Weiss Kreuz - Reality Show

*** Утром Шульдиха уже не было. Кроуфорд вспоминает о произошедшем с головной болью и чувством вины. Он плохо представляет, как сможет выйти из комнаты и посмотреть Шульдиху в глаза. Вчера его мало волновал этот вопрос. Ему казалось, что все пройдет легко, как по маслу, и подчиненному обязательно тоже понравится. Осознание случившегося приходит почти следом за похмельной болью между висков, и прибивает к кровати не хуже любой хандры. Ощущения сменяют одно другое настолько быстро, что Брэд сам плохо улавливает, как страх сменяется отчаянием, за которым наступает злость, плавно перетекающая обратно в страх. В программе не прописаны подобные алгоритмы. Все выстраивается в голове Кроуфорда, как примитивная задача по геометрии или физике, где дан один изнасилованный Шульдих и вопрос «что дальше?». Только вот в голове Кроуфорда нет ни одной формулы, ни одной аксиомы или теоремы, даже гипотезы, которая была бы уместна в этой задаче. К трем часам дня жажда и желание, наконец, выбросить завязанный узлом презерватив заставляют Кроуфорда выйти на кухню, где, как на зло, он натыкается на Шульдиха. Телепат сидит на подоконнике около открытого окна и курит. При всем трагизме ситуации у него не получается делать это, как у человека, не первый раз держащего сигарету в пальцах. Он курит, как школьник, думающий, что это делает его круче в глазах сверстников. И сложись все немного иначе, Брэд бы сейчас посмеялся и над этим, и над расстегнутой рубашкой, и над волосами, выглядящими так, будто телепат не то забыл расчесать их, не то специально растрепал, и над стеклянным взглядом – над всем этим донельзя пошлым образом жертвы изнасилования. Но, к сожалению, у Шульдиха есть право себя таковым считать, потому Кроуфорд прячет взгляд, кидая презерватив в мусор, завязывая пакет и наливая себе стакан воды. Шульдих не говорит ничего. Кроуфорд открывает рот, но тут же решает промолчать, так как все его слова сейчас – не более, чем глупые оправдания. Шульдих: Я просто не верю в то, что случилось… мне кажется, что кто-то залез мне в голову, достал оттуда самые жуткие страхи и попытался воплотить в жизнь. Уже в дверях Брэда останавливает тихий голос, полный жалкими подделками под привычные интонации телепата: – Знаешь, а я даже почти начал считать тебя другом. – Прости… – бормочет Кроуфорд, быстро уходя. И в этот момент его удерживает в колее только видение, говорящее о том, что сегодня же вечером Эсцет вызовут его в Германию на пару дней. *** Знакомый торговый зал. Если принюхаться, можно представить, что здесь еще витает знакомый запах розы, и Йоджи вдыхает его, делает несколько неуверенных шагов и касается разбитого стеллажа. Воспоминания снова проигрываются перед глазами, пугая своей отчетливостью. Вот они впервые вчетвером продают цветы. Вот школьницы, издавая звуки поразительно высоких частот, толпятся у витрины. Вот Манкс проходится по залу, громко цокая каблуками красных босоножек. Вот Айя стоит на четвереньках, сплевывая на пол кровь. Йоджи не уверен в том, сколько прошло времени с тех пор, как это было – пара дней или целая жизнь. Но идя через торговый зал к служебному входу он уверен, что если Критикер снова понадобятся Вайсс, он возьмется за оружие, не задумываясь ни на секунду. И, более того, сейчас он не сомневался в том, что ждет его в подвале, будто бы кто-то заранее нашептал ему. Кудо не покидает ощущение дежавю и, спускаясь по лестнице на тусклый свет, он вспоминает, как первый раз вошел в это помещение и, осмотрев свой отряд, только отшутился, выразив сожаление по поводу отсутствия девушек в отряде. Все должно повториться. Внизу его ждут Айя, подпирающий спиной стену, и Кен, развалившийся на табуретке у сломанного телевизора, на котором они когда-то все вместе смотрели фильм про падших ангелов. – Йоджи? – Кен даже вскакивает на ноги. – Собственной персоной. – Кудо поправляет очки и улыбается. – Что ты здесь делаешь? – То же самое я мог бы спросить у вас, ребята. – Балинез проходит вглубь помещения и разваливается на диване. – Видишь ли, там, на улице собирается дождь, и я решил переждать его тут. Хидака растерянно опускается обратно на табуретку. После недолгих размышлений он улыбается чему-то, только ему понятному. Кену кажется, что последний раз настолько на своем месте он чувствовал себя только в церкви, будучи еще ребенком. Он по-прежнему не может применить ни к кому из бывших товарищей слово «друг», но это не отменяет того факта, что Кен испытал что-то похожее на счастье, спустившись в магазин и застав там Айю, не изменившего с того момента даже позы. *** Шульдих: Я не могу назвать Фарфарелло другом, но, наверное, я уже давно разучился быть один. Мне нужен рядом хоть кто-то, иначе я боюсь сорваться, что совсем нежелательно. Фарфарелло: Я люблю курицу… Фарфарелло ставит на стол бумажное ведро и вскрывает его, даже не успев сесть. Шульдих не считает нужным уточнять, зачем позвал берсерка пообедать в KFC, тем более, на скудные остатки зарплаты. Единственный подвох этой затеи всплывает уже в процессе: достав из ведра кусок курицы и надкусив его, телепат понимает, что совершенно не хочет есть. По сути, после произошедшего, Шульдих не хочет уже ничего, кроме как провалиться сквозь землю, исчезнуть, уйти в нирвану. Но эти желания слишком далеки от реальности, чтобы быть выполненными. Потому телепат просто таскает всюду за собой Фарфарелло, так, будто бы надеется, что псих защитит его в случаи чего. – Ты плохо выглядишь. – говорит берсерк, обгладывая куриную ногу. Шульдих и сам знает, что плохо выглядит в мятой рубашке и с грязными волосами, собранными в неаккуратный хвост. Брэд был бы недоволен – отмечает про себя телепат и, поежившись, через силу пихает в себя надкушенный кусок. – Это из-за Кроуфорда? – интересуется Фарфарелло тоном совершенно адекватного человека и ломает зубами кость. – С чего ты взял? Берсерк умеет задавать довольно логичные вопросы так, чтобы по спине побежал пот, а паранойя зажала в угол. И пусть телепат знает, что Фарфарелло не в курсе произошедшего, он легко может признать, что сам где-то ошибся, читая его мысли. – Да так… – Джей сплевывает пережеванные осколки костей на край подноса и выуживает из ведра следующую жертву, – вы, кажется, ругались ночью перед его отъездом. – Слушай, не нужно обсуждать это так, будто бы решаешь проблемы семейной пары. – Вы бы хорошо смотрелись на красных кушетках. Вместо ответа Шульдих кидает в Фарфарелло скомканной салфеткой, попутно стараясь не реагировать на мысленные комментарии других посетителей забегаловки. Конечно же, японцам весело смотреть на двух так называемых «гайдзинов», тем более, таких нестандартных, как они с Джеем. Шульдих явственно ощущает накатывающие раздражение и дискомфорт, которые приносит все – от любопытных азиатов и шуток Фарфарелло до отсутствия аппетита и необходимости постоянно ерзать на стуле, чтобы было не так больно сидеть. – Я понимаю, что Бог, – говорит Шульдих и на последнем слове Фарфарелло ломает новую кость, – не любит гомиков, но меня к этому припутывать не надо. – А ты разве не гомик? – спрашивает Джей с напускным удивлением. – Пошел ты. – Шульдих делает несколько глотков колы и предпринимает повторную попытку поесть. – Ja wohl, mein Fuhrer. – Фарфарелло отдает честь и тут же возвращается к поеданию курицы, на этот раз уже молча. Телепат тяжело вздыхает, понимая, что при необходимости выговориться, не может вслух признаться в том, что стал жертвой изнасилования. В целом, он не может ничего, кроме как ночью закусывать край подушки и трястись от собственной беспомощности, гадая, когда это повторится, в чем он, в общем-то, не сомневается. Шульдих: Лучше бы я в детстве умер. Фарфарелло: Я ведь вижу, что что-то не так. Вижу, что он хочет мне об этом рассказать. Но, если это действительно нужно, сам расскажет. Если нет, то я подыгрывать не буду. Я все вижу. Я ведь не идиот. *** За последние дни магазин преобразился, хоть до сих пор и не вернулся в привычное состояние. Работы оказывается куда больше, чем кажется с первого взгляда. Нужно убрать весь мусор, заделать пулевые отверстия в стенах, заменить мебель, снова убрать мусор, на этот раз строительный, и, конечно же, привезти новые цветы. Необходимости думать о второй работе пока нет, так как человек в малиновом костюме, представившийся Ботаном и на один раз заменивший им Персию, больше не появлялся. Но, тем не менее, если они снова хотят быть Белыми Охотниками, им снова нужно прикрытие в уже таком родном «Конеко». Кен переклеивает обои. Оми моет пол. Йоджи сидит на табуретке около открытой двери и курит. Собственные мысли своей наивностью вызывают у него невеселую усмешку, но он, правда, до последнего надеялся, что они будут вчетвером в этом магазине, так же, как и раньше. Кудо не считает себя очень сентиментальных в вопросах, которые не касаются женщин, но тогда, спускаясь в подвал магазина, он представлял, как он снова будет обольщать школьниц, как Айя будет холодно произносить свое излюбленное «если вы ничего не покупаете, то уходите», как Кен будет тихо ругаться под нос, а Оми изображать бурную деятельность. Но Айя просто ушел, и почему-то Йоджи сомневался в том, что еще когда-нибудь его увидит, если, конечно, не захочет это сделать специально. – Эй, Йоджи! Старые боевые навыки помогают Кудо поймать кинутую в него тряпку. Он смотрит на не самый чистый кусок ткани, пытаясь понять, что Кен имел в виду, бросив это, пока Хидака сам не комментирует свои действия: – Заканчивай там прохлаждаться и помой витрину. – Сейчас. – Йоджи нехотя плетется к стеклу, по ходу цепляя чистящее средство. Еще около пяти минут они работают молча и тишину разбавляют шипение пульверизатора, скрип тряпки, плеск воды и шуршание шпателя. На улице почти тихо, только изредка проезжают машины и идут одинокие прохожие. Йоджи вдруг думает о том, что, пожалуй, они трое слишком сильно друг от друга отвыкли, чтобы им было легко завязать беседу. Впрочем, также он не сомневается, что это временно. Оми отжимает тряпку и вешает ее на край ведра. – Я схожу в магазин, куплю перекусить. Вам что-то нужно? – спрашивает он, направляясь к надбитой раковине, чтобы помыть руки. – Я ведь не могу попросить тебя купить мне пива и сигарет. – зевает Йоджи, не открываясь от витрины. – Так что прихвати мне минералки. – Да, и мне чего-нибудь поесть. – подхватывает Кен. – На свое усмотрение. Оми кивает и уходит, оставив товарищей наедине. Почему-то этот факт вызывает у Йоджи ощущение, что он непременно должен поговорить с Кеном, сказать ему нечто важное, вот только непонятно, что именно. Блондин еще недолго возит тряпкой по итак чистому стеклу и, наконец, отходит обратно к табуретке, закуривает. – Чем ты занимался все это время? – он задает, как ему кажется, самый логичный на настоящий момент вопрос, выпуская в воздух причудливые шлейфы дыма. – По мелочи. – отзывается Кен почти сразу. – Снимал комнату у старушки, работал. – Кем? – Подрабатывал в спортивной школе тренером по футболу. Худо-бедно, но на жизнь хватало. – Хидака, наконец, отрывается от стены, убедившись, что закрыл все пулевые отверстия, и подходит к Йоджи, становится рядом, опирается плечом о дверной косяк. – А ты сам? – По сути дела, ничем. – смеется Кудо. – Как это? На что ты тогда жил? И, главное, где. – У девушек. – Йоджи впервые осознает, что это совсем не так хорошо, как ему казалось раньше. Кен и вовсе не комментирует, только тяжело вздыхает, отгоняя сигаретный дым от лица рукой. – Как думаешь? – вдруг спрашивает он, опускаясь на корточки. – Что будет дальше? – С чем? – Получается, Вайсс снова в сборе? – Вроде того. Опять наступает тишина, в которой витает один и тот же вопрос, понятный им обоим, но почему-то до сих пор не заданный. Йоджи невольно вспоминает ту ночь на пустыре, когда казалось, что им уже ничего не поможет, но появился Айя и спас их. Ему хочется верить в то, что Абиссинец когда-нибудь снова так появится и, он не сомневается, Кену тоже. – Знаешь… честно говоря, он мне никогда особо не нравился. – говорит Кен, и слово «он» даже не нуждается в пояснении. – Но без него все это не может существовать. Нас всегда было четверо, с самого начала, а тут… – Хидака сжимает кулаки. – Да он просто эгоист, раз так поступил! – Да ладно тебе… – Йоджи ощущает острое желание сделать что-то фамильярное, скажем, потрепать Кена по голове или щелкнуть по носу, но вместо этого он только улыбается. – Не думай об этом. Вон, кажется, уже и Оми идет. Через десяток минут они опускают жалюзи и, за неимением никакой целой мебели в торговом зале, кроме одной-единственной табуретки, располагаются на полу вокруг нескольких пакетов с фастфудом. Все как-то само собой становится проще: и разговоры, и их темы, и дальнейший совместный ремонт магазина. Кен: Я рад, что вернулся. Пусть пока у нас было всего-то таких-то полмиссии, я снова чувствую, что живу, а не просто существую. Хотя, думаю, тут дело не столько в самой работе. Йоджи: Все-таки мое место здесь, в этом магазине и с этими людьми. Надеюсь, мы проживем так еще долго и умрем все вместе на одной миссии, чуть раньше, чем станем настолько старыми, что не сможем работать. Оми: Вот только немного жаль, что Айя не с нами. *** Айя входит в пустую квартиру, запирает дверь, скидывает куртку. Он давно отвык включать свет, так как, живя один, всегда точно знаешь, где что находится, и не боишься споткнуться. Он давно отвык прибираться и следить за собой чуть больше, чем того требовал минимум с точки зрения общественной нормы. Он давно отвык от всего и, наверное, последнее, чего Ран хотел – это видеть бывших товарищей, это возвращаться назад хоть на шаг. Невольно ему приходится признавать, что хорошие воспоминания, связанные с периодом работы в Вайсс, тяготят его куда больше плохих. Айя снимает футболку и оседает на кровать, прячет лицо в ладонях. В квартире холодно и одновременно душно. Есть желание, наконец, включить свет во всем доме и прибраться, но оно разбивается о перманентную усталость, о полное безволие, охватившее Рана с момента роспуска Вайсс. Он не может не признавать, что с каждым днем становится только хуже, но все равно не пытается ничего изменить. Наверное, именно это называют безысходностью. Плечи вздрагивают, по позвоночнику проходит холодок, заставляющий согнуться пополам, прижавшись животом к ногам. Айя не сразу даже понимает, что происходит, и что так сильно обжигает его глаза. Рефлекторно моргая, он вдруг ощущает влагу на веках, влагу на щеках, плавно ползущую к подбородку. И первые раз за долгие годы он плачет, постепенно смиряясь с этой мыслью, со своей беспомощностью, позволяя себе всхлипывать и слабо вцепляться пальцами в плечи. Он уже забыл, каково это, когда воздух застревает в легких, болящих будто после хорошей драки. И впервые он осознает насколько это страшно – быть никому ненужным. *** Шульдих открывает дверь, никак не комментируя возвращение начальника. Просто открывает и, не одарив Кроуфорда даже случайным взглядом, уходит на кухню, смотреть очередной весьма увлекательный, по его мнению, мультфильм и доедать пакет чипсов, купленный на последние деньги. Брэд вздыхает, понимая, что его, пусть и не очень длительное, отсутствие никак не спасло ситуацию и вряд ли что-либо спасет ее в дальнейшем. Впрочем, старый знакомый в Германии, ныне тоже являющийся лидером отряда, порекомендовал Кроуфорду поставить Шульдиха на место, повторив свой недавний подвиг. О том, как предложение приятеля звучало дословно, Брэд думать не хочет, так как он достаточно давно вычеркнул подобные слова из своего лексикона. Да и не воодушевляет его идея воспитывать отряд подобным образом, быть деспотом и строить что-то среднее между тоталитаризмом и монархией в пределах одной квартиры. Потому вопрос с Шульдихом по-прежнему остается открытым. – У нас снова есть работа. – говорит Брэд, остановившись в дверях кухни. – Собери всех у меня в кабинете через пять минут. Уходя к себе, Кроуфорд не сомневается в том, что их отношения с телепатом никак не повлияют на планы Эсцет и это его немного успокаивает. В конце концов, его старый приятель, толкая долгую речь о «дрессировке» отряда, был без сомнений прав в одном – не важно, как подчиненные к тебе относятся, важно, как они относятся к работе. И сейчас Кроуфорд отчаянно пытается в это поверить и хранить смутную надежду на то, что Шульдиху не пришло в голову растрепать Фарфарелло и Наги о произошедшем. *** За всю жизнь Айе, как и большинству мужчин, не так часто удавалось сделать это несколько раз подряд. Ботану же или везет, или для него это действительно не проблема. Он прекрасно знает, что и как нужно делать, усаживая Айю на себя, сгибая его в неудобной позе на заднем сидении автомобиля. Ран не спал ни с кем с момента ухода из Крашерс, потому тело реагирует на подобный физический контакт сильнее, чем Айе хочется. Держаться за привычный образ не выходит, и бывший Вайсс стыдится своих тихих, чуть слышных стонов и испытываемого удовольствия. Ботан – удивительный человек. Айя видит его второй раз в жизни и еще пару часов назад хотел вышвырнуть его из своей машины, но, увы, мужчина оказался упорнее. Табачный дым по старой памяти сыграл роль спускового крючка, а последующая драка дала иллюзию доверия. И вот результат – они возятся на заднем сидении машины, даже не думая о том, что кто-то может их увидеть. Айя никогда не считал себя мазохистом, но все же любое прикосновение к местам, куда пришелся удар, вызывает такое возбуждение, что у него темнеет в глазах. Ботан целует его ключицы и ребра, придерживает за задницу, заставляя подниматься и опускаться в каком-то неестественном темпе. Айя стонет, вцепляется в спинку сидения, пытается вдохнуть скудные остатки воздуха. Почти безуспешно, как ему кажется. В машине слишком жарко и душно. Большая часть кислорода давно переработана. И все, что можно ощутить – это резкий запах их пота и секса. Майка Айи постыдно закатана и завернута за воротник. Впрочем, Ботан со своими спущенными на щиколотки штанами и прилипшей к телу рубашкой выглядит не лучше. Из-за того, что кровь в их телах перегоняется с большей силой, чем обычно, шрам на лице мужчины очерчен особо твердым красно-розовым штрихом, и Айя наклоняется, чтобы лизнуть его, но вкус оказывается, как и у всего остального, соленым. – Вот видишь? – шепчет Ботан, перекладывая руку на затылок Фудзимии. – Не такой уж ты и холодный. – Заткнись! Азарт обставить Коня не идет ни в какое сравнение с тем, что Ран испытывает сейчас. Все то раздражение и адреналин, которые он получал от Йоджи, кажутся мелочью. Этот мужчина оказывает лучше всех своих предшественников. – Давай… – просит Ботан и тут же продолжает приказным тоном. – Двигайся, мать твою! Желание берет верх над усталостью и Ран послушно двигается, ощущая первую, еще совсем слабую волну накатывающего удовольствия. Это чувство прогибает его спину, закусывает его щеку, чтобы оставаться незамеченным. В награду за послушание, Ботан тоже двигает быстрее, как бедрами, так и рукой. После он делает несколько рывков, каждый из которых судорожнее предыдущего, и входит в Айю тяжело, почти нехотя, затем замирает и тут же расслабляется, продолжая работать только рукой. Через десять минут они лежат на заднем сидении обнявшись. Через двадцать снова едут, и мысли в голове Айи не вяжутся. Он думает о том, что скажет Ботану многое, но гораздо позже, а сейчас пусть он в который раз повторяет своим удивительно приятным голосом о том, что мир Рана не должен заканчиваться на его сестре. И Айя еще не знает о том, что Ботану не суждено дожить до завтрашнего утра, о том, что его смерть перевернет все в голове Абиссинца и о том, что кто-то отметит ее только короткой фразой «мы провалили работу» в лицо начальнику. *** Йоджи никогда не видел и не чувствовал ничего подобного. Айя молчал. Когда они везли его домой, когда заделывали дырку в ноге, когда провожали взглядами до комнаты, он молчал. Насколько бы привычным это ни было, даже сейчас Йоджи готов поклясться, что его молчание звучало совсем иначе. Может быть, сказывается появившаяся во время разлуки привычка наполнять его образ почти метафизическим смыслом, но Кудо уверен, что слышал за этим молчанием истерику. Впрочем, все можно было бы прозаично списать на выпитую после миссии бутылку пива, если бы около трех часов ночи Айя не постучал Йоджи в дверь. – Да? – Кудо лениво потягивается, гадая, кого занесло к нему посреди ночи. Айя входит так же молча, пристыжено опуская взгляд, как будто хочет попросить чего-то, но находит это слишком наглым. До сих пор немного прихрамывая, он проходит вглубь комнаты и, не дожидаясь особого приглашения, опускает на пол, прислоняется спиной к кровати. – Не хочешь пересесть? Пол холодный. – Йоджи чуть отодвигается, на тот случай, если Айя просто не хочет находиться насколько близко к нему. Фудзимия мотает головой. Айя: Это так стыдно – просить у кого-то помощи. – Что, паршиво совсем? – Йоджи подходит к окну и закуривает. Чувство солидарности не позволяет ему сделать это, не вставая с места. Айя отвечает коротким кивком. – Хочешь, пойдем в магазин? Молчит, утыкается лицом в колени. Йоджи читает это, как «нет» и, наверное, он прав. Йоджи: Вот и как я должен был его понимать? А ведь никак не понимать тоже нельзя. Кудо решает общаться с Айей его же методами – молчать. Если Фудзимия не отвечает, то, может быть, он и не хочет, чтобы его спрашивали. Йоджи привык не обманываться ложными надеждами, но единственное объяснение, которое приходит ему в голову – это доверие, установившиеся между ними за все те долгие ночи в закрытом магазине. В конце концов, наверное, поэтому Айя пришел именно к нему. С другой стороны – задумывается Йоджи – к кому он еще должен был идти? К Кену, который только и делает, что ищет повод выбить из него дурь или к Оми, вряд ли способному на большее, чем трепаться без умолку и гладить Айю по голове? Вряд ли ему это нужно. Йоджи чуть заметно кивает своей догадке и, опершись локтем об оконную раму, продолжает молча курить. Первые пять минут после того, как он тушит бычок о дно пепельницы и садится обратно на кровать, тишина давит, дает ощущение того, что Айя ждет слов поддержки. Но молчание, оно как голод – приносит дискомфорт только первое время. Через пятнадцать минут достаточно только ровного дыхания, чуть заметных движений, блеска глаз, а через полчаса и вовсе достаточно факта присутствия. Йоджи всегда казалось, что во время драки они близки, как никогда, но теперь он понимает, как ошибался – ближе, чем сейчас, быть невозможно. И он надеется, что Айя тоже это чувствует. Айя: Я бы хотел сказать ему «спасибо». *** У Шульдиха уходит неделя на то, чтобы отойти от шока и, конечно же, большим плюсом тут становится тот факт, что Кроуфорда вызывали в Германию. Тем не менее, эта неделя все равно кажется телепату худшей в его жизни, побившей в этом смысле даже самые страшные запои отца. За это время Шульдих успевает перебрать в голове все возможные варианты – побег, убийство, суицид, даже заявление о возвращении в Розенкройц. Но в итоге не происходит ничего. Он живет, как раньше, за тем маленьким исключением, что он не общается и даже не смотрит в глаза Кроуфорду, ни до его отъезда, ни после. Он продолжает смотреть мультфильмы, ходить гулять, иногда разговаривать ни о чем с Наги или Фарфарелло. Вот только воспоминания о случившемся не идут из головы. И самым отвратительным становится то, что спустя неделю шока Шульдих понимает, что думает уже не о том, что пережил самый страшный из своих кошмаров, а о том, что чувствовал Брэд, когда его трахал. Ни одна из эротических фантазий не идет ни в какое сравнение с этими воспоминаниями и ни одна так не возбуждает. Мысль о том, насколько прекрасны ощущения, которых он лишен, скручивает телепата, прижимает к кровати и заставляет, расстегнув брюки, ласкать себя. И каждый раз, кончив и распластавшись поверх одеяла, Шульдих чувствует себя неописуемо жалким. Шульдих: Это тяжело признавать, но я, и правда, хочу снова читать его мысли во время секса. Шульдих никогда не был хорошим соблазнителем, а с мужчинами и вовсе не имел опыта. Потому ему в голову и приходит решение работать, как и всегда, экспромтом. Момент подловить удается довольно быстро. Принимая душ, телепат скорее машинально сканирует квартиру – наблюдение за сожителями изрядно забавляет его и служит какой-никакой тренировкой для малоразвитых способностей. В настоящий момент Фарфарелло читает молитву перед сном, Наги листает второсортное фентези, а Кроуфорд заходит на кухню, чтобы заварить себе чаю. То есть, это практически идеальный момент, чтобы подловить его и вывести на разговор. Конечно, Шульдих в любой момент мог бы прийти к Брэду в комнату, но гордость уже несколько раз остановила его около закрытый двери. Телепат в спешке смывает с волос бальзам и, выключив воду, наскоро вытирается, расчесывает волосы и на секунду замирает перед зеркалом. Люди, глядя на него, видят приятного молодого человека с весьма нестандартным имиджем, ряженного клоуна, педика – кого угодно, но не того, кого видит он сам. Из зеркала на Шульдиха смотрит парень с бледной кожей на фоне мокрых волос и воспаленных глаз, подчеркивающих нарисовавшиеся в последнее время синяки. Лицо парня кажется телепату недостаточно мужественным и, наверное, если бы он обладал внешностью, хотя бы как у Брэда, то чувствовал бы себя куда увереннее. Шульдих вдыхает воздух полной грудью и, наконец, оторвавшись от зеркала, одевается, выходит. Одежда липнет к телу. Руки немного дрожат. К щекам приливает кровь. И рыжий безумно рад тому, что телепат в команде именно он, и потому только ему доступны все эти мысли, достойные закомплексованной школьницы. Кроуфорд бросает на Шульдиха, вошедшего на кухню, только беглый взгляд, и тут же возвращается к завариванию чая, как будто невзначай поднимая стену между своим сознанием и окружающим миром. Телепат фыркает и напоминает себе о том, что ему совершенно неинтересно, что именно Брэд постоянно от него скрывает. В конце концов, у них не настолько доверительные отношения, чтобы демонстрировать друг другу свои мысли. И все же, телепат немного растерянно застывает в двери, пытаясь подобрать слова, но не находит ничего лучше, чем нечто среднее между просьбой и приказом: – Сделай мне чаю. – Хорошо. – Кроуфорд кивает и достает из раковины чашку с криво нарисованным котенком, моет ее, старательно счищая со стенок коричневые разводы, оставленные забытым в ней на ночь чаем. Он, конечно же, догадывается, зачем Шульдих пришел, и оттого чувство вины только обостряется. Глупо надеяться, что отдраенная начисто чашка и чай с тремя ложками сахара как-то исправят ситуацию. Телепат принимает чашку из рук начальника и что-то подсказывает Кроуфорду – ему не стоит сейчас же хватить свой чай и быстро уходить к себе, как он привык это делать в последнее время, только завидев Шульдиха в коридоре. – Нам нужно поговорить, правда? – Шульдих зевает и думает о том, насколько глупо он, наверное, выглядит со стороны со своими раскрасневшимися щеками и ушами. – Да, пожалуй. Брэд садится напротив и всеми силами старается напомнить себе, что он по-прежнему непосредственный начальник Шульдиха, лидер Шварц и просто взрослый мужчина, умеющий держать себя в руках не только внешне, но и внутренне. – И что именно ты хочешь мне сказать? – и все же Кроуфорд надеется, что телепат сделает сам не только первый, но и второй шаг. – Я думаю, это ты должен мне кое-что сказать. – Если тебе от этого станет легче… прости. – Брэд отводит взгляд, ждет реакции. Кроуфорд: Да черт возьми! Ни у одной моей девушки это не вызвало такой бурной реакции. Я имею в виду… это ведь всего лишь секс. Есть множество вещей гораздо хуже, но ни одна из них не волнует человечество так же сильно, как эта. – Нет, не станет. Они замолкают, смотрят в разные стороны, ищут слова. Шульдих вдруг задумывается о том, насколько глупо прозвучат фразы вроде «знаешь, а мне понравилось» или «я хочу повторить». Если это прокатывает в книжках, фильмах и долбаных японских комиксах про женоподобных мальчиков, то – что-то подсказывает телепату – не возымеет такого успеха в реальности. – Знаешь… – телепат осекается. – Что? – Кроуфорд пытается уцепиться за любое слово собеседника. – Это на самом деле не так уж и страшно. Просто… думаю, ты сам понимаешь. – Стыдно? – Что-то вроде того. Во рту слишком сухо. Они практически одновременно делают паузу, чтобы смочить затекшее от напряжения горло чаем. Наконец, Шульдих встает и, обойдя стол, подходит к Кроуфорду и, заглянув ему в глаза, спрашивает: – Ты хочешь меня? Он знает, что выглядит, как последний идиот, но силы для поиска обходных путей резко заканчиваются и телепат решает спросить прямо, в лоб, без излишних прелюдий, даже понимая, что выбранная фраза ничем не лучше предыдущих вариантов. Вот только Кроуфорд наклоняется голову, уходя от взгляда подчиненного, и начинает смеяться. Этот ублюдок ржет совсем тихо, прижав руку в переносице, опершись о стол, совсем легко дергая плечами. В другой раз Брэд бы спокойно отреагировал на эту фразу, но не сейчас, когда нервы на пределе настолько, что он сам готов испортить все, лишь бы только этот разговор закончился. От того Шульдих и кажется ему полным кретином, пытающимся изобразить сердцеедку из любовного романа. Сам же телепат резко распрямляется и, сжав кулаки, замирает. Еще никогда ему не хотелось разбить кому-либо лицо так же сильно, как сейчас Кроуфорду. Никогда настолько сильно не хотелось заставить кого-то лежать и, харкаясь кровью, молить о прощении. От реакции Брэда его пробивает дрожь и, прошипев сквозь зубы: – Да пошел ты, – Шульдих разворачивается и, выплеснув чай Кроуфорду в лицо, уходит. Шульдих: Это был самый тупой момент в моей жизни. Черт… это невыносимо стыдно. Ночью Брэд приходит сам. Этот трюк прокатывал с его гражданской женой – после ссоры тихо пробраться в комнату, раздеться до трусов, лечь в постель и начать ласкать. Конечно, Кроуфорд помнит, что Шульдих – не женщина и, уж тем более, не его, но что-то подсказывало ему, что он все делает правильно. Телепат просыпается не сразу и вздрагивает только тогда, когда Брэд проводит языком по его шее и легко прикусывает мочку уха. Сначала он пытается вскочить, но после того, как Кроуфорд прижимает его обратно к кровати, расслабляется. Он мог бы пойти на принцип, но раз в жизни ему хватает мозгов этого не делать. И, наверное, если бы путанные мысли Кроуфорда так не фонили, то Шульдих мог бы сказать, что все прекрасно. – Нравится? – тихо спрашивает Брэд, поглаживая его сосок. – Нет. – телепат сглатывает и продолжает. – Давай сделаем по-другому? – Как? – Я буду ласкать тебя… – выдавливает Шульдих с трудом. – Понимаешь, я не могу расслабиться, пока ты думаешь. Зато я могу чувствовать то, что чувствуешь ты… Кроуфорд даже усмехается, задаваясь вопросом – как такая простая отгадка не пришла ему в голову раньше? Конечно же, он знал, что мало какой телепат может нормально сходиться с людьми, но почему-то этот пунктик в его голове никогда не отождествлялся с сексом. – Хорошо. – Брэд устраивается поудобнее и ждет. Женщины никогда не были особо щедры на ласки, считая, что это мужская обязанность, потому то, что Шульдих собрался делать, для Кроуфорда почти в новинку. Но рыжий медлит, и Брэд берет на себя смелость ему подсказать. – Делай то, что хотел бы получить сам. Это простой моралистический принцип – поступай с людьми так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой. В христианской интерпретации – возлюби ближнего своего, как самого себя. На словах все просто, а на деле Шульдих неуверенно водит языком по шее и плечам Брэда, но, узнав, что делает это, как влюбленная школьница, кривится и отстраняется. Он повторяет попытку через несколько десятков секунд, на этот раз, решив начать с губ. Целоваться у него получается куда лучше, но это не производит должного эффекта. Брэд тяжело вздыхает и, взяв Шульдиха за руку, кладет его ладонь себе между ног, шепчет: – Я, что, тебя учить должен? – Иди к черту. Теперь телепат гладит уже увереннее, так, как привык это делать с собой наедине. Сначала через белье, а затем, ощутив первые нотки возбуждения, по голой коже, чуть приспустив трусы. Без подсказок Брэда, он быстро находит самые чувствительные места. Он и сам не улавливает момент, когда перестает отличать, где заканчивается его тело и начинается тело Кроуфорда. – Отсоси у меня. – шепчет Брэд и Шульдих не спорит, потому что предвкушает, каково это – когда теплые влажные губы касаются члена. Подобной практики у телепата до сих пор не было, но теоретическую часть он хорошо знает по опыту женщин и гомосексуалистов, чьи мысли ему приходилось читать. К тому же он знает, как хочет Брэд, и делает все именно так. Ощущения настолько сильно дают в голову, что при всей брезгливости, телепата нисколько не смущает даже вкус смазки, поблескивающей на головке. Он касается языком и губами, медленно вылизывает, чувствуя, что наконец-то возбуждается. Кроуфорд: Чувствую себя полным неудачником. Сколько в Розенкройц было роскошных девушек-телепатов. И почему я ни одну из них не уложил в постель? Шульдих ласкает себя рукой, стараясь делать это как можно менее заметно. Он надеется, что успеет кончить раньше, чем Брэд, так как телепат совсем не уверен, что сможет это сделать, если Кроуфорд восстановит ход мыслей. Первое время он сомневается в своих силах, но когда Брэда накрывает первая волна удовольствия, Шульдих настолько теряет грань между их телами, что его руки вздрагивают, а ноги сводит от напряжения. Он двигает рукой так быстро, как может, одновременно стараясь брать глубже в рот. Брэд стонет в голос, хоть и достаточно тихо, вцепляется в волосы подчиненного, кое-как сдерживается, чтобы не позволить себе попытаться войти до самого конца… Шульдиха колотит крупная дрожь. Сидя на краю кровати, он сплевывает в чашку и вытирает лицо наволочкой. Он повторяет это несколько раз, затем высовывает язык и вытирает уже его, пока горько-соленый вкус во рту не становится менее четким. Когда Кроуфорд кладет руку на его плечо, телепат вздрагивает всем телом и резко оборачивается. Он хочет высказать Брэду в лицо все, что думает и о нем, и о случившимся, и даже о невысказанных комментариях начальника, и, без сомнений, Шульдих бы это сделал, если бы знал, что он думает обо всем этом. Но мыслей нет. Только дрожь во всем теле и отвратительное осознание того, что он только что по своей воле занимался тем, что всегда презирал. Теперь слово «педик» кажется ему действительно обидным. – Ты как? – спрашивает Брэд тихо. – Нормально… – Шульдих отмечает, что от напряжения у него сел голос, и, ложась рядом с Кроуфордом, снова вытирает рот. *** Утром у Йоджи уходит около десятка минут, чтобы вспомнить, как Айя оказался спящим на полу его комнаты. По сути, Кудо даже плохо помнит, как сам заснул. Потому только осторожно, чтобы не разбудить, поднимает товарища по команде и перекладывает на кровать. Айя только бормочет что-то невнятное сквозь сон. На секунду его лицо кривится, но тут же расслабляется. Йоджи думает о том, что сильнее, чем о нем хотел заботься только об Аске. Ему кажется – Айя этого заслуживает. Потому, после недолгих раздумий Кудо стаскивает с него джинсы и уже собирается укрыть одеялом, как его взгляд останавливается на перевязке, обхватывающей бедро Абиссинца – последствии вчерашней миссии. За ночь на бинте проступило несколько красно-коричневых пятен, но, приспустив его, Йоджи убеждается, что рану они заделали все-таки неплохо. Йоджи ловит себя на мысли, что видит Айю спящим первый раз за немалый срок их совестной работы. И тут же списывает на это тот факт, что Фудзимия сейчас выглядит удивительно беспомощным и, если приглядеться, в нем можно найти ту самую женственность, которую Кудо искал в ту ночь, когда они первый раз подрались. Йоджи не считает это зазорным. Он, как никто другой, понимает – Айя в первую очередь человек, а потом уже убийца, мститель, Вайсс. Улыбнувшись, Йоджи решает, что вне зависимости от мнения товарища по команде сегодня поможет ему обработать рану и поменять перевязку. А сейчас, накинув на Айю одеяло, он, конечно же, сделает вид, что совершенно забыл о том, что сегодня в магазине не его смена. Йоджи: Почему-то теперь я не сомневаюсь в том, что он останется, хотя вчера, когда мы везли его с миссии, мне казалось, что утром он снова уйдет. *** – Фарфарелло! – Шульдих стучит в дверь товарища по команде, но не получает ответа. Короткое сканирование, и телепат убеждается в том, что Джея действительно нет дома. Это само по себе подозрительно, так как Кроуфорд просил Фарфарелло не ходить одному по городу, а Шульдиха – следить за психом. Зная о наклонностях берсерка, оставлять его в полном своем распоряжении не стоило. Брэд не имел никакого желания общаться с токийской полицией, телепата не воодушевляла идея ему в этом помогать. – Да черт бы тебя побрал! – Шульдих, на всякий случай имея смутные надежды на то, что Фарфарелло все же просто спит и не видит снов, заглядывает в комнату. Свет, бьющий в окно сквозь решетку, крюк, одиноко свисающий с потолка, белая и абсолютно пустая комната. В целом, Фарфарелло был довольно послушным для шизофреника и, не считая припадков, вел себя хорошо, потому его исчезновение – что-то из ряда вон выходящие. – Кроуфорд! – хлопнув дверью, Шульдих идет к кабинету начальника, но посреди коридора его останавливает выглянувший с кухни Наги. – Кроуфорда нет. – Это он забрал Фарфарелло? Наги опускает взгляд, усиленно вспоминая, как и когда ушел Брэд, затем отвечает: – Нет. Он уходил один… Телекинетик не успевает закончить, так как Шульдих срывается в прихожую, на ходу бормоча под нос что-то, где единственным цензурным словом оказывается «Фарфарелло». Наги подходит ближе и, глядя на то, как телепат судорожно натягивает ботинки и ищет ключи, продолжает: – Фарфарелло ушел, кажется, час или два назад. – Почему ты его не задержал? – шипит Шульдих, найдя, наконец, ключи. – А должен был?.. Вместо ответа телепата снова матерится и вылетает из квартиры. Шульдих знает, что не нанимался нянькой для Фарфарелло, но все же он помнит и разнос, который Брэд ему устроил за Хирофуми, и его же пьяную тираду об отряде и семейных ценностях. Не сказать, чтобы телепат был сильно привязан к Джею, но все же мысль о том, что Шварц лишатся берсерка, о том, что сам Шульдих больше никогда его увидит, приносит странное истеричное беспокойство. Именно с этим чувством Шульдих садится за руль и решает для начала проехаться по району, прикидывая, насколько далеко Фарфарелло мог уйти за «час или два». В этот момент, как и в тысячи других, телепат ощущает свою ущербность. Будь он действительно талантливым, ему бы не составило труда найти одного единственного, тем более так хорошо изученного, человека среди нескольких миллионов. Обычно его диапазон около десяти метров. Приложив все усилия Шульдих может расширить его максимум в десять раз, что довольно слабо для телепата в его возрасте. Рядом с очередной церковью рыжего накрывает волна, смешанная из страха и безумия. Шульдих тормозит так резко, что чуть не налетает на руль. Он не уверен в том, что хочет идти дальше и, уж тем более, в том, что сможет успокоить Фарфарелло, но все же открывает дверь и бежит к церкви. В зале пахнет кровью. Страха нет. Только немного сумасшествия, уже почти развеявшегося в воздухе. Шульдих застает Фарфарелло стоящим около алтаря. Жилетка берсерка валяется рядом на полу, а бок распорот. Зрелище само по себе отталкивающие, но за столько времени совместного проживания телепат успел привыкнуть к виду крови и самых ужасных ран. На фоне всего этого ноги, должно быть, священника, торчащие из-за первой скамьи, напрягают Шульдиха куда больше. – Фарфарелло! – зовет рыжий, дойдя до середины зала и начав постепенно замедлять шаг. Предчувствие подсказывает ему, что он совсем не хочет видеть священника, без сомнений, уже мертвого. Подходя совсем близко, Шульдиху достаточно только бросить беглый взгляд на тело, чтобы отпрянуть назад. Он не знает и не желает знать, как можно превратить его в то, что телепат там увидел. Рвота подступает к горлу и Шульдих кое-как ее сдерживает. – Твою мать! Фарфарелло! Берсерк оборачивается медленно, почти как в ужастиках, и улыбается. Шульдих хочет ударить его, но понимает, что, во-первых, это бесполезно, а во-вторых, он не хочет снова подходить достаточно близко для того, чтобы видеть труп. – Поедем домой?.. пожалуйста. – говорит он совсем тихо, не надеясь на отклик. Но Фарфарелло, так же безмятежно улыбаясь, идет к нему и только, выходя из церкви, на секунду останавливается и произносит: – Вот так-то, Бог. *** Впервые после возвращения в Вайсс Ран рассматривает себя в зеркале, и увиденное оставляет такое странное ощущение, как будто он уже забыл, как выглядит. Он пытается понять, почему Йоджи так сильно беспокоится о своей внешности, да и как ему это, по сути, удается. Больше всего Айю поражают его руки. Работа в цветочном магазине сама по себе подразумевает много случайных повреждений – можно уколоться об шипы, к примеру, розы или случайно порезаться ножницами. Ран уже давно привык к этому и перестал обращать внимание. И только недавно он отметил, что у Йоджи повреждений на руках по минимуму. Айя рассматривает себя, закрывает глаза и вспоминает того наивного мальчишку, который смотрел на него из зеркала два года назад. Вроде бы те же черты, вот только лицо совсем другое. Первый раз за долгое время ему становится интересно, как выглядели товарищи по команде до прихода в Вайсс. Айя слабо в это верит, но, похоже, встреча с Ботаном действительно напомнила ему о том, что существует мир за пределами его головы. А может быть покойный агент Критикер тут ни при чем, и все это заслуга Йоджи, позволившего уснуть на полу рядом с его кроватью. Айя: Когда я был еще ребенком, я иногда засыпал в гостиной, в комнате родителей или где-нибудь еще. Думаю, с детьми такое часто случается. Отец брал меня на руки и укладывал спать. Когда я вырос, я неоднократно сам так укладывал Айю. Не знаю, почему вспомнилось… Они встречаются тем же вечером в общей комнате, и пересечение усталых взглядов становится сигналом для обоих. Без лишних слов они идут в магазин, проверяют двери, опускают жалюзи и переставляют вазы с цветами так, чтобы освободить пространство для будущего поля боя. Йоджи заранее приносит выпить и прячет две бутылки под кассу. Айя снимает рубашку, ждет пока Кудо докурит и выбросит бычок. Они срываются с места, как только окурок разлетается рыжими искрами об пол. Абиссинец успевает первым – кулаком в живот. Йоджи сгибается от боли, но все же успевает схватить противника за руку. Задняя подножка – один из первых и простейших приемов, что объясняют на курсах борьбы. Удар об пол вышибает весь воздух из легких, и боль от падения пробегает от лопаток по всему позвоночнику. Позволить Йоджи сделать захват – почти детская ошибка. Твердая скорлупа бьется, и через трещины наружу вытекает черная злоба, а за ней — заветный адреналин. Айя чувствует, как оживает, когда Балинез помогает ему встать. Они считают про себя до пяти, восстанавливая дыхание, и снова сцепляются. Пот проступает на лбу. Плечи ноют от напряжения. На тех местах, куда вцепляются пальцы, скорее всего, останутся синяки, одно прикосновение к которым будет успокаивать короткой вспышкой боли. Йоджи знает, что они не уступают друг другу в силе и выносливости. Айя этого не знает. А может быть знает, но просто не хочет сдаваться. Он сам дергается первым, буквально позволяя бывшему детективу заломить себе руки. Сейчас Айя не имеет ничего общего с профессиональным убийцей и больше напоминает подравшегося школьника. Йоджи безумно сильно любит его в такие моменты. Сам же Айя захлебывается прекрасной и искренней ненавистью, которая отпустит его сразу после того, как кто-нибудь из них скажет «стоп». Йоджи держит его мертвой хваткой, спокойно и твердо. Кисти рук начинают отниматься. Айя продолжает бесполезно трепыхаться в руках Балинеза. Кудо злят его тяжелое дыхание и судорожные рывки. Он заканчивает все резко, подножкой, и падает вслед за Айей, прижимает его к полу всем своим весом, дышит на ухо: – Стоп. И Ран расслабляется почти сразу. *** – Так чем он, говоришь, занимается? – Шульдих устраивается на диване в предвкушении рассказа об очередной безумной задумке Эсцет. – Он музыкант? – Да. – Кроуфорд складывает пальцы сферой и улыбается с толикой презрения. Его мысли – снова как незашторенные окошки, через которые Шульдих безнаказанно подглядывает за лидером. – В его музыке есть частоты, влияющие на психику человека. Нечто вроде инфразвука. В общем, не забивай голову. – Не надо думать, что я конченный идиот, для которого то, что ты объясняешь – слишком сложно. – Извини… – отзывает Кроуфорд растерянно и думает о том, что с щитами чувствовал себя куда увереннее. Эту мысль Шульдих уже не комментирует и, хмыкнув, берет со стола стеклянную бутылочку колы. С той ночи какое-либо напряжение между ним и Кроуфордом пропало. О случившемся они так ни разу и не заговорили, хоть это и не помешало им пару раз повторить. Брэд старается относиться к подобным нерабочим отношениям спокойно, как к способу снять напряжение и удовлетворить желание – не более. Положение Шульдиха он так же понимает, и потому не против «порадовать» подчиненного. А учитывая, что в понимании Брэда оральный секс, в общем-то, и не секс, проблем и вовсе нет. Шульдих тем временем снова прикладывается к коле и Кроуфорд, вымотанный тяжелым рабочим днем, смотрит на это будто в замедленной съемке. Поднеся бутылку ко рту, телепат обхватывает ее губами, делает несколько небольших глотков и быстрым, скорее всего, неосознанным движением слизывает с горлышка последние капли. Это напоминает рекламный ролик или случайный фрагмент порнофильма – Брэд еще не определился. – Эй! – Шульдих обиженно скашивает брови и улыбается, затем, отодвинувшись к краю дивана, хлопает по тому месту, где только что сидел. Брэд идет к нему. Отношения, установившиеся между ними – придел мечтаний многих мужчин, за тем маленьким исключением, что Шульдих – не женщина. Ничего лишнего. Все, что Кроуфорд должен делать – получать удовольствие, пока телепат будет выкладываться на полную, тихо развлекая себя правой рукой. В остальное время они могут общаться как приятели. Что самое прекрасное, Шульдих никогда не попросит купить ему цветов, провести с ним больше времени, чем представляется возможным, никогда не закатит скандал и не будет, вжимаясь в Брэда на тесной постели, шептать приторно-фальшивое «я люблю тебя». Кроуфорд откидывается на спинку дивана, гладит телепата по лицу и голове, иногда надавливает на его затылок, заставляя брать глубже. Это легкое чувство власти заставляет возбуждаться еще сильнее и, наверное, именно потому Шульдих позволяет подобное отношение к себе. Брэд успевает среагировать и за волосы оттащить от себя телепата всего за пару секунд перед тем, как дверь его комнаты открывается. Впрочем, это не сильно спасает положение. И, вошедшие в комнату Наги с Фарфарелло видят ошарашенного Шульдиха, от губ которого к члену Брэду тянется блестящая ниточка то ли слюны, то ли смазки. Картину дополняют расстегнутые рубашки и рука Кроуфорда, по-прежнему удерживающая телепата за волосы. Первым немую сцену прерывает Фарфарелло коротким смешком. Шульдих: Помните, я говорил, что тот момент, когда я пытался развести Кроуфорда на секс, был самым тупым и позорным в моей жизни? Так вот… с этим он не идет ни в какое сравнение. *** Айя: Думаю, я правильно поступил. С тех пор, как Айя вернулся в магазин, имя «Сакура» стало синонимом слова «паранойя». В основном из-за своей навязчивости. Айя открывал магазин, Айя продавал цветы, Айя уходил прогуляться или в ближайший супермаркет – Сакура все время была рядом с «Конеко» и смотрела на него этим отвратительным взглядом, полным обожания. Незаслуженного, как отмечал Ран. Позже Йоджи объяснил, что в отрезок времени после открытия магазина и до возвращения Айи, она точно так же приходила каждый день. Этот факт стал последней каплей и раздражение, вызываемое даже упоминанием ее имени, полилось через край. Айя успел тысячу раз пожалеть о том, что когда-то попросил Сакуру последить за его сестрой, если он не вернется. Сакура предает этому моменту слишком большое значение. Сакура демонстрирует чудеса логики, подмечая, что Айя вряд ли просто флорист и, скорее всего, занимается чем-то опасным. Сакура просит рассказать о своих чувствах. Сакура – просто маленькая глупая девочка, отдаленно напоминающая сестру Рана. – Я ничего к тебе не чувствую. – отвечает Айя на все ее расспросы и признания и, уже собираясь уйти, добавляет, – Я не заслуживаю того, чтобы меня любили. Айя: Я не отрицаю – за мной много грехов. Я и правда не заслуживаю многих вещей. А любви пятнадцатилетней девочки я не только не заслуживаю, но и не хочу. *** С момента смерти Такатори Кроуфорд успел по указу Эсцет поработать с самыми разными людьми вроде группки шизофреников или так называемого гениального музыканта, но никто из них не шел ни в какое сравнение с Кинугавой, адвокатом, присланным сюда Эсцет. Брэд знает, что новый клиент так же обладает сверхчеловеческими способностями, но при этом – оракул не сомневается – вряд ли когда-нибудь видел Розенкройц даже издалека. Кинугава не похож на человека, прошедшего через испытания на пути к цели, зато он похож на самовлюбленного засранца. И Кроуфорда трясет от одной только необходимости быть мальчиком на побегушках у такого, как Кинугава. Адвокат изучает подробности очередного дела. Кажется что-то про маньяка, убившего шесть девушек – Брэд не вникает в подробности. За довольно долгий срок работы телохранителем он успел привыкнуть большую часть времени изображать из себя деталь интерьера. Потому и сейчас он сидит в кресле почти неподвижно, только периодически переворачивая страницы «1984» Оруэла. Книга вызывает странную смесь эмоций, от восхищения автором до страха и отвращения к описанному там обществу. Кроуфорд признает, что не хотел бы жить в таком мире, ни как рядовой горожанин, ни как сотрудник полиции мысли. И осознание того, что «новый мир» Эсцет может выглядеть примерно так, добивает окончательно. – Сделай мне кофе. – устало распоряжается адвокат. В первые несколько секунд Кроуфорд даже готовится, дочитав предложение, отложить книгу и покорно пойти за кофе для клиента, но что-то щелкает в голове и Брэд отказывается: – Пусть секретарша сделает. Это не моя обязанность. – Мне казалось, тебя приставили ко мне, чтобы ты выполнял мои указания. Или я не прав? Я ведь всегда могу написать отчет в Эсцет, где скажу о том, что ты не справляешься с обязанностями. Кроуфорд вздрагивает всем телом, но тут же находит силы держать себя в руках. Никак не комментируя выпад адвоката, он молча встает и идет делать кофе. – Ты слышал что-нибудь про организацию Вайсс? – спрашивает Кинугава, откладывая бумаги. – Совсем немного. – почти честно признается Кроуфорд, наливая в чашку горячей воды. – Почему Вас это интересует? – Ко мне заходил мальчик, работающей в этой организации. Кажется, у них ко мне интерес. – Вот как… – Брэд мешает кофе и добавляет молока. Информация, сообщенная Кинугавой между делом, вызывает беспокойство за успешность очередного задания. Впрочем, Кроуфорд не удивлен, так как Вайсс лишали его работы уже трижды. – Сочувствую. – На твоем месте я бы не сочувствовал, а подумал, как избежать моей смерти. – фыркает адвокат, забирая чашку из рук пророка. – Непременно. – коротко отзывается Брэд и возвращается к чтению книги. В целом, он практически не сомневается в том, что Вайсс убьют и этого его клиента. С одной стороны, это довольно серьезная потеря для Эсцет, да и сам Кроуфорд не отказался бы от такого ценного контакта, ведь, если подумать, закон имеет власть и над Шварц. Но, с другой стороны, Кроуфорда абсолютно не волнует судьба подобного человека.