Weiss Kreuz - Reality Show

***

Оми не знает, пришел ли он в себя, но присутствие Оки делает его немного счастливее. И, конечно, поддержка товарищей по команде тоже дает о себе знать. За пару дней он почти возвращается к жизни или хотя бы находит в себе силы держаться. Воспоминания о Хирофуми и Масафуми становятся подобием ночного кошмара. Оми: В конце концов, мне нужно жить дальше. Шульдих в это время берет все свои деньги, полученные за время работы на мистера Такатори, и покупает машину, конечно же, вызывающего красного цвета. Когда тем же вечером, зайдя на кухню, он как будто бы случайно кидает на стол ключ с фирменным брелком audi, выданным в подарок, Кроуфорд только морщится и, свернув газету, уходит. Конечно же, Шульдих не рассказывает ему о том, что знает, где скрываются Вайсс, и уже выстроил отличный план мести. Шульдих: Я давно хотел машину… почему бы себя не порадовать? Прав у меня, правда, нет, но я же телепат. Компания Оки немного смущает, скорее потому, что до этого Оми никогда близко не общался с девушками. Но все случается в первый раз. И он в первый раз узнает, какого это, когда мягкие девичьи руки смыкаются кольцом на талии. Первый раз приносит ей цветы. Первый раз приходит к ней в дом. И мысли, заставляющие румянец проступить на щеках, не покидают его ни на минуту. Он убеждает себя в том, что ему еще рано думать о таком, но неожиданно для себя вспоминает, что через полгода ему уже восемнадцать. Оми: Наверное, я боюсь даже думать об этом, потому что это обозначало бы, что детство и правда кончилось. Шульдих готовит все заранее – припарковывает машину за углом, находит пути к красивому отступлению, продумывает все, что скажет Оми, до последнего междометия. Остается только ждать, когда младший отпрыск семьи Такатори появится. Шульдих: Телепатия, на самом деле, открывает сказочные горизонты для тех, кто любит играть на нервах. Я не то, чтобы большой любитель, но если на нервах тех, кто мне не нравится – другое дело. А этот малец мне не нравится. Дверь подъезда открывается. Оми идет к мопеду, бормоча под нос: – Ока такая настырная… – Это уж точно, – отзывается Шульдих, пока что предусмотрительно скрываясь за деревом. Шульдих: Я напомню ему обо всех его грешках, если он вдруг забыл.

***

Йоджи сидит за столом, прижимая закрытую бутылку ко лбу. Стекло приятно холодит шишку, хоть и немного обостряет боль. Сегодняшняя драка удалась на славу, и об этом говорят не только его сбитые костяшки, но и кровь под носом Айи. Тот вытирает лицо рукой, сползает по стене на пол. В последнее время ему все чаще кажется, что их с Йоджи развлечения – это что-то неправильное и ненужное, но он уже не может остановиться. Хотя иногда ему жаль, что у них не получается просто поговорить. – Я закурю? – Йоджи ставит на стол бутылку. Айя только кивает, решив, что, наверное, товарищ это заслужил. – Может быть, все-таки выпьешь со мной? – Йоджи берет со стола пачку и зажигалку, предусмотрительно выложенные перед дракой. Щелчок, и на секунду его лицо озаряется дрожащим рыжим светом, в котором отчетливо видны и шишка у него на лбу, и синяк под глазом. – Нет… – Айя наклоняет голову и еще раз вытирает нос. Судя по отсутствию новых красных разводов на его рукаве, кровь все-таки остановилась. – Попробуй. Увидишь, станет легче. Айя: В тот момент мне захотелось оказаться рядом с ним, совсем близко. С некоторыми усилиями, Айе удается подняться на ноги и, сделав несколько шагов, он опускается за стол напротив Йоджи. Расценив это как согласие, тот протягивает товарищу по команде бутылку. Айя медлит, но все же берет ее и делает глоток. Пиво дешевое, крепкое, и от того особо противное. Заметив, как кривится его лицо, Йоджи смеется. – Ты раньше когда-нибудь вообще пил? – Да, – Айя кивает и снова прикладывается к бутылке. После пары глотков ни вкус пива, ни запах сигарет почему-то не кажутся такими противными. Йоджи: И все-таки я победил.

***

В магазине пахнет розами. Сегодня Кен работает вместе с Айей, и это раздражает, впрочем, как и всегда. Тот сидит за столом, глядя в одну точку. И Кен с удовольствием ударил бы его по лицу, но привычка сдерживать агрессию под маской миролюбивого идиота не позволяет ему сказать даже дурного слова о товарище по команде. Для Кена слова «жить» и «терпеть» уже давно стали синонимами, и он старается не задумываться о том, что будет, когда злости внутри него накопиться так много, что сил ее контролировать не останется. Впервые Кен замечает пятно крови на полу, когда заворачивает для одной из первых покупательниц букет камелий. Не стягивая с лица самую глупую улыбку он, как будто переминаясь с ноги на ногу, незаметно закрывает пятно носком кроссовка. Когда покупательница уходит, он мочит тряпку и, опустившись на корточки, разглядывает пятно. При ближайшем рассмотрение смутная надежда на то, что это все-таки не кровь развеивается, и Кен трет его с особым усердием. Перед ним суть их работы – стирать грязные пятна. Конечно же, в Вайсс, а не в «Конеко». Повернув голову, Кен замечает еще одно, ближе к вазам с цветами, и перемещается туда. За ним следует другое, уже у стены, третье по счету. Четвертое – между ваз, пятое – около стола. И только ткнувшись лбом в стул, на котором все так же неподвижно сидит Айя, Кен задумывается о происхождении всех этих пятен. – Айя, ты не знаешь, откуда на полу кровь? – Нет, – тут же отзывается Фудзимия так, слово заранее знал, о чем будет вопрос. – Странно, правда? – не унимается Кен с тенью сарказма в голосе. Мозгом он понимает, что вряд ли Айя как-то к этому причастен, но привычка винить отряд во всех своих бедах не позволяет ему просто успокоиться и вернуться к цветам. – Может быть… – Айя легко вскакивает и, взяв лейку, поспешно выходит на улицу, чтобы полить выставленные перед магазином цветы. А Кен еще долго сидит на корточках с тряпкой в руках, рассматривая через витрину фигуру человека, которому он, по идее, должен не бояться доверить свою жизнь. Айя: Надо будет в следующий раз лучше за этим следить. Я не хочу, чтобы кто-то знал, как мы Йоджи проводим время. Кен: Как же он меня раздражает.

***

Оми, наверное, скоро забыл бы, как выглядит человек по ту сторону экрана, если бы не набрался храбрости прийти к нему лично с одним единственным вопросом – за что? Так же, как он мог бы прийти в церковь, чтобы спросить об этом же Бога. Но Оми совсем не уверен в том, что на небесах кто-то есть, чего он не может сказать о Персии. Встреча с ним оставила неприятный осадок и не ответила ни на один из вопросов. Оми хотел знать, почему его назначили палачом для родных братьев, но вместо этого узнал еще о паре скелетов семьи Такатори. Все это кажется ему сюжетом какого-нибудь глупого сериала, где все друг другу родственники. Персия – брат Такатори Рейдзи, его дядя. И Оми безумно сильно хочет поделиться этой практически скандальной новостью с товарищами по команде, но что-то стопорит. – Эй, Оми, – окликает его Кен вечером того же дня, заметив, что тот уже несколько минут неподвижно стоит с тарелкой в руках и смотрит на стекающую по ней воду. – А? – мальчик растерянно смотрит на товарища по команде, потратив с полминуты на осознание того, где он и чем занимается. – Как ты? – В порядке. – Оми улыбается и, наконец, соображает выключить воду.

***

Все шло по плану, и самооценка Шульдиха поднималась с каждым выполненным пунктом. Маленьким плюсом стало еще и то, что отряду удалось выйти в пространство для связи, когда телепат нарезал на машине круги около дома Оки, а Кроуфорд и вовсе сидел в здании Независимой Партии. Шульдих знал, что после их короткой беседы Оми не может прийти в себя. Оставалось только проинформировать Оку о работе ее бойфренда, собрать Вайсс всех в одном месте, не забыть прихватить Фарфарелло и, что самое главное, не выдать свой план Кроуфорду. Чему Шульдих и посвящает следующие полчаса. Шульдих: Вайсс убьют своего младшего, а мы с Фарфарелло добьем их. Ока привязана к дереву. Шульдих и Фарфарелло сидят в укрытии. Появляются Вайсс. Появляется Оми. Все идет в точности в соответствии с планом. И телепат подбирается поближе, чтобы проконтролировать их беседу, прячется за зонтиком в центре песочницы. – Оми? – подает голос их блондин и Шульдих узнает, что его зовут Йоджи Кудо. – Что ты здесь делаешь? – Я хотел спросить у вас тоже самое! Оми уверен в том, что сказал ему телепат ранее, а именно – товарищи по команде пришли расправиться с Окой, потому что Шульдих раскрыл ей секрет Вайсс. И он готов прямо сейчас убить каждого из них. – Мы получили очень странную информацию, так что пришли проверить, – подхватывает тот парень, Кен, который несколько дней назад чуть не разодрал Шульдиха своими когтями. Оми начинает сомневаться, хочет спросить еще что-то, что обозначало бы, что план рухнул. Шульдих торопиться напомнить ему о сказанном ранее, но малец выкрикивает: – Заткнись! И их главный, наверное, тот самый, парень с катаной, про которого рассказывал Кроуфорд, срывается с места и перерубает зонтик. Шульдих отскакивает назад, понимая, что план сорвался и дальше придется работать экспромтом. Шульдих: Я все равно был уверен, что мы с Фарфарелло справимся. В конце концов, мы умеем то, чего не могут они. – «Фарфарелло!» – зовет Шульдих телепатически, на ходу доставая пистолет. Сейчас, оказавшись прижатым четырьмя противниками, он не думает об убийствах. Он уверен, что у него получится. И все же стреляет он, почти не целясь. Шульдих: Вряд ли Кроуфорд бы мной гордился. Адреналина в крови достаточно много, чтобы ни о чем не думать и, смеясь, стрелять по всему, что движется. Соображать что-то Шульдих начинает, только когда пистолет вместо очередного выстрела дает только тихий щелчок. Осознание ситуации приходит вместе с очередным блеском лески в паре сантиметров от шеи, вместе со свистом катаны, рассекающей воздух слишком близко, вместе с ножом, выбитым из рук Фарфарелло. Стоя рядом с ним спиной к спине в окружении врагов и перезаряжая пистолет, Шульдих вдруг понимает, что их способности – ничто, по сравнению с боевыми навыками этих ребят, понимает, что если сейчас не отступит, то вряд ли доживет до утра, понимает, что очень боится умирать. – Уходим, – Шульдих щелкает затвором и не зная, услышал его Фарфарелло или нет, бежит, не забывая отстреливаться. Фарфарелло нагоняет довольно скоро и выдергивает пистолет из рук телепата, бормоча что-то вроде: – Хотя бы одного из них я отправлю на тот свет. Но Шульдих не слушает. Он убегает, не останавливаясь ни от выстрела, ни от того, что Фарфарелло, чертыхаясь, нагоняет его.

***

Оми кричит и вырывается, повторяя одно и тоже имя срывающимся голосом. В уголках его рта слюна, в глазах маниакальный блеск, а нос покраснел и распух. В целом, жалкое зрелище. Жалкое и жуткое. Кен держит его, обнимая, как родного. Айя приводит в порядок плечо извивающегося подростка, которое так неудачно задела пуля. Йоджи курит прямо в гостиной. – Пустите меня! Пустите! – Оми выворачивается, бессильно бьет ногами по полу. – Успокойся, Оми… – Кен крепче прижимает к себе полуголое тело, скорее рефлекторно поглаживая его по голове. Он верит, что это должно успокаивать. Но Оми продолжает кричать, давясь слезами и срывая горло. Йоджи: Больно за Оми. Или за себя. Не знаю. Быть свидетелем такой сцены – врагу не пожелаешь. – Йоджи, да сделай ты хоть что-нибудь! – кричит Кен перед тем, как снова уткнуться носом и растрепанные светлые волосы. И Кудо послушно встает, тушит сигарету о подошву ботинка и хватает Оми за ноги. – Ока! – снова кричит парень, дергаясь. Айя молчит, одной рукой делая очередной стежок на свежем шве, другой стягивая края раны. Его пальцы немного дрожат. Айя: Я не знаю, как на такое стоит реагировать. Чужая боль меня уже давно не трогает, но все же… мне жаль. Правда. – Тихо, тихо, Оми… – повторяет Кен, как заведенный, и крепче сжимает товарища по команде. – Ока! Ока! – Тсукиено дергает головой и слабо стонет, хватая воздух ртом. – Ока… – повторяет он тише и протяжнее. Мир перед его глазами плывет, искажаясь в слезах. Он видит коричневые пятна вместо куртки Кена, две светлые полосы – свои ноги, и один большой синий развод – Йоджи. – Айя, ты скоро? – тот поднимает голову. – Да. – холодно отрезает тот и, сделав один из последних стежков, добавляет. – Кен, держи его крепче. Кен: Тех, с кем столько переживаешь, уже трудно ненавидеть. И, черт возьми, Оми не заслужил этого! Почему в его жизни не могло быть хоть чего-то хорошего?! Айя тянет Оми за руку и щедро льет на шов прозрачную жидкость с резким запахом. Парень хрипит сорванным горлом и начинает слабо скулить. – Ока… Ока… – повторяет он, кое-как двигая дрожащими губами. Кен снова его гладит. У Йоджи от напряжения начинают затекать руки. Айя кладет на шов вату, пропитанную все тем же лекарством, и делает перевязку. – Ока… – тянет Оми и кашляет. Сейчас Йоджи плохо представляет, как они смогли оттащить его от трупа и посадить в машину. По правде, он вообще плохо представляет, как это все получилось и как жить после этого. – Все, – Айя поднимает с колена и складывает инструменты, флакончик жидкости, а так же то, что осталось от ваты и бинта, в аптечку. Уходит, не сказав больше ничего. Айя: И все же, я рад, что теперь Рейдзи Такатори будет больно. – На, – Йоджи подсаживается к Оми и протягивает ему открытую флягу. С того момента, как Айя закончил с раной, прошло порядка десяти минут, за которые тот выбился из сил и, кажется, немного успокоился. – Ч-что это? – спрашивает Оми, всхлипывая так, будто ему не хватает воздуха. – Просто пей, как лекарство. Кен смотрит на Йоджи с некоторым сомнением, до сих пор не совсем понимая, что происходит. Об этом свидетельствуют хотя бы его руки, по-прежнему лежащие на плечах младшего товарища. Он реагирует только в тот момент, когда Оми, сделав несколько крупных глотков, давится. – Что ты ему дал?! – Кен вырывает флягу из рук Оми. – Это ему точно поможет, – Йоджи пожимает плечами. – Если это тебе помогает, то не нужно этим всех пичкать! – Слушай, он не ребенок! Оми вздрагивает и снова начинает плакать, хотя его щеки уже давно пошли красными пятнами от слез, а легкие болят так, что больно даже дышать. Вдобавок ко всему, от угощения Йоджи горло стало жечь сильнее. Оми, кажется, что он умирает. – Не кричите… – тихо просит он, постепенно расслабляясь и оседая на Кена. – Делай, как знаешь, – Йоджи встает и, на прощание хлопнув Оми по здоровому плечу, уходит. Кен тяжело вдыхает воздух и, запрокинув голову, смотрит в потолок. Подросток рядом с ним бормочет что-то совсем неразборчивое и жмется ближе. Нервы и алкоголь сделали свое дело, и теперь Оми беспомощнее младенца. Кен не винит его за это. Он снова опускает голову и, оценив одним взглядом покрывшуюся мурашками кожу, мысленно отвешивает себе подзатыльник, затем торопливо накидывает на Оми свою боевую куртку и поплотнее в нее закутывает. Тот бормочет что-то еще, но довольно быстро замолкает, так и заснув на полуслове. От чего-то Кен уверен, что сегодня они повели себя правильно. Все трое.

***

Кроуфорд тащит Шульдиха за руку, то ли потому что не сомневается, что именно он зачинщик всего произошедшего, то ли потому что ему помощь нужна куда больше, чем Фарфарелло. Шульдих плетется нехотя, спотыкаясь через каждую ступеньку, материться. Фарфарелло бодро прыгает за ним, периодически останавливаясь и наклоняясь, увлеченно глядя на то, как кровь с кончика его носа падает на бетон. Кроуфорд не уверен в том, правильным ли было решение оставить Наги одного в офисе Независимой Партии. Но зато он уверен в двух других вещах: в том, что именно он должен отвезти Шульдиха и Фарфарелло домой и в том, что им сегодня не стоит отсвечивать перед мистером Такатори. Только открывая дверь квартиры, Кроуфорд отмечает, что его руки дрожат. Сделав короткий глубокий вдох, он обнаруживает, что каждый удар сердца отдается легкой болью в голову. Будучи честным с собой, Кроуфорд признает – тот факт, что наниматель избил его подчиненных, пусть и за дело, мог бы заставить его бить кулаками стены, если бы не отточенная до идеала выдержка, коей, он уверен, надолго не хватит. Кроуфорд благодарен Наги – по дороге в офис тот поделился тем, что узнал от Фарфарелло. А именно, информацией о настоящих причинах смерти дочери мистера Такатори. И Кроуфорд рад, что вовремя нашел на кого свалить ответственность за трагедию, так как в противном случае он вез бы Шульдиха не домой, а в больницу. Насчет Фарфарелло Кроуфорд не уверен, но проверять не хочет. Войдя в прихожую, Шульдих, опершись о стену, снимает ботинки и по-прежнему молча уходит в ванную. Фарфарелло спешит за ним, от чего-то совсем по-женски виляя бедрами. – Шульдих, помой меня! – тянет он с издевкой. – Пошел ты! – кричит тот, захлопывая дверь прямо перед лицом Фарфарелло. Кроуфорд только набирает побольше воздуха в легкие. Кроуфорд: Паршиво осознавать, что клиент поднял руку на моих людей. Паршиво осознавать, что такая ситуация вообще получилась. И чего я стою, если позволил себе это допустить? Ответственность… какая, к черту, ответственность, если я знал, что так будет, но все равно пустил их в кабинет клиента первыми? Впрочем, надеюсь, Шульдиху это будет впрок.

***

– And where is that band who so vauntingly swore that the havoc of war and the battle’s confusion a home and a country should leave us no more? – пьяным голосом распевает Кроуфорд, перегибаясь через подоконник. – Their blood has washed out their foul footsteps’ pollution! – продолжает он, надрываясь и размахивая полупустой бутылкой, так, что редкие капли вылетают из горлышка и падают на кроны деревьев с высоты пятнадцатого этажа. – No refuge could save… – Кроуфорд осекается, кашляет и неизвестно какая сила спасает его от того, чтобы, потеряв равновесие, выпасть в окно. – Это ты устроил, – констатирует факт Наги. – Да, – кивает Фарфарелло. – И? – Шульдих скрещивает руки на груди, в очередной раз косясь на запертую дверь кухни. Кроуфорд надрывается в своей комнате. Оттуда слышатся возня, грохот и такие слова, что Шульдиху захотелось бы закрыть Наги уши, случись все происходящее при других обстоятельствах. Сейчас ему, увы, хочется заткнуть уши только себе. Шульдих: Да, я облажался. Но, по крайней мере, я сделал хоть что-то. А этот алкаш пусть хоть из окна прыгает. – Если Кроуфорд умрет, я не против вернуться в Розенкройц, – Фарфарелло зевает и скучающе переводит взгляд на окно. – Наги? – Шульдих смотрит на товарища в надежде, что тот хотя бы поможет ему усмирить Кроуфорда. Но Наги молчит, опустив взгляд, с полминуты, прежде чем выдавливает из себя. – Мне все равно. Шульдих сдается. – Да пошли вы, – хмыкает он, натягивая на лицо контрольную ухмылку, даже не отдавая себе отчет, насколько она в этот раз получилась неправдоподобной, и направляется к двери. – … O’er the land of the free and the home of the brave! – даже не поет, а кричит Кроуфорд, когда Шульдих застает его, сидящем на подоконнике в одном только белье. – Кроуфорд! – зовет он, закрывая за собой дверь. – Кроуфорд! – А? – тот разворачивается слишком резко для пьяного человека, сидящего на подоконнике. – А… это ты, сукин сын! – воет он, раскачиваясь. – Кроуфорд, мать твою, слезь! – Шульдих подходит ближе, прикидывая, хватит ли ему скорости схватить Кроуфорда, если тот начнет падать. Решив, что нет, он приближается еще на пару шагов, но все же сохраняет дистанцию, при которой у него есть пути к отступлению. – Нет… нет… – пророк мотает головой и делает заключительный глоток виски перед тем, как кинуть бутылку в окно. – Вы меня гулять не пускаете… – Куда ты пойдешь такой? – фыркает Шульдих, откидывая волосы с лица. – Гулять. – крайне логично отзывается Кроуфорд и снова начинает раскачиваться. Шульдих: Это называется как-то вроде «посмотреть своим страхам в лицо». Шульдих решительно преодолевает комнату и хватает Кроуфорда за руку. – Слезай. – Fuck off! – кричит Кроуфорд, падая на пол. Пользуясь моментом, Шульдих закрывает окно и, сочтя Кроуфорда отключившимся, направляется к выходу, но уже на полдороги слышит из-за спины тяжелое дыхание, кряхтение и возню. Кроуфорд встает на ноги удивительно легко для пьяного человека. Шульдих: И вот я стоял, как идиот, посреди комнаты и смотрел на этого зомби, который, по-видимому, собирался разбить мне голову и сожрать мозги. Шульдих цепенеет, решая, что лучше сделать сейчас – уйти или остаться. Ни Кроуфорд, ни его сползшие семейники не внушают ему особо доверия, но перспектива везти его труп обратно в Розенкройц кажется все равно хуже. Когда Кроуфорд оказывается совсем близко и замахивается, Шульдих перехватывает его руку, и вот лидер Шварц, потеряв равновесие, валится на диван, подминая под себя подчиненного. Кроуфорд весит не так много. Но все же у Шульдиха нет никакого желания лежать под почти голым покрытым липким холодным потом телом, которое, ко всему прочему, в любой момент может вырвать. Он ворочается, пытается высвободить руки, так неудачно прижатые торсом Кроуфорда к его собственному, пытается даже пнуть или укусить, но единственным результатом этого становится след на плече босса. Все оказывается бесполезным. Судя по всему, Кроуфорд вырубился окончательно. Через полчаса попыток высвободиться, Шульдих сдается. А еще через час мирного сопения лидера Шварц на ухо он и засыпает. Наги: Правильно ли мы поступили? Фарфарелло: Я не жалею, что стал частью проекта. Я получил незабываемое удовольствие, стоя под дверью кабинета.

***

Утром Шульдиха будят характерные звуки и, открыв глаза, он видит, как Кроуфорд свешивается с кровати и блюет прямо на пол. Его спина вздрагивает и напрягается каждым мускулом. Шульдих только брезгливо морщится и, будучи по-прежнему придавленным, только отворачивается. Ни звук, ни запах, ни само осознание происходящего не воодушевляют его. Ко всему прочему жутко ноет затекшее тело, да и последствия вчерашнего рукоприкладства мистера Такатори дают о себе знать. Потому Шульдих совсем не уверен, что сможет легко встать и покинуть комнату, не испачкавшись. Шульдих: Это, наверное, худшее утро в моей жизни. – Где Фарфарелло? – интересуется Шульдих, когда Наги ставит перед ним чашку кофе. – Ему стало не очень хорошо ночью… – подросток хмурится и немного сконфуженно продолжает. – Мне пришлось вырубить его. Вы ведь… Мальчик не договаривает. Зато Шульдих моментально вспыхивает, прочитав, как именно Наги трактовал увиденное ночью, то есть, почти голого Кроуфорда, спящего на своем подчиненном. И, наверное, Шульдих даже успел бы возмутиться, если бы кухонная дверь не открылась. Выглядит Кроуфорд хуже обычного – отекшее лицо, почти закрытые глаза, темные разводы под ними. Видимо, поход в душ не помог лидеру Шварц встать на ноги, так как на его фоне даже Шульдих со всеми своими синяками на лице смотрится ничего. – Мне нужно в офис мистера Такатори… – бормочет Кроуфорд севшим голосом. – Не смеши меня. – подает голос Шульдих. – Я… – Кроуфорд зависает, так и не подобрав нужное слово. Глаза у него стекленеют, замерев в одном положении, и Шульдиху кажется, что если сейчас где-то прогремит взрыв, Кроуфорд даже не вздрогнет. Впрочем, это впечатление оказывается ошибочным и Кроуфорд переводит взгляд на Шульдиха сразу, как тот начинает говорить. – Сегодня похороны. Нам там не место. – Да? – Кроуфорд, наконец, отлипает от дверного косяка и идет к столу. – Откуда ты знаешь? – Наги только что об этом подумал, – хмыкает Шульдих, делая несколько глотков кофе. – Наги? – теперь неосмысленный вопросительный взгляд падает на подростка. – Такатори вчера так сказал… – и, после паузы, – сделать тебе кофе? – А? – Кроуфорд до сих пор плохо осознает происходящее. – Да. Младший вежливо кивает и, отходя, думает о Кроуфорде такое, что телепату стоит больших усилий не засмеяться. – Кстати, хороший ход. – Шульдих переключает тему, совершенно не задумываясь о том, стоит ли им вспоминать о вчерашнем. – Свалить все на Вайсс. Как ты до этого додумался? – Я… видел. – Кроуфорд кашляет и ежится. – И вот что, – продолжает он, – Шульдих, Наги, ни в коем случае не убивайте этих парней. Они нужны нам живыми. – Зачем? – Не знаю. – Кроуфорд хмурится с несвойственной ему неуверенностью в мыслях. Шульдих с Наги мало знают о пророках, но им обоим кажется, что это те люди, которые уверенны в каждом своем шаге и знают о нем на неделю вперед. – Кстати, – снова оживает Кроуфорд, беря из рук Наги чашку кофе, – а где Фарфарелло? Шульдих усмехается. Наги: Не то, чтобы я был чем-то недоволен, но почему-то мне кажется, что все это плохо закончится. Шульдих: Я молодец. Я опять все сделал правильно. Хвалите меня. Кроуфорд: Пожалуй, мне надо завязывать с алкоголем. Хотя бы временно.

***

План Такатори сам по себе превосходен. Айя не знает, был ли Оми, назвавший Персию «дядей» его частью, но если бы это оказалось так, он бы даже не удивился. Выстроившаяся цепочка повергает его в ужас. Он работает на Персию. Настоящее имя Персии – Шуичи Такатори. То есть, Айя потратил два года жизни, работая на члена ненавистной семьи, из которых последние полгода еще и бок об бок с их же отпрыском. Айя: Я жалею о сказанном. О том, что сказал ему, что он не Мамору Такатори, а Оми Тсукиено. В городе один за другим случаются теракты и их зачинщики подписываются, как Вайсс. Ран не имеет никакого желания сидеть и, сложа руки, ждать, пока Такатори придет за его жизнью. Сегодня он ушел из магазина, точно зная, что никогда туда не вернется. Ни Йоджи, ни Кен, ставшие свидетелями этого, кажется, ничего не поняли, и Айя уверен, что так лучше. В конце концов, в последнее время они с Йоджи слишком сильно сблизились, и эту связь надо было разрывать, как и любые лишние привязанности. Наверное, если бы Ран не пришел к такому решению, он мог бы до сих пор работать в Крашерс. Айя: Я проделал довольно долгий путь к заветной цели и сейчас, когда все настолько очевидно, я не собираюсь ждать еще, пока Персия соизволит дать нам миссию. Я убью Такатори Рейдзи, и будь что будет. Сегодня Айя говорил с человеком по ту сторону экрана лично. И в жизни Персия не представлял собой ничего примечательного, не было той уверенности в себе, тех пафосных речей о справедливости, ничего, только крепкий бородатый мужчина в светлом костюме. Настолько невпечатляющий, что Айя без тени сомнений просто проинформировал его о своих планах и ушел. Последним, что Ран сделал сегодня, стал короткий ночной визит к сестре. И теперь он сидит в засаде, с замиранием сердца отсчитывая секунды, прогоняя в голове воспоминания, уже в который раз убеждая себя в том, что сейчас должен быть здесь, а не жить где-то нормальной жизнью, уже давно справившись со своим горем. *** Йоджи осматривает свою комнату: пустые бутылки, бычки, вкрученные в переполненную пепельницу, грязная одежда – вот и все, что он оставит здесь после себя, если не вернется. Впрочем, если бы он верил в то, что может умереть, то не работал бы в Вайсс. Йоджи сам себе улыбается и достает из шкафа одежду для миссий. Он не думает ни о чем, кроме того, как неприятно ткань холодит кожу, натягивая штаны и майку. Впрочем, отсутствие мыслей холодит голову ничем не хуже. Кудо старательно завязывает ботинки, накидывает плащ, нацепляет очки и только после этого берет часы с прикроватной тумбочки. Как последний штрих перед тем, как застегнуть плащ и выйти в коридор, он проверяет, как работает его весьма своеобразное оружие. Вот, кажется, и все… Балинез готов. Йоджи: Ничего не понимаю. Мы знаем, что задание – это ловушка, но все равно идем туда. Мне совершенно не нравится плясать под чужую дудку. Вот только почему я все время это делаю? Кен читает молитву, беззвучно, не открывая глаз и не поднимая головы. Его боевая одежда разложена на кровати и все, что надето на Кена – это джинсы. Пять минут назад, влезая в них, Хидака решил, что если выживет, то обязательно купит новые, так как эти уже давно прохудились. Хотя, будучи честным с собой, он добавил, что вряд ли дотянет даже до полуночи. В целом, Кен не сомневается в том, что заслужил смерти, но, все же, ему так хочется еще хоть немного пожить. Хотя бы лишний месяц, за который он бы успел продать столько цветов, поиграть с детьми в футбол, может быть, окончательно помириться с отрядом. Нет, не с отрядом. С Айей, Йоджи и Оми. – Аминь… – шепчет Хидака, поднимаясь с колен, и без излишних промедлений берет с кровати футболку. Только сейчас он замечает, что плохо отстирал ее после миссии – около воротника чуть различимое пятно крови Оми. А еще замечает, что руки немного дрожат. Кен: Вот, кажется, и все. Не знаю, зачем в это ввязался. Лучше бы оставался работать в Критикер… хотя, что уж сейчас метаться? Оми пересчитывает дротики и берет на всякий случай побольше. Он проверяет работу всего оружия. Он проверяет, завязаны ли шнурки на кедах. А потом проверяет все по новой, ни о чем не думая. Для Оми не существует смерти или даже ее угрозы. И здесь со своей инфантильностью он выигрывает у товарищей по команде. Все кажется каким-то подобием компьютерной игры, где смерть — это что-то временное, а новая миссия – не более, чем новый уровень. Оми знает, что раньше не относился к этому так, но сейчас это единственное, что заставляет его, еще раз все проверив, выйти из комнаты. Дожидаясь остальных, он спускает в магазин и глубоко вдыхает запах цикломенов. Осматривает зал, всхлипывает, но быстро вытирает глаза. Оми: Мы справимся. Нам приходилось выбираться и не из такого. Или мне только так кажется? *** Полчаса в засаде. Под холодным дождем с болезненными воспоминаниями в голове. Айя все решил, и нет ни одной силы, способной изменить его выбор. Если вдруг так сложится, что ему удастся выжить – в чем Абиссинец сомневается – он готов сдаться в руки полиции, в руки Вайсс, куда угодно – это будет уже не важно. А дальше все щелкает перед глазами, как раскадровка комикса: Черный кадилак, возможно, тот самый, который отнял у Рана Айю. Прыжок, взмах катаны и ответный выстрел. Бессознательное уступает место сознательному, только когда Абиссинец уже сидит на асфальте и из машины выходит мужчина в светлом костюме. Кроуфорд: Честно говоря, я не любитель «боевых действий», но работа есть работа. – К сожалению... Мистера Такатори здесь нет. У меня было видение, что ты нападёшь на эту машину. – достаточно емко поясняет Брэд и слышит, как на заднем сидении возится Фарфарелло. Кроуфорд надеется, что от берсерка хоть раз с самого начала операции будет какая-то польза. – Сила предвиденья? – Айя чувствует себя обманутым, и вовсе не из-за того, что Такатори не ехал на этой машине. Возможно, в другой раз он не поверил бы в то, что мужчина перед ним способен пророчить будущее, но сейчас это кажется вполне логичным выводом из всего вышесказанного, совершенно не требующим научного обоснования. Брэд же списывает легкое принятие подобных фактов о себе или на сложность ситуации или на тонкость восточного менталитета. Потому, желая оттянуть время до появления Фарфарелло, честно отвечает на вопрос японца: – Можно и так сказать. Я вижу всего лишь проблески будущего. Наконец, появляется берсерк и подхватывает за Кроуфордом: – В будущем, которое вижу я, ты умрёшь прямо здесь. Брэд, точно знающий, что у истории их нынешнего клиента есть только один финал и успевший с этим смирится, мог бы поспорить с Фарфарелло, но, пожалуй, Джей имеет право на толику пафоса, позаимствованного из японских мультфильмов, коими его прокачивает Шульдих. Потому Кроуфорд только отходит в сторону, стараясь повернуть голову так, чтобы дождевая вода не попадала на очки, уступает психу место. Но, похоже, японца волнует именно оракул. Дар предвиденья всегда приходится очень кстати, когда на тебя летит кулак. Тело, как будто бы совершенно не совещаясь с мозгом, уходит от удара – этот условный рефлекс выработался у Кроуфорда еще в Детройте. Увернувшись еще несколько раз, Брэд не может воздержаться от комментариев: – Какая жалость, ты не способен видеть будущее. Вайсс не теряется с ответом: – Будущее – это не то, что видят. Будущее – это то, что создают! Кроуфорд, будучи, как и многие оракулы, фаталистом, придерживается другой точки зрения. Ведь, садясь в машину клиента, Брэд знал, что этим только отсрочит, но не предотвратит скорую смерть мистера Такатори. Потому что это — его будущее. Увы, мальцу сегодня суждено выжить, равно как и его товарищам по команде, поэтому Кроуфорд даже не старается его убить. Кроуфорд: Я никогда не мог понять одного. Зачем люди начинают заниматься чем-то подобным, если у них был шанс отказаться? *** Айя теперь, кажется, знает, где он должен быть. Впрочем, все сложилось так, как должно было. Если бы он сразу пошел с Вайсс на миссию, то, вероятно, они были бы мертвы все четверо. Но сейчас они живы и вполне боеспособны. Кажется, первый раз им придется действовать без указа свыше, но, учитывая, что по всему городу уже давно расклеены их фотографии с подписью «разыскиваются», дальше становится преступниками им уже некуда. Смерть Рейдзи Такатори – единственный выход. И они все это признают, даже Оми. – Ну и ночка выдалась. – Йоджи прислоняется к стене, осматривая канализационный туннель. Это место не внушает особого доверия ни своим видом, ни запахом, но все же, как им всем кажется, это самое надежное укрытие, где они смогут зализать раны перед предстоящим делом. – И не говори. – Кен садится рядом с Кудо на корточки. Йоджи хмыкает и закуривает. Тело до сих пор болит, а руки трясутся. Как они и предполагали, на месте миссии их ждала ловушка, подготовленная войсками. И они до сих пор не могут до конца поверить в то, что выжили, ведь там были солдаты в полной амуниции. Целый отряд против них троих, вооруженных своим, хоть и действенным, но весьма странным оружием. Впрочем, если бы не Айя, то вряд ли бы они здесь стояли. – И что дальше? – спрашивает Оми, рассматривая свои содранные в кровь колени. – Айя? – А разве не ясно? – отвечает за Абиссинца Йоджи. – Пойдем к зданию партии. – Это будет наше самое опасное дело… – растерянно произносит Тсукиено, сползая на пол рядом с Кеном. Айя старается не сомневаться в победе. Он готов умереть, лишь бы при этом забрать Рейдзи Такатори с собой в могилу. С холодной головой он признается себе, что мог бы пожертвовать ради этого жизни всей команды. Только вот, когда он смотрит на них, потрепанных, грязных, изнемогающих от усталости, его охватывают сомнения. Глядя на них, Айя вспоминает первый день существования их команды, вспоминает, как они работали в магазине и даже то, сколько раз ему приходилось прятать улыбку, когда он просто сидел рядом и слушал их разговоры. Айя совсем не уверен в том, насколько часто им было хорошо вместе, но почему-то все плохое сейчас резко отходит на второй план, оставив только приятные воспоминания. Это проносит немного боли и сожаления. Абиссинец никогда не думал, что все так сложится. – Наверное, это не только самое опасное, но и последнее наше дело. Как думаете? – Йоджи выдыхает дым и снова затягивается. – Наверное… – Кен кивает и поднимается с пола. Их ожидает очень долгий день с не менее долгой последующей ночью. И, конечно, они могли бы махнуть на все рукой и, к примеру, бежать из города, но если бы им в голову приходили подобные идеи, то они вряд ли бы стали частью Вайсс. *** Теперь Кроуфорду не о чем беспокоиться. Раньше смерть мистера Такатори могла повлиять на его положение в глазах начальства, но клиент сделал одну большую ошибку – он отказался от их услуг. Власть ударила ему в голову и, войдя в комнату, где Шварц ждали его дальнейший распоряжений, новый премьер-министр Японии сообщил, что больше не нуждается в их услугах, обвинил в шпионаже, к слову, вполне заслужено, и отдал последний приказ – наблюдать. В Японии объявлено военное положение и Кроуфорд может только восхититься тем, как мистеру Такатори это удалось, имея в качестве предлога всего четырех мнимых террористов. Впрочем, так же Брэд знал, что клиент сам вырыл себе могилу. Вайсс совсем скоро будут здесь, а это значит, что им самим лучше уйти, чтобы не путаться у судьбы под ногами. – Идиот. – подытоживает Шульдих, глядя в окно. Обстановка порядочно беспокоит его. Наверное, если бы Брэд имел привычку делиться увиденным, телепат чувствовал бы себя куда спокойнее. По улице с жутким шумом пролетает вертолет с до зубов вооруженным экипажем. Он движется настолько близко к окну, что Шульдиху ничего не стоит разглядеть лица и почувствовать смесь непонимания и тщеславия в умах. В этом, как телепату кажется, суть человека. Власть для него как наркотик. Тех, кто не умеет с ней обращаться, она сводит с ума. А у тех, кто уже однажды немного хлебнул ее, появляется необходимость повышать дозу. У Шульдиха это не вызывает ничего, кроме презрения. Телепат закрывает глаза, а когда открывает, не видит уже ни окна, ни солдат, ничего, кроме звезд. Вести разговоры под тяжелыми взглядами охраны – не лучшая перспектива, потому он в очередной раз отмечает, что не зря потратил столько сил на пространство для связи. – Что дальше, Кроуфорд? – спрашивает он, не оборачиваясь. – Скоро здесь будут Вайсс. Если не уйдем, когда они появится, то один из нас погибнет. Если уйдем сейчас, то погибнут все, кроме Фарфарелло. Потому можешь расслабиться и ждать. – доносится из-за спины голос Брэда. – Я скажу, когда будет пора. – Ясно… – телепат обхватывает себя руками и, запрокинув голову, все же уточняет, – один из нас – это кто? – Это ты, Шульдих. Это ты. – отзывается Брэд холодно, и за спиной рыжего хлопает дверь. Кроуфорд вернулся в реальность, должно быть, не желая дальнейших расспросов. Телепат стоит неподвижно еще пару минут, затем фыркает и, тряхнув головой, тоже торопится покинуть пространство для связи. *** Айя: Я до сих пор не верю, что это закончилось. Стоя над трупом человека, о смерти которого он мечтал последние два года, Ран не чувствует ничего. Нет ни триумфа, ни успокоения. Просто труп и кровь на катане. Они вошли в здание под видом солдат сил самообороны, устроили пожар, зажали Такатори в угол. И теперь все закончено. По крыше уже крадется огонь, медленно приближаясь к центру, к тому самому месту, где неподвижно стоит Ран и лежит человек, способный выстроить новый мир на крови. Ран никогда не думал о том, зачем Такатори раз за разом преступал закон, но последние его слова заставили задуматься. «Мне еще так много нужно сделать» сказал покойный премьер-министр, когда лезвие катаны вошло в его тело. Возможно, только что ради счастья отдельных людей, Ран лишил возможного светлого будущего целую страну. Но он ни о чем не жалеет и не сомневается в том, что человек перед ним должен был умереть. Это его цель. Это цель его отряда. Это последний приказ Персии, которому Ран, по сути, обязан жизнью. – Миссия выполнена. – слышит из-за спины. А вот и Вайсс, наконец, добрались сюда. Говорят, что на огонь можно смотреть бесконечно. Имея закалку члена команды Вайсс, не помешает даже тот факт, что этот огонь – подступающий пожар. Наверное, был бы какой-то смысл остаться здесь и отправиться за своим лидером, отсюда, с этой крыши, всем вместе. Но Айю где-то в больнице ждет сестра, а остальных удерживает воля к жизни. Потому, пока пожар не перекрыл все пути к отступлению, они бегут к пожарной лестнице. Конечно, шанс выбраться по ней не очень велик, но все же он есть. Айя: И все же, я сделал то, что должен был. *** Вид разгромленного «Конеко» наводит тоску, но все же им приходится последний раз вернуться туда, чтобы забрать «тревожный чемоданчик». Еще днем, перед тем, как покинуть магазин, они взяли все самое необходимое и, завернув в несколько пакетов спрятали в подсобке, в одном из мешков с землей. Просто на всякий случай, если вдруг еще предстоит вернуться. Так оно и вышло. Вайсс разбирают документы, деньги, прочие ценные вещи, заходят в свои разгромленные комнаты, чтобы оценить ущерб и прихватить с собой в новую то, что уцелело и может там понадобиться. В основном это мелочь, скорее какие-то воспоминания, от которых жалко отказаться. Сборы проходят с полной пустотой в голове, но вот они готовы, закрывают магазин, вешают замки на двери и, взяв себе по копии ключа, просто на всякий случай, собираются у входа. С восходом солнца они разойдутся, каждый своей дорогой, наверное, чтобы никогда больше не встретиться. И это приносит скорее боль, чем облегчение. Даже Кен чувствует себя обманутым, но, как и всегда, не подает виду. – Ну что? – Йоджи закуривает. – Вот и конец истории? – Вроде того. – Хидака смотрит на опущенные жалюзи так, как будто что-то еще можно изменить. – Даже немного жаль. – Только не говори, что тебе не будет хватить нас? – смеется блондин. – Или тем более нашей работы. – тихо добавляет Оми. – Больно вы мне нужны. Просто… просто я как-то привык, что ли. – пристыжено поясняет футболист и замолкает. Нет смысла кривить душой. Они все привыкли и друг к другу, и к своей работе, как дневной, так и ночной. Они не сомневаются, что существование без постоянного запаха роз, каттлей, горечавок, фрезий и прочих цветов покажется уже не полным. Никто из них еще не придумал, как вернуться к нормальной жизни после пережитого и сделанного, да и, по сути, никто из них еще до конца не поверил в то, что Вайсс и правда больше не существует. Небо начинает приобретать здоровый голубой оттенок, а это значит, что теперь уж точно все. – Пока? – Йоджи протягивает Айе руку и, тот, после недолгой паузы, пожимает ее в ответ. – Пока… – Да, черт с ним! – вдруг восклицает блондин и, за руку притянув Фудзимию к себе, обнимает его, уткнувшись носом в плечо, хлопает по спине, так, как обычно делают, прощаясь со старым другом. Айя некоторое время стоит неподвижно, в полной растерянности, затем расслабляется, обнимая теперь уже бывшего товарища в ответ. И это, как ему кажется, тоже правильно. Когда они расцепляются, свое слово снова вставляет Кен: – Ну… я был рад работать с вами. Или как обычно говорят в таких случаях? – он неловко смеется, почесывая затылок. – И я. – улыбается Оми. – Мне кажется, мы были хорошей командой. – И то верно. – Йоджи смотрит на часы. – Пора? – Пора. – соглашается Айя. И последний раз, обменявшись взглядами, они находят в себе силы отвернуться и разойтись. Переходя дорогу, на пути к автобусной остановке, Оми еще несколько раз оглядывается, на ходу вытирает слезы. Все же, как бы он не пытался удержать себя, не привязаться к отряду так и не получилось. Кен напрявляется в прямо противоположную сторону, к ближайшей гостинице, чтобы, наконец, помыться и выспаться. Он слишком измотан, чтобы до конца понять, что случилось, но ощущение обмана по-прежнему не покидает его. Йоджи больше некуда идти, кроме как к одной из своих девушек. И пусть он смертельно устал, пешая прогулка кажется ему самым подходящим способом немного прояснить мысли и смириться с судьбой. Случилось то, что должно было. И, уходя, Йоджи не оглядывается, потому что знает, что просто не мог он сейчас видеть этих людей в последний раз. Ран идет в больницу, чтобы убедиться, что с его сестрой все в порядке. Ему не важно, как он к ней попадет – поспит на лавочке до начала приемного времени или вскарабкается по пожарной лестнице, чтобы просто заглянуть в окно и вздохнуть спокойно. Месть позади, равно как и Вайсс, и работа в Критикер. И, хоть Ран никогда себе в этом не признается, ему все же будет немного не хватать цветочного магазина, товарищей по команде и цели в жизни.