Weiss Kreuz - Reality Show

***

Двадцать детей мертвы. У Оми по спине ползет холод от этой цифры. За время работы в Вайсс он повидал преступления разной степени жестокости, но то, о чем объявили сегодня в новостях — верх бесчеловечности. Недавно он спас мальчика и теперь понимает, что сложись все иначе, этот ребенок тоже был бы мертв и его родители точно так же рыдали бы около его обескровленного, накрытого простыней тела. Оми, честно говоря, мало представлял боль матери или отца, потерявших свое чадо, и у него в голове даже не совсем укладывалось, что они могут так страдать. А дети… Оми помнит их страх. Шесть лет прошло, шесть гребаных лет с тех пор, как Персия спас его. Боль так и не утихает. Воспоминания не становятся более тусклыми. И до сих пор Оми иногда просыпается в холодном поту. Не зря говорят, что детские травмы имеют самые тяжелые последствия для психики… На деле Оми понимает, что ему уже давно пора повзрослеть и избавиться от комплексов, и будь он простым флористом, такое поведение было бы уместно, но он убийца. Впрочем, как Бомбеец, он неплохо справляется со своими обязанностями и излишней инфантильностью не грешит. Вопрос, наверное, больше стоит об отношениях с командой, чем с работой. И Оми бы с удовольствием повзрослел, если бы это не значило то, что ему тоже придется стать котом, пытающимся отбить себе побольше территории в доме и магазине. Сегодня в «Конеко» поступила партия ромашек, и Оми расставляет их по вазам. Сегодня он работает вместе с Айей. Мальчик хотел бы спросить старшего товарища, не знает ли он, откуда на полу около прилавка подсохшие капли крови, и не связаны ли они с синяком, который был замечен на руке Абиссинца сегодня за завтраком. Но он молчит, понимает, что это не его детское дело. И оттого особенно обидно, оттого вопрос взросления становится еще более актуальным. Оми: Мы убили плохих людей… вроде бы и радоваться надо, а вроде бы и убили. Через неделю трое мужчин, как Вайсс сообщили, несущие ответственность за смерть детей, казнены. Оми надеялся, что это не только сделает мир светлее и чище, но и поможет ему хоть немного преодолеть детские страхи. Он уже не говорил о призрачной надежде вспомнить первые одиннадцать лет жизни, начисто вылетевшие из его головы после похищения. Но не произошло ничего. Просто в мире стало на три ублюдка меньше и на их место — Оми не сомневался — скоро встанут другие, но Вайсс и их убьют. Когда-нибудь.

***

— Господи, ты это видел? — Шульдих разваливается на диване, закинув руки за голову. Сегодня он в особо приподнятом расположении духа. Это чувство настолько сильное, что он сам вошел в комнату Кроуфорда, зная, что тот уже открыл бутылку виски. Впрочем, точно так же он знает, что Кроуфорд только осушил первую рюмку, что немало меняет ситуацию. — Этот бабский батальон просто умилителен! — смеется Шульдих. — А сколько амбиций, ты бы знал. — А Масафуми? — Кроуфорд отрывает взгляд от бутылки с тенью интереса на лице. — Педик. — отмахивается Шульдих. — Как он на Наги смотрел… если бы ты только знал. — Ему нравятся мальчики? — А то. — Шульдих прикрывает глаза, ликуя от того, сколько грязи сумел собрать на непонравившегося ему человека за какие-то несколько десятков минут. — Но эти его девочки… — он все не унимается. — Ты, я вижу, сильно интересуешься женским полом? — Кроуфорд наполняет вторую рюмку. Шульдих буквально давится воздухом и, подавшись вперед, вкрадчиво интересуется: — А в этом есть что-то зазорное? — Да нет. — спокойно отвечает Кроуфорд. И Шульдих, откидываясь на спинку кровати, восстанавливает дыхание и пульс, вдруг сбившиеся без видимой причины. Он прекрасно понимает, что это был необдуманный вопрос, брошенный между делом, чтобы поддержать беседу, а не намек, но почему-то все равно не может убедить себя в обратном. Шульдих: Вовсе нет у меня паранойи. — Ты, главное, слишком сильно не увлекайся. — продолжает Кроуфорд, поднимая рюмку и, прикрыв один глаз, смотрит сквозь золотистую жидкость. За ней комната превращается в старую фотографию, а Шульдих становится блондином в черном пиджаке и бежевых брюках. — Вряд ли нас ждет тесное сотрудничество с этими дамами. — говорит он, не меняя позы. — Знаю… — Шульдих наклоняет голову, взвешивая все за и против. Он знает, что его нисколько не интересуют Шраент, даже та сексуальная блондинка. Он знает, что они не интересует Кроуфорда и, уж тем более Фарфарелло. Точно так же он знает, что Наги смотрел на их младшенькую с особым интересом, превышающим тот, который часто проявляют мальчики его возраста. Вот только Шульдих не знает, стоит ли информировать об этом Кроуфорда. Он даже пытается прочитать мысли своего начальника, чтобы понять подходящий ли сейчас момент, но тот все же умеет закрываться. И это настораживает. — Кстати, Шульдих. Я хочу, чтобы ты в ближайшие пару дней подежурил у особняка Масафуми. Можешь взять с собой Фарфарелло. — говорит Кроуфорд и, наконец, опустошает свою рюмку.

***

Вокруг особняка Масафуми высажена сакура. Целые сады, бесконечно длинные заросли цветущих, как назло, деревьев. От их запаха чешется нос, и Фарфарелло то и дело чихает, за что Шульдих на него шипит, осознавая, насколько никудышные из них шпионы. — А Кроуфорд не сказал, что именно мы должны здесь увидеть? — Нет, — Шульдих приваливается к ближайшему дереву. — Может, он просто пьяный был? — Фарфарелло скашивает глаз к переносице, чтобы получше рассмотреть опустившийся туда лепесток, затем жмурится и снова чихает. — Может быть… — сдается Шульдих, затем резко распрямляется. — Там кто-то есть. Пойдем, посмотрим. И они идут, практически беззвучно. Только Фарфарелло несколько раз шмыгает носом. На поляне их ожидает картина, красоту которой Шульдих не в состоянии оценить из-за напускного цинизма. Зато Фарфарелло застывает, приоткрыв рот и расфокусировав взгляд. По этому выражению лица сложно понять, какие чувства у него вызывает вихрь из лепестков сакуры, разлетевшийся на всю поляну, но Шульдих надеется, что исключительно отрицательные. — Забавно, — шепчет он, подходя чуть ближе. Шульдих внимательно рассматривает Наги и его спутницу — младшую из Шраент. Тот. Именно так. И его, как уроженца Германии, слегка веселит ее имя. При других обстоятельствах, конечно же, а не когда она оказывается объектом воздыханий его товарища по команде. Сейчас эта кукла раздражает, и Шульдих не без удовольствия отмечает отсутствие у нее особого интеллекта. Но вихрь из сакуры ей нравится. А Наги нравится она. Нравится ее лицо, ее голос, даже то, как она восторженно попискивает, вытягивая руки навстречу вихрю и, наверное, его можно понять. Но вот голос со стороны дома зовет ее по имени, и кукла убегает так, будто Наги здесь и не было. Шульдих: Что поделать? Лох — это судьба. Вихрь стихает, и лепестки плавно оседают на землю, что, по идее, тоже должно быть очень красиво. Но Шульдиха больше волнует, за этим ли Кроуфорд их сюда посылал, и можно ли теперь взять Наги за шкирку и потащить домой, или они должны до скончания веков созерцать цветение сакуры. Фарфарелло шмыгает носом. Наги чуть оборачивается и Шульдих явственно читает в его голове страх, переходящий в раздражение. Наги: Не могу поверить, что они следили за мной. Просить оправданий было бы глупо. Самому оправдываться тоже. И… я надеюсь, что Кроуфорд ничего не узнает… — Ты что, влюбился в нее? — Шульдих интересуется в лоб, скорее просто для того, чтобы заполнить собой тишину и не выглядеть идиотом, как, например, Фарфарелло. — О чем ты? — отвечает Наги, и Шульдих понимает, что положение почти безвыходное. Фарфарелло тем временем ловит в ладонь несколько лепестков и своими комментариями только подливает масла в огонь: — Возможно, тебе придется ее убить. — Если прикажут… Они замолкают. Все трое. Наги обдумывает ситуацию и через каждое слово напоминает себе, что он сам во всем виноват, и лучше бы ему в это не впутываться. Шульдих решает, как ему стоит поступить. А Фарфарелло ни о чем не думает, только чихает, когда очередной лепесток задевает кончик его носа.

***

В общей комнате стоит гробовое молчание. Йоджи лежит на диване лицом вниз. После возвращения домой, он только снял очки и расстегнул плащ, что для него, обычно первым после миссий занимающего душ, совсем несвойственно. Кен сидит на лестнице, спрятав лицо в ладони, дышит медленно, тяжело. Ступенькой ниже валяется его багнак. Оми сразу же забился в кресло и теперь смотрит в пол стеклянными глазами. Даже Айя все еще не ушел к себе, как он всегда это делает после каждой миссии в течение первых пятнадцати минут. Сегодня он стоит, прислонившись к спинке дивана, закрыв глаза, наверное, уже в который раз проигрывая в голове то, что произошло в лаборатории. Первым не выдерживает Оми и, уткнувшись носом в колени, плачет навзрыд. На его ногах до сих пор подсохшие следы слизи, к которым успели прилипнуть пепел и земля. Айя и Кен переводят на младшего взгляды, и даже Йоджи находит в себе силы оторваться от дивана. Тем не менее, ни один из них не открывает рот, чтобы сказать хоть какие-то слова утешения. Слов нет. Йоджи: Имел я в виду такую работу. Кен: У всего должен быть какой-то предел. Оми: Оно прикасалось ко мне… оно было живым и пыталось говорить со мной… Сегодня на миссии они видели, как человек, их цель, превратился во что-то, больше похожее на плод больной фантазии, чем на живое существо. Они сталкивались с этим несколько раз за последнюю неделю, но монстры оставались монстрами, до того момента, пока Вайсс не увидели, как человек становится одним из них. Не увидели, как лопается одежда на разрастающимся теле. Не увидели, как оно покрывается шерстью и шипами. Не ощутили, как это, когда щупальца сжимаются тугим кольцом, силясь переломать все кости. Йоджи и Кену повезло чуть больше — им не пришлось к этому прикасаться, зато Айя и Оми получили за всю команду и, наверное, никто даже не удивится, если Абиссинец тоже заплачет. Но он молчит. По дороге с миссии его дважды тошнило и это, разумеется, тоже осталось без комментариев. Айя: Я могу сказать, что это из-за слишком сильно сжатия? В остальном, в выдержке ему не занимать. Оми продолжает плакать, теперь чуть потише, попутно пытаясь оттереть от ног подсохшую жижу влажными пальцами. Получается не очень, и его движения становятся судорожнее, а всхлипы отрывистее. — Хватит, — говорит наконец Йоджи и предпринимает попытку встать с дивана, правда, неудачную. — Черт… — шипит он, когда его локти подгибаются. — Лежи, Йоджи. Я сам, — отзывается Кен и поднимается одним рывком. — Оми, — зовет он. Тот не реагирует, продолжая тереть ноги. — Оми! — повторяет Кен, подходя к младшему и опуская руку тому на плечо. Парень вздрагивает всем телом и смотрит на Кена так, будто все это время пребывал в уверенности, что находится один в комнате. Заплаканным он выглядит младше своих лет, а оттого не так жалко. — Пойдем, — Кен выжимает из себя улыбку и, к его удивлению, Оми послушно встает, разрешает отвести себя в ванную. Йоджи провожает их усталым взглядом и не без труда переворачивается. Перед ним открывается вид на потолок и сутуло изогнутую спину Айи. Он переводит дыхание и интересуется, то ли у складок на плаще, то ли у затылка напарника: — Ты как? Айя медленно оборачивается и Йоджи кажется, что он слышит, как хрустит каждый сустав в его теле. Оборачивается и ничего не говорит. В молчании могла бы пройти вечность или хотя бы вся ночь, но Айя неожиданно зажимает рот рукой и, вскочив, убегает. Йоджи: Что за день такой? Завтра Оми еще будет извиняться, и благодарить Кена за помощь, а тот будет отмахиваться и просить оставить его в покое. Завтра Айя, пристыженный тем, что товарищи по команде видели, как его рвет, будет смотреть на них своим любимым взглядом, полным презрения. Завтра Йоджи не сочтет нужным даже выйти из комнаты. Но это только завтра. А сегодня Кен терпеливо отмывает ноги Оми, а Йоджи гладит Айю по спине, интересуясь, не нужно ли ему что-нибудь.

***

В этот раз Шульдих заявляется как раз в тот момент, когда Кроуфорд заинтересованно рассматривает пятна на обоях, прикидывая, на что самое крупное больше всего похоже — на карикатурно нарисованного полисмена или же на мультяшного поросенка. Этот жизненно важный вопрос поразил Кроуфорда во время сочинения очередного отчета в Эсцет, так что его руки безучастно застыли над клавиатурой. Шульдих по-детски хихикает и стучит костяшкой указательного пальца по дверному косяку. Начальник вздрагивает и переводит на него взгляд. — Да, Шульдих? — спрашивает он чуть раздраженно и пробегает взглядом по двум абзацам в три строчки каждый, которые никак не хотят увеличиваться. — Я хотел показать, как идут дела. Кроуфорд хочет спросить, с чем именно, но предвидит ответ, и потому только удовлетворенно кивает, ждет. Шульдих, подрагивая от нетерпения, проходится по комнате, выжидает небольшую драматическую паузу. — Я почти закончил. — И? — На первые несколько раз, нам нужен физический контакт, чтобы выйти на связь. Потом со временем мы сможем увеличивать расстояние. Шульдих ждет похвалы, хочет получить ее прямо сейчас, не дожидаясь демонстрации результатов работы. Он с огромным удовольствием рассказал бы Кроуфорду, как не спал по ночам, как раз за разом сканировал товарищей по команде, пытаясь настроиться на их волну, как болела голова, как он сдавался, но находил в себе силы и снова брался за работу. Но этот рассказ обозначал бы, что он и правда неудачник, который кое-как владеет своим даром. — Показывай. — Кроуфорд приподнимает очки и трет переносицу. — Какой именно физический контакт нужен? Шульдих, чувствуя себя Питером Пеном, зовущим Венди в несуществующую страну, протягивает Кроуфорду руку и улыбается. Тот неуверенно берет его ладонь и через пару секунд комната начинает плыть, видоизменяться, в то же время оставаясь прежней. Лидер Шварц сам не улавливает тот момент, когда оказывается стоящим посреди бесконечного туннеля, уходящего обоими концами в бесконечность. По краям туннель отделен от огромного пространства, покрытого текстурой ночного неба, рядами желтых ламп. — Как тебе? — Шульдих отпускает его руку. Кроуфорд осматривается. Картина вокруг сама по себе чарующая, и рыжий свет, и небо под ногами. Именно в такие моменты Кроуфорд, как нельзя отчетливо, понимает, что он не простой человек и ему дано то, к чему никогда не прикоснуться другие. В такие моменты он горд собой. И Шульдихом, конечно же. Кроуфорд: У меня просто не было слов. Раньше ему уже случилось бывать в пространствах для связи, правда, скорее мимоходом и всего пару раз. Одно из них было залито теплым белым светом, настолько уютным, что там хотелось остаться навсегда, и принадлежало штатному телепату Эсцет, объяснявшему Кроуфорду все тонкости этого явления. Второе напоминало каменную коробку, из которой хотелось убежать как можно быстрее. Кроуфорд не сомневался в том, что Шульдих найдет способ выделиться, но не знал, что настолько. — Ну? — повторяет тот, теряя терпение. — Почему оно… такое? Шульдих усмехается, откинув волосы с лица. — Ты что, не смотрел мультфильмы про супергероев?

***

Тем же вечером Кроуфорд нетвердой походкой слоняется по прихожей в поисках ключей, но их не оказывается ни в кармане, ни в двери, ни на тумбочке. Железная дверь отделяет его от заветной цели, и Кроуфорд не настолько пьян, чтобы пытаться высадить ее плечом. Тихий голос отвлекает его от обыска ящиков. — Куда-то собираешься? Шульдих стоит в дверном проеме, опираясь плечом о косяк. После возвращения из пространства для связи он оставил восхищенного Кроуфорда в одиночестве и, как сейчас понимает, зря. Хотя Шульдиху, конечно же, очень интересно, с какого момента его это начало волновать. Кроуфорд тем временем упирается рукой о тумбочку, чтобы удержать равновесие. — Гулять… — Может быть, не стоит? Один из аспектов работы телепата состоит в том, чтобы точно знать, что нужно человеку в настоящий момент и по жизни в целом. И Шульдих знает, что Кроуфорду нужно немного расслабиться. — Ну… — тот морщится, думает. — Посиди тогда со мной. Кроуфорд опускает голову и, кажется, на долю секунду засыпает, опершись подбородком в грудь. Его мысли нервно подскакивают и снова путаются, когда Кроуфорд вздрагивает и часто моргает, должно быть, имея полную уверенность, что проспал так несколько часов. — Ладно… — вздыхает Шульдих, взвесив все за и против. С одной стороны он бы с огромным удовольствием сейчас уединился с пакетом чипсов и телевизором, но с другой стороны, ему совершенно не хотелось ловить пьяного полуголого начальника по всему Токио. В комнате Кроуфорд внимательно, почти выжидающе смотрит на Шульдиха, в то время, как тот с тенью ужаса разглядывает предложенную ему бутылку. — Мне нельзя, — мрачно подытоживает он наконец. — Мне тоже, — Кроуфорд садится на диван рядом с Шульдихом и прикладывается к бутылке. Жидкость цвета среднего между мочой и спитым чаем стекает по его подбородку, и Шульдих морщится, представляя, какова она на вкус. — Зачем ты тогда пьешь? Бессмысленный вопрос для поддержания беседы. Впрочем, когда знаешь, что в состоянии алкогольного опьянения любой сбой дара может лишить тебя рассудка, ответ тоже становится бессмысленным. Еще с Розенкройц Шульдих помнит историю про телепата, увидевшего на пьяную голову нечто такое, что свело его с ума. Беднягу обезвреживали трое лучших телепатов, чтобы потом усыпить, как бешеную собаку. И Шульдих не уверен, сможет ли он сделать что-то подобное с Кроуфордом. А самому Кроуфорду, в его понимании, или адреналина не хватает, или мозгов, если он может вот так рисковать своей жизнью каждый раз, когда хочет выпить. — Я не боюсь, — говорит он. — Я, когда пью, ничего не боюсь. — Кроуфорд снова прикладывается к бутылке, затем неестественным движением изгибается, кладет голову на журнальный столик. Шульдих только скрещивает руки на груди, закрывает глаза и гадает, почему из всех обитателей этой квартиры он должен быть самым адекватным. — Вот скажи мне… — Кроуфорд стучит пальцами по столу. — Ты счастлив? — Нет, — Шульдих переставляет полупустую бутылку подальше от Кроуфорда. Тот, кажется, уже ничего не замечает. Шульдих: Меня откровенно злят такие вопросы. Мне кажется это так же нагло, как интересоваться, сколько раз в неделю я дрочу.  — Вот и я нет…. Это все полное дерьмо… — Кроуфорд тянется за бутылкой, но теряет равновесие, мягко приземлившись лицом в колени своего подчиненного. Прикосновения раздражают, раздражают чужие горячее дыхание и запах, раздражает то, что Кроуфорд не думает вставать и даже наоборот устраивается поудобнее. Он переворачивается на бок, чуть ли не утыкаясь носом в ремень Шульдиха, и все, что тот может сделать — это снять с Кроуфорда очки, чтобы душка не давила ногу. Шульдих: Конечно, в той ситуации с Кроуфордом, я мог бы скинуть его, уйти, но… если бы с ним что-то случилось, я бы вернулся в Розенкройц. Думаю, вы сами понимаете, почему я готов подтирать этому алкашу задницу. Пьяный Кроуфорд даже немного мил, если не думать о том, что в любую секунду он может стать дерганным параноиком или блаженным дебилом. У Кроуфорда распухший нос и воспаленные глаза, как будто он плакал. У Кроуфорда румянец на щеках и красные горячие уши. У Кроуфорда, наверное, и правда нет в жизни ничего хорошего, кроме виски. — А ты представь…. — он грустно усмехается. — Нам с тобой еще столько лет придется работать вместе. — «Аминь» — думает Шульдих и не верит, что кучка говна на его коленях — это тот же джентльмен с поставленным голосом и до скрипа в зубах официальной улыбкой. — Так что… — продолжает Кроуфорд совсем тихо, — нам нужно привыкать друг к другу… мы теперь как приемная семья… С каждым следующим предложением его голос становится все менее разборчивым… Кроуфорд: Не помню, что именно хотел ему сказать. И он, надеюсь, тоже. Шульдих просыпается от резкой боли в затекшей шее. Он так и заснул на диване под неразборчивую тираду Кроуфорда то ли об отряде, то ли о семейных ценностях. В сущности было все равно. За тот час, что Шульдих спал, затекла не только шея, но и позвоночник, изогнутый в неудобном положении, и рука, служившая опорой для головы, и ноги, заменившие боссу подушку. Сам Кроуфорд, кажется, хорошо устроился, и теперь пускает слюни на брюки Шульдиха, выдыхает густой запах перегара и тихо посапывает. Его пальцы сжимаются на краю чужого пиджака и сейчас почему-то совсем не кажутся пальцами взрослого мужчины. Шульдих осторожно разжимает их и выбирается из-под чужого тела. На какую-то секунду он задумывается о том, что не помешало бы проветрить комнату, вынести пепельницу и укрыть Кроуфорда, но, только поймав себя на этой мысли, Шульдих хмыкает и вспоминает, что ужастик, который он сегодня хотел посмотреть, только-только начался.

***

Через пару дней Кроуфорд решает собрать весь отряд для повторной проверки связного пространства. Наги: Это похоже на сеанс спиритизма. Фарфарелло: Я расстроился, когда узнал, что мы не вызываем Дьявола. Кроуфорд находит ситуацию глупой, но, сколько он ни пытался придать происходящему официальный вид, ему это так и не удалось. Ничто не может отменить того факта, что сейчас его команда сидит вокруг кухонного стола и при выключенном свете. Кроуфорд: Помнится, в средней школе на Хэллоуин мы с одноклассниками вот так сидели на чердаке заброшенного дома, чтобы, как сказала девочка, все это организовавшая, пообщаться с умершими. Шульдих поднимает руки и протягивает их вверх раскрытыми ладонями. Если бы среди них был еще один телепат, то он бы решил, что рыжий вот-вот лопнет от чувства собственной важности. Но телепата нет, и потому Шульдих без труда сохраняет загадочный вид. Наги и Фарфарелло берут его за руки. Кроуфорд немного медлит, перед тем, как замкнуть круг, коснувшись ладоней своих младших подчиненных. Шульдих: Кроуфорд мне теперь по гроб обязан. С момента предыдущего визита звезды стали ярче, а свет мягче. Чувствовалась постоянная усердная работа над этим местом, и Кроуфорду нравится ответственный подход к делу. Шульдиху, в общем-то, все равно. Он делает это не ради одобрения, а ради того, чтобы насладиться еле сдерживаемым восторгом Наги и услышать, как Фарфарелло шумно втягивает воздух перед тем, как улыбнуться. Шульдих: А самое главное, я доказал всем, что я могу, что зря герр Рихтер бил меня указкой по голове и обзывал бездарем.

***

Кен: Что я могу сказать про Оми? Он, конечно, иногда ничего, но большую часть времени меня не покидает ощущение, что он идиот. Айя: Оми не готов для работы в Вайсс. Йоджи: Точно не знаю, что произошло на последней миссии, но Оми… он, конечно, славный малый, но я ума не приложу, кто допустил его к работе в Вайсс. Стоя на мосту, Оми раз за разом прогоняет в памяти события последней миссии. Голос Хирофуми звучит в голове. И это слово, «брат», приобретает особые смысл. Ведь ни Йоджи, ни Кен, ни, уж тем более, Айя никогда бы его так не назвали. Теперь, когда Оми узнал, что Хирофуми Такатори — его брат, в его голове многое сходилось. Даже воспоминания о чудовище, назвавшему его «Мамору», перестали наводить ужас. Все встало на свои места. Оми: Жаль, они никогда этого не поймут.

***

Айя бы соврал, если бы сказал, что думал о последней миссии без удовольствия. До того, как они ее провалили, конечно же. Он знал о Рейдзи Такатори больше, чем кто-либо другой в Вайсс, и он был бы рад дать лидеру Независимой Партии почувствовать хоть малую часть той боли, что испытал сам. Он надеялся, что заставит этого человека плакать над могилой и проклинать тех, кто это сделал, раз за разом, сгибаясь в приступе бессильного гнева. Айя: Мне тоже случалось убивать тех, кто когда-то много для меня значил. Это не так страшно, если ты точно знаешь, зачем работаешь в Вайсс. Айю нисколько не трогали слезы Оми. Напротив, теперь появился повод ненавидеть его, как Мамору Такатори, ненавидеть его, как человека, лишившего Рана возможности отомстить, как предателя, нацелившего пистолет на своих. Айя: Наверное, зря мы с Кеном остановились. Я сомневаюсь, что Оми сумел бы выстрелить. С другой стороны… неизвестно, чего можно ждать от ребенка с оружием. Сегодня Оми приходил поговорить, но безуспешно. Айе не хотелось не то, что отвечать ему, а даже находиться с отпрыском семьи Такатори под одной крышей. Поэтому, после того, как Оми уходит, Ран выжидает десяток минут и идет к Йоджи с просьбой заменить его завтра в магазине в одной смене с Оми, а заодно, быть может, пригласить в закрытый торговый зал.

***

Кен не знает, как ответить на вопрос — что делать дальше? Первый раз они провалили миссию так глупо. Впрочем, после истории с Касэ, Кена нисколько не смущала мысль о том, что им придется убить Оми. Он мог бы сделать это сам, и его рука бы не дрогнула. Только вот Кена не покидает ощущение, что он стал случайным свидетелем чужого конфликта. Он не знает, чем перед Айей провинился Такатори, но не сомневается, что на той миссии с человеческими шахматами у Абиссинца были причины не подчиниться приказу. Кен: Мир перевернулся. В этот раз я поддерживаю Айю. Беспомощность Оми злила. Кен своими руками убил друга, своими руками убил женщину, заменившую ему мать, и теперь ему кажется, что родственные связи и человеческие отношения не имеет уже никакого значения. И, конечно же, Кен не вспоминает, как ему было сложно решиться на это. Под действием естественной защиты организма, не дающей Кену сойти с ума окончательно, боль, страх и чувство вины со временем забылись.

***

Йоджи: Зря я тогда не остался до конца миссии. Вечером после миссии, Кен отвел Йоджи на кухню и рассказал, что случилось. Возможно, услышь он эту историю от Оми, то симпатии были бы на стороне несчастного ребенка, нашедшего хоть какую-то зацепку, чтобы вернуть прошлое. Но он услышал все от Кена и, выйдя с кухни, увидел не жертву, а маленького предателя, который, наверняка, думает, как лучше убить их всех ближайшей ночью. Всю ночь обдумывая произошедшее, Йоджи решил даже поговорить с Оми лично, но около часа явился Айя. С дракой у них не заладилось и Абиссинец, извинившись, быстро ушел, а Балинез еще долго сидел в пустом магазине, пока не решил, что его это и вовсе не касается. Йоджи: И правда. Меня на той миссии вообще не было.

***

Последние полчаса Шульдих не без интереса наблюдает за тем, как Кроуфорд заигрывает с секретаршей мистера клиента. И заигрывает он, нечего сказать, профессионально. За этот недолгий отрезок времени она успела сменить мнение о нем с «опять этот сомнительный телохранитель» на «вот бы он пригласил меня на ужин». Еще через полчаса Шульдих уже не сомневается в том, что сегодня его начальник будет трахаться. Не без раздражения он ощущает зависть к Кроуфорду, который точно не обречен провести этот вечером в компании телевизора или своей правой руки. — Шульдих, — Кроуфорд наклоняет к подчиненному и быстро шепчет ему на ухо, — в ближайший час ничего не произойдет, так что я отлучусь ненадолго. Посиди тут, хорошо? — Да-да… — рыжий скрещивает руки на груди, устало закрывая глаза. Кроуфорд тут же уходит в компании секретарши. Шульдих: А с виду так и не скажешь, что Кроуфорд из тех, кто может трахать баб по сортирам. А я еще удивлялся, зачем он с утра заходил в аптеку. Шульдих провожает взглядом стройную фигурку секретарши и тяжело вздыхает. Пребывание рядом с таким человеком, как Кроуфорд, приносит дискомфорт, ведь как же это, наверное, круто, когда ты всем нравишься, когда у тебя все получается, когда в глазах людей ты этакий Мистер Вселенная. Шульдих: По крайней мере, я не вырос в трейлере. Телефон на столе секретарши пищит и сообщает голосом мистера Такатори: — Каори, вызови ко мне Кроуфорда. Шульдих может остаться на месте и послушать, что еще скажет клиент. Может дождаться Кроуфорда и позлорадствовать, когда мистер Такатори сделает ему выговор. Но что-то подсказывает ему, что нервы лидера Независимой Партии могут сдать раньше, чем Кроуфорд вернется, и если он выйдет в холл и застанет там только Шульдиха, то выразит ему свое недовольство. Шульдих: Честно говоря, я не люблю, когда на меня орут. Потому Шульдих встает, еще раз мысленно обложив своего начальника на трех известных ему языках, и плетется в кабинет мистера Такатори. — Шульдих? — лидер Независимой Партии отрывает взгляд от бумаг. До того, как он успевает продолжить, Шульдих кланяется в лучших японских традициях и отвечает на незаданный вопрос. — Кроуфорд отлучился. Он не уточнил куда. Но, надеюсь, я смогу его заменить. — Ты? — мистер Такатори замолкает, и Шульдих оценивает всю глубину мыслительного процесса, посвященного рассмотрению возможности доверить важную работу парню с длинными волосами. За это время Шульдих узнает о себе много нового, на что только то ли кривится, то ли ухмыляется. — Тебе известно о недавнем нападении на моего сына Хирофуми? Шульдих слышал об этом только краем уха, но мистеру Такатори совершенно не обязательно об этом знать, потому рыжий делает серьезное лицо и кивает. — Мне нежелательно, чтобы с Хирофуми что-то случилось, потому я хотел бы, чтобы кто-нибудь из вашего отряда временно занял должность его телохранителя… Шульдих: Ни за что не поверю, что он это не предвидел…

***

Тем же вечером, Шульдих приезжает к дому нового клиента, до сих пор пребывая на нервах от реакции Кроуфорда. Когда он поделился с боссом пожеланиями мистера Такатори, тот отмахнулся, мол, тебе сказали — ты и делай, и вернулся к стиранию помады со своей шеи. Шульдих хотел напомнить ему о лидерских качествах, об ответственности, о своей неопытности в подобной работе, о даре предвидения, в конце концов, но почему-то промолчал и, сделав один звонок, пошел собирать вещи. Квартира Хирофуми кажется дворцом после той, в которую мистер Такатори поселил Шварц, и это несказанно успокаивает Шульдиха, пусть и не привыкшего к роскоши. — Со мной вы можете ни о чем не беспокоиться, — заверяет он нового клиента в прихожей. — Очень хорошо. — Хирофуми кивает, и Шульдих знает, что он не рад такой компании, и это, в общем-то, взаимно. — Чаю? — Было бы очень не плохо. Хирофуми Такатори — этакий нервный интеллигент, слепо преданный идеям отца, не столько потому, что надеется получить вместе с наследством власть и положение, сколько потому, что правда в них верит. Шульдих уважает это, даже несмотря на то, что сам клиент и окружающее его напряжение раздражают. Но чай Шульдих пьет охотно, не забывая таскать конфеты из вазы. — Я бы хотел уточнить… — Хирофуми поправляет очки. — Да? — До меня дошла информация, что ваш отряд… — Шварц, — вставляет Шульдих гордо. — Да-да… Шварц… — растерянно повторяет клиент и снова хватается за очки. — Я слышал, что вы… как бы это сказать? Умеете то, что не под силу обычным людям. — О да, — Шульдих натягивает улыбку еще шире и собирается с силами перед тем, как сделать рывок. Передвижение с такой скоростью требует особой затраты энергии, но Шульдих не может отказать себе в таком красивом ходе. И вот он уже стоит за спиной Хирофуми с чашкой чая и конфетой в руках, и ужас клиента стоит потраченных усилий. До того, как тот успевает открыть рот, Шульдих возвращается на месте с той же скоростью и ухмыляется. — Кое-что умеем. Мысли Хирофуми путаются, кишат десятками глупых, не озвученных, детских в своей наивности вопросов. А Шульдих закидывает в рот очередную конфету и решает извлечь максимум удовольствия из работы.

***

Кроуфорд старается держаться подальше от выпивки, потому бесцельно слоняется по залу, таская Шульдиха за собой. Тот готов поклясться, что их уже трижды приняли за педиков. — Это шеф полиции? — интересуется Кроуфорд, прислоняясь плечом к колонне. — Да, — Шульдих испытывает крайний дискомфорт от большого скопления людей. Сейчас неважен даже тот факт, что он давно умеет частично контролировать процесс чтения мыслей. Эхо остается всегда и Шульдих буквально заставляет себя распрямить спину и не выйти из любимого образа. Судя по всему, Кроуфорд верит в его ехидную усмешку, а остальное уже второстепенно. — Это его жена? — Кроуфорд рассматривает красивую девушку в красном кимоно. — Нет, Брэд, это не его жена и даже не любовница. Кроуфорд вздрагивает и смотрит на своего спутника, нахмурив брови. — Как ты меня назвал? — интересуется он тоном строгого родителя. — Брэд… — растерянно повторяет Шульдих и, хмыкнув, добавляет. — Тебя так зовут. — Не называй меня так, — Кроуфорд отстраняется от колонны и осматривает Шульдиха с ног до головы самым мерзким оценивающим взглядом, на который он только способен. — Почему? Это ведь всяко лучше, чем по фамилии. — Хорошо, Вальтер. Называй так, как тебе будет удобнее. Шульдих напрягается, прикладывая все усилия к тому, чтобы не послать Кроуфорда прямым текстом. Его совершенно не волнует, почему Брэд так не любит свое имя, зато волнует уважительное отношение к себе. — Ладно, Кроуфорд, я понял… — побеждено выдыхает он, и лидер Шварц снова опирается о колонну, интересуясь: — А вон так дама в синем платье не занята?.. Кроуфорд: У меня нет причин ненавидеть имя Брэд. Дело вовсе не в том, что его дала мне тупая алкоголичка и даже не в школьных прозвищах. Дело в том, что, на мой взгляд, оно совершенно не благозвучное. Шульдих: «Вальтер, ты виноват». Ключевое слово «виноват». Да и вообще… я разве не в праве сам выбрать себе имя? Шульдих прислоняется к стене, закрывает глаза и тяжело вдыхает воздух. Кроуфорд сказал, что нужно оказаться в кабинете Хирофуми не позже, чем через пятнадцать минут. Устройство помещения позволяет Шульдиху скрыться в закутке и остаться незамеченным, даже если в кабинет кто-то войдет. Именно этим он пользуется, слушая разговор Хирофуми и пришедшего с ним мальчишки. Хирофуми уверен, что этот парень — его брат и его зовут Мамору. Сам Мамору уверен, что его зовут Оми. За их короткую беседу, Шульдих узнает о множестве скелетов в шкафу семьи Такатори, о сомнительной команде «Вайсс» и даже о том, что в 17 лет можно неплохо уметь убивать. Это завлекает Шульдиха куда сильнее, чем монотонные мысли сонной элиты. Хирофуми просит рассказать, где скрываются товарищи Оми по команде. Оми просит раскаяться и сдаться полиции. Шульдих улыбается. — Щенок… — произносит Шульдих, появляясь в кабинете сразу после того, как за начинающим убийцей захлопывается дверь. — Ты ведь так подумал? — Шульдих? Как давно ты… — Предоставь это мне. Я сделаю все так, как ты хочешь. И Шульдих прекрасно знает, как Хирофуми хочет поступить со своим милым младшим братом, которого неделю назад обнимал со слезами на глазах. И, пожалуй, именно это больше всего поражает Шульдиха в людях. Через час они уже в квартире Хирофуми и пока хозяин дома связывает Оми руки, Шульдих переодевается в выделенной ему комнате, напевая под нос песню из заставки очередного японского мультфильма. Он горд тем, что сумел сработать красиво, и потому даже позвонил Кроуфорду, чтобы проинформировать о ходе работы. Тем не менее, тот ответил холодно и предупредил Шульдиха о том, что по-прежнему видит смерть Хирофуми. Из комнаты слышится удар, а следом за ним стон. Шульдих морщится, но все равно улыбается. Кен: Конечно, мы пошли его спасать. Куда мы денемся? Кен переглядывается с Айей и затаивает дыхание, скорее по привычке. Сейчас, когда в комнате, от которой его отделяет одна только стена, избивают его товарища, он вдруг осознает, что Вайсс для него чуть больше, чем люди, с которыми он ходит на задания и работает в одном магазине. А может быть, просто сказывается обостренное чувство справедливости, привитое ему еще в церковном приюте. Он не знает. Знает только то, что сразу после сообщения о том, что Оми похищен, Вайсс бросили все свои дела, нацепили боевую одежду и двинулись на помощь. Только сейчас Кен понимает, что они не договорились о сигнале, но, как выясняется, он и не нужен. Оми в комнате кричит: — Ты мне не брат! И Кен понимает, что пора. Они врываются в комнату одновременно с Йоджи, пробравшимся в дом через чердак. Айя замахивается катаной над замершей целью, но меч рассекает воздух. На секунду Кену кажется, что он сходит с ума. На секунду ему кажется, что у него в глазах двоится, но вот изображение собирается в четкую картину. Хирофуми стоит у двери, а чуть правее того места, где он был раньше, возникает иностранец с длинными рыжими волосами. — Беги, — бросает он Хирофуми. И пользуясь промедлением Вайсс, цель скрывается. Кен, придя в себя, делает выпад. Йоджи бросает проволоку. Но иностранец двигается настолько быстро, что его движения невозможно уловить глазом, не то, что попасть по нему. И вот он уже стоит на подоконнике и бросает: — Я видел ваши лица. Когда-нибудь я приду за вашими жизнями, — перед тем, как спрыгнуть. Шульдих: Думаю, эффектно получилось. Прямо как в мультфильмах. Шульдих прислоняется к стене дома, переводит дыхание. Шульдих: Все-таки мои «супергеройские» примочки требует слишком больших усилий. Повторить на бис я бы не смог. Он обводит площадку перед домом усталым взглядом в надежде увидеть клиента, но взгляд упирается в пустую стоянку, на которой должна была стоять машина Хирофуми. — Черт… — Шульдих срывается с места, на ходу доставая из кармана телефон, чтобы позвонить Кроуфорду и узнать, есть ли еще надежда не завалить работу.

***

Оми возвращается той же ночью. У него красные воспаленные глаза и лук в руках. Никто из отряда не интересуется, выполнил ли он задание. Все и так понятно. Он входит на кухню, где его ждут остальные, и, упав на стул, кладет лук перед собой. В тишине каждый звук кажется слишком отчетливым, слишком громким. И шум ветра за окном, и звон каждой капли, падающей из протекающего крана, и судорожное дыхание Оми. Он всхлипывает, но тут же вытирает лицо рукавом боевой куртки. — Оми, как ты? — наконец, спрашивает Кен. Мальчик опускает руки и, морщась, ощупывает ребра. — Все в порядке. — Хорошо… — растерянно отвечает Кен и за его тяжелым вздохом снова наступает тишина. Он обводит комнату взглядом, надеясь найти поддержки у сидящего верхом на стуле Йоджи или стоящего в углу Айи. Но они тоже молчат. Оми старается думать о том, что выполнил миссию, а не о том, что убил своего брата. Старательно гонит от себя мысль о разрыве еще одной ниточки, связывающей его с прошлым. Теперь он знает, что его отец — Рейдзи Такатори, а его ныне покойные братья попали в список целей Вайсс не просто так. И не знает, нужно ли ему такое прошлое. Неожиданно для себя он вспоминает сегодняшний прием. Вспоминает, как, кажется, признался дорогой ему девушке в любви, как обнимал и целовал ее. И от этих воспоминаний тяжелый ком сползает от его горла к животу. Вопрос, почему этот день должен был закончиться именно так, причиняет боль. Глаза снова колет. И Оми снова вытирает лицо рукавом. Что-то мешает ему плакать сейчас. Может быть, желание, наконец, вырасти. А может быть тяжелые взгляды товарищей по команде. — Оми. Голос Айи заставляет вздрогнуть. — Иди спать. И ничего не возразив, Бомбеец встает и уходит, так и оставив лук на столе. Йоджи: Оми молодец, ничего не скажешь. Я думал, он не справится. Кен: Оми убил своего брата. Я представляю, что он сейчас испытывает. Только вот я не знаю, что я сам хотел услышать после казни Касе, потому и не знаю, что сказать ему. Надеюсь, он быстро встанет на ноги. Айя: Оми сделал правильный выбор.

***

Шульдих сидит на кухне и дрожащими руками разворачивает шоколадные конфеты, пихая их в рот одну за другой. Он пытается убедить себя в том, что Хирофуми сам виноват, но все его попытки оправдаться разбиваются о мистера Такатори, которому будет все равно, почему Шульдих не сумел уберечь его сына. Шульдих знает, что клиент уже связывался с Кроуфордом и орал в трубку до срыва голоса, после чего тот закрылся в кабинете. И Шульдиху страшно. Так же страшно, как бывало в детстве, когда он запирался в ванной, пока отец напивался вместе со своими приятелями. Шульдих не знает, какая сила удерживает его на кухне и не дает убежать к себе и закрыть дверь на шпингалет. Он просто ждет, закидывая в рот конфеты, от одного вкуса которых его уже минут десять как тошнит. — Шульдих! — зовет Кроуфорд из своей комнаты, и тот идет. Кроуфорд сидит на диване, запрокинув голову, положив руку на переносицу так, как будто плачет. В комнате стоит ненавистный запах алкоголя. И Шульдих решает остаться стоять у двери. — Какого хрена?.. — хрипит Кроуфорд, подается вперед, берет со стола пачку Lucky Strike. — Я не виноват. Этот идиот сам сбежал, не дождавшись меня. — Почему ты этого не предусмотрел? — Кроуфорд закуривает. — Я же не пророк, — фыркает Шульдих, поворачивая голову к окну. Он не может объяснить себе, почему даже сейчас, когда у него ноги подгибаются от страха, он продолжает нарываться. Шульдих: Интересно, а если бы я упал перед ним на пол, расплакался и стал просить прощения, как бы он отреагировал? — И что? — Кроуфорд выдыхает дым и ослабляет галстук. — Ты сам не в состоянии ничего сделать? — Я… — Это был риторический вопрос. Шульдих сжимает зубы, чтобы не парировать. — Знаешь, ты — мое самое большое разочарование. Я надеялся, что ты способен хоть на что-то, я положился на тебя, но, наверное, в Розенкройц были правы, зарекомендовав тебя, как совершенно бесполезного, безответственного клоуна. — Кроуфорд мотает головой и, повысив голос, продолжает. — Ты можешь сделать хоть что-нибудь? Или ты только выряжаться как педик умеешь? — Пошел ты, — шипит Шульдих, напрягаясь еще сильнее.  — Ты вообще ни черта не делаешь! — Кроуфорд бьет кулаком по стулу и его подчиненный вздрагивает. — Вообще ничего! Ты бесполезен для отряда! — он делает паузу, поднимая взгляд на Шульдиха. — Чего молчишь? Сказать нечего? Где все эти твои цирковые замашки? А?! — Я по крайней мере не безвольный алкоголик, — наконец, не выдерживает Шульдих после еще одной довольно короткой паузы. — Если бы ты поменьше думал о выпивке и бабах, то, может быть, и лидер из тебя был бы получше. — Что сказал?! — Кроуфорд резко встает, что заставляет Шульдиха отступить на шаг назад. — Так, все, — к облегчению, Кроуфорд опускается обратно на диван и тушит сигарету о дно пепельницы. — Проваливай с глаз моих долой. Чтобы я тебя не видел! — Легко! — Шульдих разворачивается и вылетает из комнаты, хлопнув дверью. Уже у себя в комнате он сползает на пол. Слова Кроуфорда звучат в голове. Разочарование, бесполезный клоун, педик — и все это о нем. Все это заставляет сердце биться так, что это причиняет легкую боль во всем теле. Все это злит, выводит из себя, давит. И Шульдих вскакивает и бродит по комнате из стороны в сторону. Его останавливает только стук в дверь. — Шульдих? — за ним следует тихий голос Наги. — Шульдих, с тобой все в порядке?.. — Проваливай отсюда! — кричит тот в ответ и чувствует необъяснимую обиду, когда Наги послушно уходит. Шульдих: Я покажу ему беспомощность! Я покажу ему бесполезного клоуна! Значит, Вайсс убили Хирофуми? Тогда я убью Вайсс. Я покажу, что я на это способен!