, в сущности, решили за него. Брэд Кроуфорд — почти идеальная программа, сочетающая в себе твердые алгоритмы и способность к самообучению. Программа была выпущена в 1971 году Лаурой Кроуфорд — алкоголичкой, живущей на пособие по безработице, — ей же доработана и обкатана жизнью на окраинах Детройта. Программа оказалась пригодной как для уличных драк и тяжелого труда на заводе, так и для игры на бирже и работы в офисе перспективной фирмы в Лансинге, штат Мичиган. В 1992 году смелость внести в программу необходимые коррективы взяла на себя организация Розенкройц. Их готовый продукт — Брэд «Оракул» Кроуфорд — одобрен знаком качества Эсцет, почти горд собой и в настоящий момент завязывает галстук узлом Виндзор. Он знает набор нормативов и правил, которые помогают ему принимать верные решения в любой ситуации. Он знает, что мужчины носят короткие волосы, а женщины — длинные, и потому посещает парикмахерскую не реже, чем раз в месяц. Он знает, что каждое утро нужно умываться, чистить зубы, бриться и пользоваться дезодорантом, чтобы выглядеть презентабельно. Он знает, когда нужно улыбнуться, сохранить официальный вид или проявить какую-либо еще эмоцию из его не очень богатого списка функций. По сути дела, Брэд Кроуфорд знает все. К сожалению, этого не знает его отряд. Шульдих не знает, что нужно стричь волосы. Фарфарелло не знает, что нужно мыться чаще раза в неделю. Наги не знает, как нужно общаться с людьми. Потому Кроуфорд руководствуется принципом «если хочешь что-то сделать — сделай это сам» и по возможности следит за клиентом самостоятельно, не привлекая отряд. Клиент — видный японский политик, связавшийся с сомнительной организацией Эсцет — сегодня идет на прием к своему приятелю Хикагэ Масая. Туда же идет и Кроуфорд. Он заканчивает с галстуком, сосредоточенно застегивает пять пуговиц на жилетке и три на пиджаке, расправляет воротник, одергивает рукава, смотрит в зеркало. Из отражения на него смотрит состоявшийся человек с высоким социальным статусом, пример для подражания, тот, кому мистер Такатори без сомнений доверит свою жизнь, тот, кем Кроуфорд хочет быть. Электронные часы на тумбочке подсказывают Кроуфорду о том, что времени хватит еще на чашку кофе. Оракул согласен с часами. На кухне опять ошивается этот жуткий парень. За год знакомства и месяц совместного проживания Кроуфорд так и не привык к его длинным волосам, завязанным в хвост, и манере одеваться. Шульдих всем своим видом рушит каноны Кроуфорда о должном для мужчины виде. Он не то чтобы раздражает, но в его присутствии Кроуфорд никак не может избавиться от напряжения, от мерзкого чувства, что его накололи. И самое противное, что так оно и есть. Кроуфорд хотел профессионала в отряд, человека ответственного, исполнительного и, что немаловажно, талантливого. Но надежды Кроуфорда были разрушены, когда в Розенкройц один старый приятель шепнул Оракулу о том, что этот парень и внушать-то не очень хорошо умеет. И вот этот парень висит на шее Кроуфорда уже без малого год. — Доброе утро. — Шульдих перелистывает газету, пока Кроуфорд ставит чайник. — Доброе. Оракул сомневается в том, что Шульдиху правда интересны новости японского спорта. Но его внимательный взгляд, бегающий по ровным строчкам иероглифов говорит об обратном. У Кроуфорда просто в голове не укладывается, как такому человеку может быть что-нибудь интересно. В его понимании жизнь ребят подобных Шульдиху сводится к попойкам, дебошу и желанию поиметь как можно больше девушек. Шульдих же не был застукан ни за чем из этого постыдного списка. В отличие от самого Кроуфорда. — Тебе не нужна помощь? — Шульдих не отрывает взгляд от газеты. — В смысле? — Кроуфорд насыпает сахар в кофе и разбавляет его сливками. — Может быть, ты возьмешь меня к клиенту? — Нет. — отвечает Кроуфорд, не задумываясь, и садится напротив Шульдиха. — Твоя помощь не потребуется. Шульдих: Мы уже месяц сидим в Токио. Я так и не увидел ни самураев, ни гигантских роботов, ни школьниц с огромными сиськами. Если до конца операции придется сидеть в четырех стенах, я скоро задумаюсь о харакири… или как там японцы это называют?

***

За все время пребывания в Японии Кроуфорд мог по пальцам пересчитать действительно красивых женщин, что он видел. И большинство из них попадались ему именно на приемах мистера Такатори. Не то чтобы японки не были красивыми, но Кроуфорд не любил таких женщин. В его твердо расписанной системе ценностей женщина обладала пышными формами, порой доходящими до легкой полноты. Среднестатистическую японку природа же не наградила ни большой грудью, ни широкими бедрами, ни даже длинными ногами. Секретарша Хикагэ была ярким примером, даром, что блондинка. Кроуфорд рассматривает ее во всех ракурсах, размышляя, стоит ли пытаться пригласить ее на романтический ужин с последующей ночью. Что-то подсказывает Кроуфорду — вряд ли. Да и он сам с большим удовольствием затащил бы в постель танцовщицу, извивающуюся вокруг шеста в зале. Кроуфорд плохо улавливает смысл слов. Его внимание переключается на шахматное поле и остается там даже тогда, когда мистер Такатори вместе с Хикагэ и его секретаршей покидают VIP-ложе. Отсюда, если закрыть один глаз, тем самым забыв о размере и расстоянии, это поле кажется размером с шахматную доску. Кроуфорд наслаждается симметрией и лаконичностью узора. Он старался всячески ограждать себя от подобных поверхностей, зная, как приятно на них смотреть и как за этим можно забыть о времени и осторожности… Белое, черное, белое, черное, белое… Кроуфорд вздрагивает и, сняв очки, протирает их салфеткой, которую всегда носит в кармане. С момента ухода мистера Такатори прошло порядка десяти минут. Непростительно много. И Кроуфорд торопится на поиски клиента, а в глазах у него по-прежнему рябят ровные черно-белые клеточки. Вскоре черные исчезают и остаются только белые, тем самым, вызывая особое беспокойство. В Розенкройц Кроуфорда учили верить интуиции, если не получается найти адекватную трактовку своим видениям. Уже на выходе с балкона Кроуфорд слышит взрыв и ускоряет шаг. Зал, недавно наполненный смехом, разрывается криком, вслед за которым падает люстра. Но Кроуфорд спокоен — он видит такого же спокойного мистера Такатори, полностью уверенного в том, что ситуация находится под контролем. Если так думает клиент, то и Кроуфорду лучше думать так же. Механический голос из всех динамиков требует Хикагэ сдаться. Белые клеточки на поле. Кроуфорд дергает головой, отгоняя лишние мысли, и кидается к мистеру Такатори. Вблизи можно различить, что он не просто спокоен, он наблюдает за происходящим с легкой улыбкой в уголках губ. — Мистер Такатори? — Пойдем. — он делает короткий приглашающий жест и вальяжно движется в гущу событий, прямо к Хикагэ. — Что происходит? — Мы заканчиваем. Сегодняшняя игра слегка грубовата. — отмахивается Хикагэ, переводя взгляд на шахматную доску. Главным героем «грубоватой игры» сегодня становится фигура, еще не определившаяся, пешка он или ферзь. Кроуфорд с особым вниманием разглядывает парнишку, почему-то смутно знакомого. Вооруженные телохранители Хикагэ позволяют ему это делать, на время забыв о безопасности мистера Такатори. — Хорошее зрелище. А, Кроуфорд? — клиент окидывает шахматное поле опытным взглядом. Кроуфорд знает, что вопрос скорее риторический, потому решает не ломать голову над правильным ответом. Красно-оранжевое пятно на доске его определенно раздражает своим мельтешением перед глазами. Секретарше Хикагэ это пятно нравится куда больше. Выбирая ему нового противника, она стонет так, будто вот-вот испытает самый сильный в ее жизни оргазм. Она прогибает спину, дергает руками и повторяет срывающимся голосом «убей». Кроуфорду кажется, что она вот-вот полезет себе под юбку. Довольно своеобразная сублимация. А шахматная фигура тем временем срывается с доски. В его руках оказывается совсем не палка, а самурайский меч, судя по всему, боевой. И Кроуфорд уже точно знает, что секретарша не доживет до вечера. Кроуфорд хватается за пистолет, скорее инстинктивно, в тот момент, когда красноволосый японец подлетает к секретарше так близко, что удивительно, почему она еще жива, а не валяется на полу трупом, рассеченным на две половины. Свет гаснет. Секретарша прячется за широкими спинами телохранителей. Кроуфорд не любит суеты, не любит экшн, не любит непредвиденные обстоятельства. И он, конечно же, не хочет знать, каковы будут дальнейшие распоряжения Эсцет, если мистер Такатори погибнет. Он хочет знать только то, откуда сейчас нужно ждать нападения. Когда охранники падают, Кроуфорд наклоняется к клиенту и просит с оттенком приказа в голосе: — Здесь опасно, идемте. Мистер Такатори медлит и Кроуфорд вдруг понимает, что сегодня его ожидает настоящая работа. Сегодня ему предстоит ловить руками стрелы и защищать клиента так, как не смог бы никто другой.

***

*** Возвращаясь с победой, Кроуфорд чувствует себя совершенно разбитым. Когда пешка преодолевает всю доску, она становится ферзем. А ферзь — это самое оно, что бы поставить шах и мат. Спектакль в двух актах. В роли пешки — красноволосый японец, в роли короля — клиент. Себя Кроуфорд ассоциировал с ладьей, реже со слоном… Прием у Хикагэ, что ни говори, прошел на славу. Не считая того, что сам Хикагэ умер. Кроуфорд старается думать только о плюсах сложившейся ситуации. Не о том, что он чуть не облажался, когда валил новоявленного ферзя на пол, а о том, что, наконец, показал клиенту, на что способен. Кроуфорд: Конечно, за два года мне неоднократно приходилось защищать жизнь мистера Такатори, но именно сегодня я сделал то, что не каждому телохранителю под силу. Токио… если снять очки и смотреть на него через окно едущего автомобиля, так, чтобы при всем желании нельзя было понять, что вывески написаны иероглифами, можно увидеть Нью-Йорк. Кроуфорд был там всего два раза, но почему-то сейчас ощущение того, что он в Америке, а не в Японии, позволяет немного расслабиться. Оно позволяет представить, что он никакой не Оракул, а работает здесь в крупном офисе известной фирмы, живет в пригородах в небольшом частном доме с молодой женой и сыном, а водителя такси зовут вовсе не Юкито, а Джек. В сущности, Кроуфорд никогда не стремился прыгнуть выше головы, но жизнь лидера отряда, работающего на весьма сомнительную организацию, была именно таким прыжком. После работы алгоритм дает сбой и Кроуфорд бросает пиджак на пол, растягивает галстук и закуривает. Он никогда не носит сигареты с собой, но всегда тщательно следит за тем, чтобы в нижнем ящике стола была пачка и зажигалка на случай форс-мажоров. А еще бутылка чего-нибудь крепостью не меньше 20 оборотов для таких случаев, как сегодня. С того момента, как Кроуфорд получил Шварц, он обещал себе бросить пить, но тут же узнал, что сорвется через месяц после появления Наги. Генетика — это то, что не лечится. Пристрастие к алкоголю является такой же частью его организма, как и способность к прорицанию, то, с чем он родился и то, что развивается в нем с каждым годом. Шульдих: Мне не хочется знать о мотивациях Кроуфорда, но лично я склоняюсь к точке зрения, что он просто неудачник. Фарфарелло: Пьяные люди смешные, глупые и беспомощные. Меня устраивает Кроуфорд, но когда я чувствую запах перегара, мне хочется проверить, насколько он боеспособен в таком состоянии. Наги: Меня это совершенно не волнует, но, да, Кроуфорд — алкоголик.

***

Айя встает ежедневно в восемь утра, тратит полчаса на разминку и еще полчаса на душ. Когда есть точное расписание, не предусматривающее «окна», не возникнет вопрос «что делать?», не будет возможности бесцельно сесть, уставиться в стену и захлебнуться отчаянием. Если же свободное время все же появляется, у Айи всегда есть легкая для чтения книга, есть чай на кухне, есть даже горка грязной посуды в раковине. Словом, скучать не приходится. Айя: Иногда по утрам я улыбаюсь зеркалу, напоминаю себе, что я все еще это умею. В магазине жарко. Если принюхаться, можно уловить в общем букете ароматов запах алоэ. Кен меняет воду в вазе с колокольчиками. Айя думает о том, почему из всех сотрудников магазине тот напрягает его больше всего. И что-то подсказывает Айе, что их чувства взаимны. Кен: Собирая Вайсс, Критикер прокололись. Они совершенно не учли такой фактор, как личная совместимость. Мне не нравится мой отряд. — Айя, ты составил букет для… — Кен сверяется с блокнотом, — Моэри-сан? Тот, с желтыми гвоздиками? Айя мог бы ответить, что, вообще-то, был занят миссией. Он мог бы даже рассказать Кену о том, что тот самый Такатори, который не был их целью, сломал Рану всю жизнь, убил его родителей, переехал его сестру на машине. Закончил бы он рассказ тем, что пошел к Критикер с одним единственным желанием — отомстить. Но не это ли называется где-то «открывать душу», а где-то «грузить своими проблемами»? Потому Айя отвечает коротко и довольно доступно: — Нет. — Я тебя еще вчера попросил! Есть тысячи способов унизить человека, не сказав ему ни слова. Айя подсознательно владеет всеми и, кажется, ежедневно изобретает новые. Время на его стороне — часы только что отбили три и, сняв фартук, Айя идет на выход. — Эй! — Кен сжимает кулаки. — Я ведь с тобой разговариваю! Проходя мимо ваз, Айя как будто бы невзначай цепляет герань и, поравнявшись с ним, пихает цветок ему в руки прежде тем, как уйти. Кен замирает на минуту, вертит герань в руках, судорожно соображая, что же это могло значить. Часы тикают. По улице пролетает стайка школьниц с громким смехом и криками. Кен вспоминает язык цветов и сжимает кулаки так, что герань ломается.

***

— Здравствуй, Айя. Ран садится на стул рядом с больничной койкой. Айя: Наверное, это странно, разговаривать с тем, кто тебя все равно не услышит. Но все-таки, если я не буду разговаривать с ней, то, наверное, скоро забуду, как это, вообще, делается. Ран не знает, верит ли он в месть. Не знает, станет ли ему лучше после смерти Такатори. Он знает только то, что очень любит свою сестру и сколько стоит ее жизнь в йенах. У двадцатилетнего парнишки такие суммы не получается собрать легальным путем. — Знаешь, Айя, у меня вчера была миссия… нашей целью был человек, устраивающий подпольные игры, где люди сражались друг с другом насмерть. Они все оказывались там из-за долгов. И я подумал, что если бы не работа в Критикер, я тоже мог быть там. — Ран рассказывает об этом, как мог бы рассказывать сестре о работе в цветочном магазине, будь она в сознании. — Я убил всего одного человека — нашу цель. Но это не важно. Важно, что я видел Его… и я был совсем близко… — он наклоняется ниже и вцепляется пальцами в одеяло так, словно его хотят оттащить от койки. — Но я не смог, Айя… я не успел… — говорит Ран уже совсем шепотом. Айя: Убить Такатори было бы, по меньшей мере, глупо. Я бы остался без работы. Я бы сел в тюрьму, как обычный преступник. И неизвестно, кто позаботился бы об Айе. Но, почему-то, увидев его, я даже не задумался об этом.

***

Оми: Придя в Вайсс, я получил призрачную надежду, что у меня будут друзья. И сколько бы я себе не говорил, что они просто бездомные собаки, которые в любой момент могут заболеть бешенством, отношение к ним изменить не удалось. Оми спускается на несколько ступеней и садится на корточки так, чтобы видеть Айю. Тот лежит на диване, листая очередной детектив. У Оми в руках смятый лепесток белой лилии. С первого дня работы в магазине он завел привычку мять в ладонях опавшие лепестки особенно понравившихся цветов. Это успокаивало. Оми не может объяснить своего беспокойства за Айю. Как самый приближенный к Персии, он чувствует некоторую гордость и ответственность за Вайсс, как за отряд. К тому же, как он ни старается, признать, что у Айи может быть «бешенство», не получается. Хочется верить, что его достаточно накормить и почесать за ухом, чтобы он перестал рычать. Но Оми не спешит проверять, потому что предполагает, что Айя не только рычит, но и кусается. Айя: Я знаю, что Оми наблюдает за мной. Только ума не приложу, зачем… Айя перелистывает страницу, но так и не начинает читать. Просто закрывает глаза и кладет книгу на грудь. С каждым днем становится понятно, что совмещать работу в магазине с работой в Вайсс — слишком сложно. После того, как видишь кишки, выпавшие из распоротого живота, трудно думать о каттлеях, горечавках, фрезиях и прочем. Айя уверен, что Оми, как и остальные, этого не чувствует. Каждый из Вайсс в этом уверен. Оми вздрагивает, услышав цоканье каблуков по коридору. Без сомнений, это может быть только одна женщина. Вот она, их красная королева со свитой в лице Йоджи, уже гарцует к лестнице. А в ее руках кассета, означающая, что Критикер считают нормальным давать миссии с разрывом меньше недели. Оми: Я чувствую в этом свою вину — значит, в последнем отчете я недостаточно внятно объяснил, что «с Абиссинцем проблемы». Все это перестает иметь значение, когда Манкс вставляет кассету в магнитофон, и телевизор приветствует их фотографиями зверски убитых девушек. Такими фотографиями, глядя на которые не веришь, что это не постановка, глядя на которые осознаешь, что не боишься больше ничего, глядя на которые понимаешь, зачем работаешь в Вайсс.

***

Шульдих: Это я, а это Фарфарелло. Он — сумасшедший. Шульдих познакомился с Фарфарелло четыре года назад в изоляторе Розенкройц, куда они слегли с ветрянкой с разницей в три дня, где провели «чудесные» две недели и больше не общались вплоть до определения в Шварц. С этого момента Шульдих считает Фарфарелло своим единственным другом. Сам Фарфарелло придерживается другого мнения, просто не озвучивает его вслух. Они завтракают вместе после того, как Кроуфорд, выпив чашку кафе, уходит «на работу». Сейчас их объединяет одна идея, одно желание — наконец-то выбраться из квартиры. Япония из окна мало отличается от Америки, Германии, Ирландии или других стран. Те же игрушечные машины и копошащийся муравейник с высоты пятнадцатого этажа. Разве что дома немного другие. — Пойдем гулять? — Шульдих разбивает два яйца над сковородкой и та отзывается хищным шипением. Фарфарелло отвечает из-за открытой двери туалета, куда он выливает заплесневевший чай из френч-пресса: — Нам нельзя. — Да ладно тебе… — Шульдих бросает на сковородку две мелко порезанные сосиски и успевает отдернуть руку раньше, чем на нее упадет капля масла. — Не отправит же он нас обратно в Германию? — Откуда ты знаешь? — Фарфарелло возвращается на кухню, чтобы промыть сосуд. Шульдиху приходится говорить громче привычного, чтобы его голос перекрыл шум воды и шипение масла на сковородке. — А ты знал, что он в каждом отчете указывает, что выполнял задание с отрядом? То есть, мы с тобой официально работаем. — Значит, мы можем официально провалить работу. — Фарфарелло засыпает новые чаинки во френч-пресс, заливает кипятком из только что закипевшего чайника, конечно же, не используя прихватку, чтобы снять его с плиты. Когда они через десять минут сидят за столом и завтракают, Шульдих не унимается: — Давай спустимся хотя бы в магазин? Жаль, никто из нас не курит. Это ведь универсальный способ свалить из дома. Фарфарелло не отвечает. Он протыкает глаз яичницы вилкой и смотрит, как желток медленно растекается по тарелке. Шульдих хранит призрачную надежду, что Фарфарелло его все же слышал. Шульдих: И с каких пор шизофреников так волнуют правила? Сам Фарфарелло тем временем встает из-за стола, берет пачку чая и, открыв окно, начинает высыпать туда чаинки. Они стелятся по ветру черными стайками умирающих мух. Фарфарелло подходит к делу со всей ответственностью и трясет пакет до тех пор, пока не убеждается, что чая в доме больше нет. — Теперь мы можем пойти. — говорит он удовлетворенно и садится за стол, чтобы доесть свой завтрак. Вблизи Япония не оказалась чем-то особенным. Те же вывески, только написанные иероглифами. Те же люди с теми же проблемами, только другого фенотипа. В общем-то, Шульдих не ожидал ничего особенного, тем более, в ближайшем от дома квартале. Но все же, если они такие самостоятельные мальчики, что смогли сходить в магазин за чаем, то, может быть, «папочка» начнет отпускать их гулять, конечно же, при условии, что они будут возвращаться домой не позже полуночи. — Что ты думаешь про Кроуфорда? — спрашивает Шульдих, откидываясь на спинку лавки. — Каждый начальник немного отец. А каждый отец немного Бог, — Фарфарелло блаженно жмурится на солнце. — По-моему он просто закомплексованный говнюк. — Он тебе не нравится? — Да нет… почему? Нравится. Во всяком случае, с ним лучше, чем в Розенкройц. — Шульдих вертит в руках новую пачку чая, не желая напрягать мозги, чтобы вспомнить, как читаются иероглифы. — Просто мне кажется, что лидер из него неважный. — Боги все такие. Шульдих набирает в легкие побольше воздуха, задерживает его и медленно выдыхает. Будучи до конца откровенным он признает, что ему не нравится Кроуфорд, не нравится Фарфарелло, не нравится Наги и, в общем-то, ничего не нравится. Но он не жалуется, потому что Шварц и правда не Розенкройц и здесь он может смотреть телевизор, бесцельно слоняться по квартире, самостоятельно готовить себе еду и выбирать одежду… — Знаешь, Фарфарелло… — Шульдих тянется, чтобы размять затекшую спину. — А не пошел бы ты к черту?

***

Сам Кроуфорд в это время меряет шагами коридоры, точно зная, что ничего не произойдет в ближайшие полчаса. Полчаса проходит, и он снова знает, что в следующие полчаса никакой снайпер не притаится на крыше небоскреба напротив. Утром Кроуфорд выпивает чашку кофе раз в полтора часа, днем переходит на чай. Последнее время он все чаще рассматривает такой вариант, как ввести в игру остальной отряд. Он уже давно бы это сделал, облегчив себе жизнь в разы, но у него нет уверенности в Шварц. В конце концов, он не может оставлять мистера клиента один на один с психом, подростком или клоуном, вряд ли знающими об ответственности хотя бы из толкового словаря. Кроуфорд: Я несу ответственность за клиента, за его подопечных, всех, вплоть до секретарей, за всех тех людей, которые нужны клиенту, за Шварц, за себя… После трех к мистеру Такатори приходят «деловые партнеры», и Кроуфорд занимает свое место в кабинете лидера Независимой Партии наравне с многочисленными цветочными вазами, торшерами и ненужной массовкой безделушек за дверцами стеклянного шкафа. Мистер Гэндзи довольно своеобразный человек. Глядя на него, Кроуфорд ощущает особо острое непонимание японского менталитета. У него нет никаких догадок, объясняющих тот факт, что в его стране уже давно не носят ковбойские костюмы, в то время как японцы считают нормальным разгуливать по городу и, тем более, являться в офис в национальных одеждах. Кимоно Кога Гэндзи кажется Кроуфорду нелепостью, уместной, разве что, для участников народного ансамбля. Хотя странно этому удивляться после мечей, один из которых недавно чуть не лишил его работы. Кроуфорд смотрит на боковую часть стола, выискивает тайный смысл в деревянном узоре. Стол смотрит на него пустыми глазами, оставшимися на тех местах, где когда-то были ветки. Как он ни пытается сосредоточиться на разговоре клиента с партнерами, внимание все время переключается. — …ненужная помеха… — говорит мистер Такатори, катая в пальцах сигару. — …устранить… — говорит он, закуривая. Кроуфорд складывает руки перед лицом, на пару секунд закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться. — … свадьба… — доносится глухим эхо. Перед глазами стоят навязчивые образы. То, что в Розенкройц называли «дальними видениями» — набор психоделических кадров, со временем меняющих форму, цель которых рассказать о чем-то, что будет не ранее, чем через день. Сегодня Кроуфорд пытается обнять язык пламени и обжигает руки. Боль почти реальна, но не вызывает страха. Наверное, то же чувствует Фарфарелло, когда ковыряет себя ножом. — … убить всех… — говорит мистер Гэндзи, а Кроуфорд вдруг понимает, что сам Кога почти мертвец. Кроуфорд: Есть такая мудрость — ты можешь привести лошадь к воде, но ты не можешь заставить ее пить. Меня научили видеть будущее, но я никогда не озвучиваю свои видения, если не считаю это нужным. Вечером Кроуфорд едет домой с вымышленным шофером Джеком. Сегодняшней почвой для размышлений становится вопрос о трудоспособности отряда. Еще пары месяцев работы без выходных он боится не выдержать. Это будет медленная и мучительная смерть, соперницей которой становится быстрая и почти безболезненная, которую он может встретить в случае провала миссии. И при том, и при другом раскладе есть вероятность выжить, но ее Кроуфорд не учитывает. Закрыв глаза, он видит огонь, становящийся уличной кошкой. Кошка шипит и царапается. Открыв глаза, он знает, что чем раньше он окажется в квартире — тем лучше. — Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя, и истины нет в нас! Кроуфорд открывает дверь и, не медля не секунды, бежит на голос. Впрочем, бежать долго не приходится. Он застает Шульдиха и Наги у дверей туалета. Телепат прижимает дверь своим весом, мальчик стоит напротив, должно быть, подстраховывая его на случай, если дверь не выдержит. — Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное! — орет Фарфарелло из туалета и кидается на дверь. — Блаженны плачущие, ибо они утешатся! — голос Фарфарелло срывается в хрип. — Блаженны чистые сердцем, ибо они увидят Бога! Заметив Кроуфорда, Шульдих кривится. Что он этим хочет сказать, Кроуфорд не знает, да и, в общем-то, не хочет знать. Ему сейчас не нужны слова, комментарии и объяснения. Нужно только полное подчинение. Кроуфорд: Вот и шанс «обкатать отряд». Очень некстати. Вместе с подробной инструкцией по применению Фарфарелло, Кроуфорд получил внушительный набор лекарств, одним из которых сейчас было самое время воспользоваться. — Держите его. — командует Кроуфорд уже из комнаты, открывая аптечку. В стрессовых ситуациях, Кроуфорду кажется, что его мозг отключается и работает что-то другое, возможно, то самое, благодаря чему он уже давно не живет в Мичигане. Ампула как будто сама попадается под руку, а вслед за ней одноразовый шприц. Кроуфорд наполняет его и возвращается в коридор под крики: — Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом! — На счет три открываем дверь. — распоряжается Кроуфорд. — Вы двое его держите. Я вколю успокоительное. Раз. Шульдих кивает. — Два. Наги поднимает руки — Три. Дар предвидения, скорость движений и телекинез делают свое дело. Шульдих распахивает дверь и, как только Фарфарелло вылетает наружу, его припечатывает к противоположной стене. В силах Наги никто не уверен, потому Шульдих придерживает шипящего Фарфарелло за плечи. Тот слабо дергается. Его глаз широко раскрыт, а зрачок сжат до размеров черной точки. Лицо у психа разбито и, подходя ближе, Кроуфорд краем глаза замечает кровь на ободке унитаза. Опустившись на одно колено, лидер Шварц обхватывает Фарфарелло рукой за талию, чтобы расстегнуть ремень. Тот делает несколько слабых рывков. Услышав тихий стон Наги из-за спины, Кроуфорд торопится спустить с Фарфарелло штаны и вогнать шприц ему в мышцу. 10 миллиграммов галоперидола должно хватить, чтобы его успокоить. — Я не могу его долго держать. — привычно спокойный голос телекинетика дрожит от напряжения. — Я знаю. — Кроуфорд натягивает на Фарфарелло штаны и дает следующее указание. — Шульдих, нам нужно его связать. Тот не возражает. Он не сильно-то верит в то, что они вдвоем смогут удержать Фарфарелло и, уж тем более, запихать его в смирительную рубашку, но если в это верит Кроуфорд — почему бы ни попробовать? — Наги, сколько еще примерно ты сможешь его продержать? — Кроуфорд упирается в спину Фарфарелло двумя руками. — Пару минут. — Отлично. Шульдих, принеси рубашку. Кроуфорд по-прежнему уверен, что его мозг не работает. Наверное, именно поэтому он не чувствует ни страха, ни даже беспокойства. Он знает, что успокоительное подействует раньше, чем Наги опустит руки и, поморщившись, привалится к стене, даже раньше, чем вернется Шульдих с белым свертком в руках. Когда они укладывают Фарфарелло на пол и просовывают его руки в бесконечно длинные рукава, тот чуть слышно бормочет: — Возлюби ближнего своего, как самого себя… Шульдих, даже не дождавшись приказа, приподнимает Фарфарелло за плечи так, чтобы Кроуфорд мог застегнуть ремни и завязать рукава тугим узлом. Смирительная рубашка Фарфарелло напоминает дверь в квартире параноика, покрытую замками сверху донизу. За то время, что Кроуфорд тратит, запаковывая подчиненного, тот отрубается окончательно. — Наги, иди к себе, — Кроуфорд встает на ноги и, утирая со лба пот, замечает, как сильно дрожат его руки. Сознание начинает планомерно включаться, как назло, раньше, чем тот успевает сделать последний рывок. Вдох. Выдох. Наги нетвердым шагом удаляется к себе. Шульдих сидит на полу, по-прежнему держа Фарфарелло за плечи, смотрит на Кроуфорда то ли вопросительно, то ли с каплей презрения. Если он почувствовал, как босс начинает терять точку опоры, это неудивительно. Кроуфорд: В целом, меня не должно волновать, что думают обо мне мои подчиненные. Но, почему-то, волнует. — Намочи полотенце. — приказ звучит как просьба, но Шульдих все равно уходит в ванную и за это Кроуфорд ставит у себя в голове еще одну отметку в его пользу, затем поднимает Фарфарелло на руки и несет в комнату. Когда Шульдих возвращается, Фарфарелло уже висит вверх головой. По удивленно изогнутой брови Кроуфорд понимает, что раньше тот не имел дела с подобным. — Не думай. — говорит Кроуфорд, забирая у рыжего полотенце. — Это методы Розенкройц. — он стирает кровь с лица Фарфарелло. — У нас ведь нет комнаты с мягкими стенами. Теперь видно, что Фарфарелло не так сильно повредил лицо — разбил губы, судя по всему, об бортик унитаза и даже интересно, насколько преднамеренно. Кроуфорд не ставит своей целью привести Фарфарелло в порядок, просто узнать, все ли с ним в порядке. Он надвигает повязку на пустующую глазницу, тяжело вздыхает и вручает Шульдиху полотенце, на тот случай, если рыжий решит еще позаботиться о лице своего дружка. — Держи. — А ты куда? — Шульдих складывает полотенце напополам, не отрывая взгляда от своего начальника. — Мне нужно выпить, — честно признается Кроуфорд и уже стоя в дверном проеме добавляет. — Кстати, приведи себя в порядок к восьми утра. В восемь пятнадцать нас заберет шофер. Кроуфорд закрывает дверь, а Шульдих еще с минуту стоит, теребя окровавленное полотенце в руках, затем чуть наклоняет голову и, ухмыльнувшись, хлопает Фарфарелло по плечу. — Спасибо тебе, гребаный урод.