Weiss Kreuz - Reality Show

*** Фарфарелло обладает удивительной способностью доводить одним только взглядом до состояния близкого к истерике. Если ему дать возможность, он может смотреть часами, как скучающий кот. И это бесит. Шульдих старается делать вид, что ничего не происходит – режет хлеб, осторожно размазывает по нему сыр ровным слоем. Все в порядке, все под контролем, только руки немного дрожат. В какой-то степени телепату даже страшно, потому что даже он не в состоянии прогнозировать действия Фарфарелло. Раньше его удавалось не воспринимать всерьез, но после увиденного в церкви отношение Шульдиха к Джею изменилось, и что-то подсказывает ему, что они вряд ли будут снова вместе ходить гулять и обедать в забегаловках быстрого питания. Впрочем, после увиденного в комнате Кроуфорда, отношение Фарфарелло к телепату тоже изменилось, но сложно сказать, в какую сторону. – Шульдих, – псих улыбается, – сделай мне минет. – Что? – рыжий резко оборачивается, угрожающе размахивая испачканным в плавленом сыре ножом. Сердце тут же начинается колотиться раза в полтора быстрее, а к лицу приливает кровь. Он уверен – еще одно слово об этом, и команда все-таки лишится берсерка. – Минет? – Фарфарелло задумчиво поднимает один-единственный глаз к потолку. – Я сказал минет? Я хотел сказать бутерброд. Как-то само вырвалось. – подытоживает он и, сделав маленькую паузу, начинает тихо посмеиваться. Шульдих: Я убью его. Без шуток. Фарфарелло: Я же говорил, что они спят друг с другом. Я говорил. Так оно и есть. Я не могу ошибаться. *** Йоджи лежит на полу, раскинув руки. На его голом торсе поблескивает пот. Кровь стекает к уголку рта – Айя не бил его по лицу, Кудо сам случайно прикусил губу, когда падал. И это, определенно, большой минус – завтра распухнет. Йоджи дышит медленно, набирая полные легкие воздуха, надеясь восстановить сердцебиение, так как каждый удар отзывается болью в висках и груди. В остальном, драка удалась, как и всегда. Айя лежит рядом, на боку, положив голову на плечо товарища по команде. Фудзимия не уверен, но, кажется, он выбил костяшку, когда во время драки Йоджи ушел в сторону и удар пришелся по стене. Теперь палец болит при сгибе и Айя, растягивая удовольствие, сжимает и разжимает кулак в такт дыханию Йоджи. В такие момент он совсем не думает о сестре, за что всегда корит себя на следующий день. Но завтра еще не настало, и потому он имеет право на короткий отдых. С трудом и ноющей болью во всем теле Айя приподнимается на локте и тянется к Йоджи. Когда их губы соприкасаются, работает не сознание, а нечто иное. Фудзимия целует товарища по команде, совершенно не сомневаясь в том, что делает все правильно. Йоджи отвечает ему с тем же чувством. В отличие от Коня, Кудо знает толк в поцелуях и быстро улавливает то, что Айе нужно – не пытается дотянуться языком до горла, делает все мягко и медленно. Если бы не кислый вкус крови у него во рту, Айя мог бы сказать, что это лучший поцелуй в его жизни. Йоджи немного тяжело дышать, но в данной ситуации он в состоянии четко расставить свои приоритеты, потому закрывает глаза и обнимает товарищи по команде, прижимает к себе. Их голые тела слипаются от пота, но даже это сейчас не кажется противным. Их целиком и полностью устраивает и вкус, и запах друг друга. Наконец, Айя отрывается от губ Йоджи и смотрит ему в глаза. Если не приглядываться, это тот же холодный, напряженный взгляд, что и всегда, но Йоджи знает цену деталям, таким, как влажный блеск, редко вздрагивающие ресницы, немного непривычный изгиб бровей. Видя все это, Кудо чувствует нечто похожее на то, что он иногда испытывал рядом с Аской. И улыбается давно забытому чувству. Айя отстраняется окончательно, садится рядом и стирает с губ кровь. – Ты как? – Йоджи поднимается, и его пресс тут же напоминает о себе тупой болью. – В порядке. – Тогда вставай. Нам еще магазин прибирать. – Кудо разминает плечи и идет к кассе за пивом. Он не уверен в том, будет ли Айя сегодня пить, но на всякий случай открывает обе бутылки и оставляет одну на столе. – Сейчас. – Айя принимает вертикальное положение куда легче товарища и тут же идет за своей бутылкой. *** Шульдих отворачивается лицом к стене, подкладывает руку под голову. Каждый раз после секса он выглядит пришибленным, и Кроуфорд старается не вникать в тонкую психологическую организацию своего подчиненного. Он знает, что им обоим это нравится, а это значит, что у него нет причин испытывать чувство вины. Потому он просто треплет телепата по волосам, затем снимает очки, чтобы протереть их краем одеяла. – Раздражаешь… – вдруг выдыхает Шульдих, по-прежнему глядя в стену. – Прости? – Брэд смотрит на подчиненного так, будто не расслышал. – Ты такой же, как мой папа. – телепат делает паузу и тяжело вздыхает. – Сначала напиваешься, а потом все вроде как бы и в порядке. Подумаешь, гонялся за мной с ножницами. Подумаешь… изнасиловал. Все нормально. Это мы с тобой сейчас развлекаемся, а потом ты снова запьешь и, я не сомневаюсь, если я тебе хоть раз откажу, ты меня изобьешь. – голос Шульдиха совсем непривычно дрожит. – Вы, алкоголики, все одинаковые… Кроуфорд молчит, пытаясь понять, насколько слова телепата соответствует истине. Он мог бы сейчас выставить Шульдиха с его проблемами из комнаты или, наоборот, приобнять и сказать что-нибудь, что обычно действует на девушек в таких ситуациях, но и то, и другое будет ошибкой. Потому Брэд молчит, позволяя подчиненному выговориться. – Я ведь знал, что все так будет. И кто я теперь? Сраный гомик – вот кто я. Если не думать о том, что ты трахаешь меня в рот, а я этому только рад, то, нет, конечно же, все в порядке. Но, черт возьми, я иногда думаю о том, что если бы ты заставлял меня это делать, было бы лучше. У меня так хоть какое-то уважение к себе осталось бы. Хоть какое-то… оправдание. Шульдих тяжелее дышит и, кажется, Брэд понимает, к чему все идет. Но его это не смущает – в конце концов, это не первый и не последний раз, когда ему приходится видеть слезы. К тому же, у Шульдиха в этом плане удивительная для телепата выдержка, потому он может себе такое позволить. – Брось, – Кроуфорд снова снимает очки, но в этот раз откладывает их на тумбочку, – это всего лишь секс. Если тебя это волнует, то я не считаю, что то, чем мы занимаемся, делает нас геями. – Да ладно! – телепат даже оборачивается. Кроуфорд слишком плохо видит, чтобы различить слезы на его лице. – И кем же нас это делает? – Почитай завтра в энциклопедии определение слова «гомосексуалист». Телепат судорожно всхлипывает и садится, пытаясь понять, что ему стоит делать – уйти, хлопнув дверью, или все-таки остаться. Он решает дать Кроуфорду минуту, чтобы его остановить, и, конечно же, гребаный провидец не ошибается. – Никак не пойму, за что ты их так ненавидишь. – Брэд, как будто невзначай, берет Шульдиха за локоть, что само по себе уже довольно серьезная преграда, чтобы уйти. – Почему?.. – Шульдих замолкает, опустив взгляд. Волосы в беспорядке осыпаются на лицо, закрывая его почти полностью, и Шульдих впервые за очень долгое время чувствует дискомфорт из-за отсутствия на себе какой-либо одежды. У Брэда в голове крутится одна догадка и, опрометчиво решив ее не обдумывать, он спрашивает прямо: – Тебя… изнасиловали? – и, не дождавшись ответа, продолжает, – в Розенкройц? До этого? Шульдих только сильнее сутулится и легким движением вырывает локоть из захвата. Телепат не то, чтобы плачет, но, как это обычно бывает, ему больно дышать и слезы непроизвольно текут, обжигая и без того воспаленные глаза. И Брэд уже принял бы молчание за согласие или списал бы его на то, что Шульдиху слишком тяжело говорить об этом, как у телепата, наконец, прорезался голос: – Меня никто никогда не насиловал. – цедит он сквозь зубы. – Кроме тебя, конечно. Но… – Шульдих осекается и шмыгает носом. – Что – но? – Еще в Розенкройц я проходил одну проверку. Медбрат накачал меня снотворным и стал раздевать… потом в дверь постучали. – закончив, рыжий выдыхает так, слово с самого начала разговора задерживал дыхание, и заканчивает. – Но педиков я не люблю не по этому. – Почему тогда? – По факту. – раздраженно бросает Шульдих и, запрокинув голову, вытирает лицо, несколько раз всхлипывает. – Тебя это, правда, так волнует? Я думаю – нет. Знаешь что? – М? – Брэд снова одевает очки. Он чувствует себя в какой-то степени даже разочарованным. Кроуфорд ждал от Шульдиха красивой трагической биографии, где будет нечто большее, чем пьющий отец. Но рыжий оказался из тех людей, кто держится эффектно только за счет самоподачи. – Трахнешь меня? – спрашивает Шульдих так, будто речь идет о какой-то бытовой мелочи и, Кроуфорд догадывается, что это очередной элемент его актерской игры. Увидев, как телепат плачет, Брэд слабо представляет, каких усилий Шульдиху стоят такие фразы. – Ты уверен? – Более чем. – Хорошо. – Кроуфорд старается отложить размышления о сегодняшнем инциденте в долгий ящик и, взяв телепата за плечи, укладывает на кровать, целует. Впрочем, Шульдих не против того, чтобы получить немного физической ласки, по край мере до тех пор, пока Брэду это нравится. Кроуфорд немного торопится, потому что знает – через полчаса ему позвонят, чтобы сообщить о смерти адвоката, и Брэд, не дожидаясь очередного разноса от начальства, пойдет пить. Так же он знает – у него есть двадцать минут, чтобы добраться до офиса Кинугавы и сохранить ему жизнь, но, по правде, Шульдих и предстоящий секс волнуют его куда больше. *** Оми не любит оставаться наедине с собой – слишком много ненужных мыслей лезет в голову. Волей-неволей, но приходится искать ответы на свои вопросы. Он не жалеет о том, что встретился с адвокатом Кинугавой и, наверное, почти не жалеет о том, что убил его. Сейчас он как никогда четко осознает свою наивность. Оми впервые искренне признается себе в том, чем он на самом деле занимается. Он не флорист, он палач. Он выполняет свою работу, причем не ради денег, а за идею. Оми меряет свою комнату шагами, подходит к окну и смотрит сквозь секло на стоящих около магазина Айю и Йоджи. Фудзимия невозмутимо поливает цветы, даже не оборачиваясь на товарища по команде, в то время как блондин что-то рассказывает ему, активно жестикулируя. Оми не может слышать слов, но зато прекрасно понимает чувства и эмоции, видит все, вплоть до чуть заметной улыбки у Айи на губах. Похоже, работа в Вайсс совсем не мешает им жить нормально. По крайней мере, Оми так кажется. Оми: Думаю, мне нужно просто смириться и делать то, что от меня требуется. Может быть, когда-нибудь это кончится, и я буду жить нормально. А может быть не кончится никогда… я не знаю. С того момента, как тело адвоката сорвалось с тонкого стеклянного моста, Оми ощущает явственную необходимость изменить в первую очередь свое отношение к работе и к жизни. Возможно, вот он, момент, когда пора вырасти. Тсукиено не уверен в том, получится ли у него, но он решает, что непременно попытается стать достойным своих товарищей, стать таким же уверенным в правильности своих действий. *** Кен выключает воду и стряхивает с рук капли. Ночное мытье посуды превратилось для Хидаки в своеобразные ритуал, непрямой контакт с командой. И, делая это в первый раз после повторного сбора Вайсс, Кен ощутил, что все в жизни вернулось на свои места. Пытаясь победить бессонницу, бывший футболист перебирает все способы успокоения нервов – прибирается на кухне, моет посуду, выкидывает испорченные продукты, среди которых находит уничтоженный плесенью батон хлеба, забытый здесь, должно быть, незадолго до назначения Рейдзи Такатори премьер-министром. К трем часам ночи кухня сверкает, а Кен, налив себе чаю, читает новости спорта во вчерашней газете. Впрочем, нынешнее состояние J-лиги нагоняет только большую тоску и бывший футболист уже в который раз задумывается, что его место там, а не здесь. Свернув газету, Кен опускает голову, сжимает руки в кулаки. Наедине с собой он волен в проявлении эмоций, большая часть которых, к сожалению, негативная. Иметь в восемнадцать лет полную уверенность, что жизнь кончилась – это то, чего врагу не пожелаешь, особенно, если это ощущение небезосновательно. Кен чувствует себя пираньей, попробовавшей вкус крови. Преступником, который, выйдя из тюрьмы на свободу, уже не боится ни заключения, ни рецидива. Человеком, который никогда не сможет вернуться к нормальной жизни. Кен бьет кулаком по столу, раз, второй, третий, но это не облегчает боль, не помогает накопившемуся выйти наружу. К сожалению, последнее время единственным лекарством для Хидаки являются миссии – страх перед убийством, страх перед смертью, адреналин, переливающийся через край. И это вызывает отвращение к себе, увы, только подливающее масло в костер. Кен резко поднимается, выбрасывает газету, моет чашку и на секунду застывает, соображая, какой работой себя можно занять. Идея приходит только одна – магазин. Уход за цветочками – это все же лучше, чем ничего, так как пустота имеет склонность заполняться ненужными мыслями, так, как это произошло сейчас. К удивлению Хидаки ключи от торгового зала не висят на своем привычном месте и, списав это на рассеянность Йоджи, закрывавшего сегодня магазин, Кен идет туда проверить. «Конеко» встречает его приоткрытой дверь. и характерными для драки звуками. Футболист вздрагивает и, постепенно замедляя шаг, крадется к заднему входу в магазин, имея призрачную надежду на то, что от перенапряжения и недосыпа у него просто начались слуховые галлюцинации. Подойдя совсем близко, Кен убеждается в обратном. Посреди торгового зала, среди раздвинутых по углам ваз, сцепившись стоят Айя и Йоджи. Они оба голые по пояс, а у Абиссинца, ко всему прочему, кровь идет носом. Все детали паззла складываются в одну-единственную картину – и пятна крови на полу магазина, и время от времени сбитые костяшки на руках старших товарищей, и синяки, которые Кен периодически замечает на их руках и лицах – все сходится и не вызывает ничего, кроме волны неконтролируемого раздражения. Хидака не понимает таких развлечений, не понимает, почему именно он должен стирать с пола подсохшую кровь, в целом, ничего не понимает, потому и срывается с места, распахнув дверь ударом ноги. – Вы совсем с ума сошли?! – выкрикивает Кен, кидаясь на опешивших товарищей по команде. Раньше, чем он успевает окончательно разбить лицо Айи, Абиссинец перехватывает его руку, а Йоджи ставит подножку. Они работают удивительно слаженно – Кен, так и не нанеся ни единого удара, оказывается на полу лицом вниз. Тем не менее, Хидака не собирается сдаваться, потому тут же пытается встать. Абиссинец, пресекая всего его попытки, садится на бывшего футболиста верхом и заламывает руки. – Да я вас обоих убью к чертовой матери! Пусти меня, ублюдок! Я тебе рожу расквашу! Пусти! – Кен извивается и кричит так, что, должно быть, его слышно даже на улице. Айе кое-как хватает сил на то, чтобы удерживать младшего товарища. – Да успокойся ты! – Йоджи беспомощно стоит рядом. – Успокойся! – Успокойся?! Да я тебя сейчас успокою! – Хидака дергается, и Айе приходится навалиться на него всем телом, чтобы удержать. – Слезь с меня, мать твою! Кен сидит на полу, приваливший спиной к стене. Айя и Йоджи по бокам от него, на тот случай, если Сибиряк снова начнет срываться. Кудо, знающий о лучших успокаивающих средствах, уже успел вскрыть одну из бутылок пива и, сделав несколько глотков, передает ее Кену. Футболист нехотя отпивает и отправляет ее дальше Фудзимии. – Как же я вас ненавижу… Голос Кена звучит так, будто бы Хидака провел последние полчаса в состоянии полноценной истерики, со слезами, криками и прочими радостями жизни. Впрочем, его состояние соответствовало перечисленному списку по нескольким пунктам. Йоджи до сих пор не верит, что они смогли его успокоить и, в общем-то, плохо понимает, как им это удалось. Кен снова берет бутылку, на этот раз отправленную обратно Айей. – Вы сумасшедшие уроды. – выдыхает Хидака, заливаясь горьким пивом. Он всегда был правильным спортсменом и хорошим мальчиком, и в то время, как товарищи по команде ходили «отдыхать» после тренировок, он продолжал самосовершенствоваться, потому вкус ему совсем непривычен. После нескольких крупных глотков, Кен хватает воздух ртом и прикладывается затылком об стену, в очередной раз повторяя, – Я вас ненавижу. – Мы помним. – усмехается Йоджи, возвращая себе бутылку. – Ненавижу. – Хидака легко, методично бьется головой об стену. И в этот момент он кажется настолько безумным, что даже Айя не рискнул бы спорить с ним. – Ненавижу вас. Кудо вздыхает, передавая бутылку футболисту. – Почему? – не унимается Кен. – Почему я должен работать именно с вами? Почему вы такие уроды? Почему, а?.. – он делает беглый глоток и возвращается к своему прежнему занятию. – Неужели нельзя быть нормальными, а? Господи… как же вы меня раздражаете. Если бы мы не были командой, я бы вас поубивал. Слышите? Убил бы своими руками. Айя вытирает нос и смотрит на свою руку, чтобы оценить – остановилась ли кровь. Правильно заложенный в детстве фундамент здоровья дает о себе знать быстрой регенерацией, хорошей свертываемостью крови и прочими весьма полезными для человека его профессии особенностями организма. А может быть детство здесь и не при чем – Айя не знает, да и не думает об этом. Сейчас его больше волнует Кен. А сам Хидака, по-прежнему прикладываясь к стене, использует свой единственный шанс выговориться. *** В последнее время Шульдих стал отмечать, что ему не доставляет особого удовольствия работа с девушками. Мысль о том, что их соблазнительные тела для него недостижимая цель, не приносит ничего, кроме новых переживаний из-за своей ущербности. В целом, глупо было бы не признавать, что с момента прибытия в Японию, его многочисленные комплексы дают о себе знать все чаще и, как следствие, приходится скрывать их под актерской игрой. И самое скверное здесь то, что до сих пор телепат не встретил ни одного человека, перед которым он мог бы быть собой. Тот короткий срыв перед Кроуфордом Шульдих не берет в расчет. Именно с этими мыслями телепат возвращается домой из поместья Шраент, где оставил Брэда в компании трех девушек, обещав вернуться только ночью. Шульдих ни в коем случае не испытывает ревности. Только зависть, безумную, доводящую до дрожи в коленях. Делая этот день окончательно паршивым, Фарфарелло встречает Шульдиха в прихожей и, как он это часто делает в последнее время, смотрит на телепата, кажется, не собираясь ничего говорить. Запас терпения у рыжего сегодня оказывается удивительно маленьким и, когда этот невыносимый взгляд провожает его до дверей кухни, Шульдих срывается: – Что тебе от меня нужно? – Ничего. – Фарфарелло плетется за Шульдихом, чтобы и там смотреть на него. В этот момент телепат с ужасом понимает, что в бесформенную кашу мыслей психа примешивается что-то отдаленно напоминающее желание. – Слушай, – Шульдих упирается руками в столешницу, понимая, что сейчас наилучший момент, чтобы поговорить, – то, что ты тогда видел… – Это было забавно. – Я просто хотел сказать, что тебя это не касается. – Шульдих… Телепат вздрагивает и выпрямляется, стараясь взять себя в руки. В голове стучит только одна мысль – уходить. Он не знает и не хочет знать, что творится у психа в голове и о чем именно Фарфарелло собирается его проинформировать. Шульдиху достаточно минимальной вероятности того, что он может умереть от рук Джея, как один из тех несчастных священников, чтобы бояться оставаться с Фарфарелло один на один. – Ты мне дашь когда-нибудь? – спрашивает берсерк с самым невинным выражением лица. – Что? Нет, конечно! – хоть вопрос и был довольно предполагаемым, Шульдих все равно реагирует на него, как на удар тока, и, резко обернувшись, мысленно прикидывает, как ему побыстрее убраться с кухни, учитывая, что Фарфарелло до сих пор стоит в дверях. – Ну, может быть, когда-нибудь, а? Я ведь не прошу сейчас. Рыжий не отвечает. К сожалению, он не обладает даром предвиденья и не может даже предположить, какой ответ отвадит Фарфарелло. Телепатия здесь тоже вряд ли поможет, так как восприятие мыслей шизофреников принято считать высшим пилотажем, то есть, очередной недостижимой для Шульдиха ступенькой развития способностей. Наконец, он расслабляется. Он сдается и, натянув на лицо дежурную улыбку, говорит: – Может быть, когда-нибудь. Когда все это закончится. – Что – это? – уточняет Фарфарелло так, будто составляет протокол. – Работа в Японии. – бросает Шульдих первое, что приходит в голову. – Обещаешь? – Нет. – и, пересилив себя, телепат идет к двери. Он знает, что Фарфарелло, как собака, укусит только если почувствует страх. Потому самое сложное в общении с ним, убедить себя в том, что берсерк действительно не представляет угрозы. И, судя по тому, что Джей отходит в сторону, пропуская Шульдиха в коридор, телепату это удалось. Шульдих: Черт возьми! Я чуть в штаны не наложил! В переносном смысле слова, конечно же. Фарфарелло: Вы слышали? Шульдих сказал, что даст мне когда-нибудь. И я заставлю его сдержать обещание. *** Один вечер превратил штаб-квартиру Вайсс в отделение психбольницы. Оми бесцельно бродит по общей комнате, еще раз пытаясь понять, как ему стоит вести себя. Йоджи принес домой девушку, их врага, пытаясь убедить товарищей по команде в том, что она – его возлюбленная из прошлой жизни. Айя винит ее в исчезновении своей сестры и уже второй час сидит в закрытом магазине, то отрывая подсохшие лепестки от цветов, то обрабатывая растения из пульверизатора, то переставляя вазы с места на место. В этот момент он немного напоминает Оми, выполняющего работу ради процесса, а не ради результата. Обстановка в доме напоминает первые месяцы их совместного проживания, так как с того момента, когда Йоджи привез эту девушку, Ной, Оми и Кену уже пришлось разнимать драку. Айя и Йоджи снова шипели друг на друга, как уличные коты, но теперь, учитывая, в каких отношения они были последнее время, это выглядело, по меньшей мере, страшно. Кен делает вид, что ничего не происходит, раскладывая пасьянс на компьютере. Оми относится к ситуации так, будто это в первую очередь его проблема, потому чувствует себя брошенным с ней один на один. – Кен. – мальчик, наконец, садится, пытаясь найти себе место. – Если ты опять о Йоджи и его подруге, то не начинай. – после драки отношение Хидаки к проблеме резко изменилось с расслабленного на напряженное. И это дополняло печальную картину. – Лучше займись поисками лаборатории. Оми тяжело вздыхает, вспомнив, что команда Шраент все еще в списке целей Вайсс, а лаборатория, где они проворачивают очередное дело, не найдена. Конечно, если бы эта самая Ной – или Аска – помогла им, работа стала бы в разы проще, но после визита Айи, Йоджи запер комнату, не желая никого видеть. В магазине пахнет каттелеями. Ран отбирает цветы и составляет букет с одним единственным словом, пульсирующим в голову – «сестра». Сейчас он уверен в том, что презирает Йоджи, и все установившиеся между ними доверие не более, чем ошибка, временное помутнение сознания. Забываются и ощущения, и все сказанные друг другу слова, и то, ради чего умер Ботан. Все это шелуха под ногами, пустые факты по сравнению с мыслью о том, что Айя сейчас в руках врагов, которые в любой момент могут решить разобрать ее на органы ради очередного эксперимента. Дрожащими руками Ран собирает букет, но тело не выдерживает напряжения. Фудзимия с размаху бросает цветы и замирает, упершись руками в стол. Мышцы сводит тупая боль, и, собирая остатки самоконтроля, Ран медленно опускается на пол, собирает гиацинты, складывает их на стол, специально по одному. Сейчас, спустя столько времени, он, как никогда отчетливо понимает, почему в Сендае его учили искусству икебаны. И именно поэтому он обрывает поврежденные лепестки и начинает собирать букет заново, отказываясь признавать, что где-то между повторяющимся раз за разом словом «сестра» в его голове звучит имя «Йоджи». *** Уже второй час Наги меряет улицы шагами. Сейчас, когда вопрос встал ребром, он пытается убедить себя в том, что должен выбрать Шварц, а не Тот. Но ключевым словом остается «должен». Ведь если рассудить – кто они для него? Отряд, не более. Мечты увидеть в них семью, так и остались мечтами. Для Кроуфорда Наги – не более, чем телекинетик, ударная сила, гораздо более эффективная, чем Фарфарелло. Для остальных двух членов отряда его и вовсе не существует. Единственное, что может удержать его от предательства – это благодарность к Кроуфорду, вытащившему его из-под обломков. Но, в сравнении с чувством, заставляющем сердце биться быстрее, а кровь приливать к лицу, это мелочь. И потому, прячась под козырьком на опустевшей из-за дождя площади, Наги в который раз прогоняет всю ситуацию в голове, повторяет одни и те же вопросы. Он, если подумать, никогда не был силен в этом деле. За всю жизнь Наги испытывал привязанность не так часто, чтобы была необходимость расставлять приоритеты. Наоэ осматривается и видит развал с цветами, укрывшийся под большим белым зонтиком. И, не усложняя все телекинетическим перенаправлением капель, мальчик бежит туда, шлепая по лужам. Ноги моментально промокают, но его это мало волнует. Укрывшись под зонтом, он просит: – Белую розу будьте добры. Миловидная старушка называет цену одного цветка и, порывшись по карманам, Наги расплачивается. С новым приобретением он возвращается под козырек и по старой привычке смотрит на часы, так, будто ждет кого-то. Если забыть обо всех проблемах, можно представить, что Наги – обычный школьник, ждет здесь свою девушку. Тот, например. И именно ей он купил цветок и теперь, готовясь к заветной встрече, задумчиво отламывает от розы шипы. После короткого перерыва, мысли снова начинают болезненно пульсировать в голове. Наоэ скидывает с плеч рюкзак и, поставив его рядом, сползает по стене на корточки. Шипов еще много, времени для прогулки тоже. Он надеется, что сможет решить все к моменту возвращения домой и, конечно же, если он все же выберет Тот, не наткнуться на Шульдиха, способного узнать, о чем он думает. Немного развив эту мысль, Наги задумывается о том, что предать Шварц ему в первую очередь мешает страх. И это, как ему кажется, безумно жалко. Отдирая очередной шип, подросток зацепляет его пальцем, и кожа податливо рвется. Наги только морщится и поднимает руку, чтобы оценить ущерб. На кончике указательного пальца медленно надувается капля крови. Телекинетик быстрым незаметным движением слизывает ее и сплевывает в сторону. Этот кисло-соленый вкус ему совсем не по душе. Наги: Если бы я знал, как сохранить и команду, и Тот, то я был бы счастлив. Но, боюсь, что Кроуфорд не поймет, если я попробую поговорить с ним об этом. А Тот… не знаю… вряд ли она откажется от Шраент, особенно после того, что сделал для нее Масафуми. Через полчаса дождь все-таки заканчивается и, оставив розу под козырьком, Наги нехотя плетется домой. Греет его только та мысль, что Кроуфорд и Шульдих сейчас, скорее всего, в поместье Шраент, а значит, он может не бояться нежелательных диалогов. Наги поворачивает ключ в двери и входит в прихожую. В квартире темно – не работает ни одни электрический источник света. Значит, старших членов отряда и правда нет дома. Подросток облегченно вздыхает, стаскивает с себя насквозь мокрые ботинки вместе с носками и собирается уже пойти к себе, как с кухни выглядывает Фарфарелло. В руках берсерка надкушенная куриная нога, а его лицо и пальцы блестят от жира. – Привет. – говорит он, прожевав кусок мяса. – Хочешь есть? – Нет. – Я видел тебя в окне. – задумчиво продолжает Фарфарелло. – Я сделал тебе чаю. Наги озадачено смотрит на берсерка. Подобное внимание со стороны старшего товарища вызывает растерянность и, конечно же, Наоэ не может отказаться. Пробормотав: – Спасибо, – он послушно идет на кухню. И верно, на столе стоит чашка горячего зеленого чая, средней крепости, конечно же, без сахара – так, как Наги любит. Это удивляет еще больше, хотя, в целом, телекинетик без труда может предположить, что Фарфарелло гораздо внимательнее, чем кажется. Наоэ хочет спросить, зачем берсерк это сделал, но не решается. А Фарфарелло так, будто бы ситуация совсем рядовая, просто выбрасывает обглоданную кость в мусорное ведро и моет руки и губы средством для мытья посуды. Сегодня он выглядит на удивление непривычно, хотя Наги стал замечать изменения еще с тех пор, как берсерк повадился осквернять церкви. В один из дней, когда Кроуфорд и Шульдих привезли его домой, Фарфарелло выглядел хуже, чем когда-либо. У Наоэ до сих пор плохо укладывается в голове, как берсерк выжил после таких ранений. – Мне грустно… – вдруг говорит Фарфарелло, садясь на подоконник. – Почему? – учтиво интересуется Наги, несколько растерявшийся после такого заявления. – Я… убил свою маму. От этих слов Наоэ вздрагивает, как от разряда электричества. Его ужас превосходит тот, который должен испытывать человек, узнавший о чем-то подробном. А Фарфарелло тем временем продолжает: – Я не хотел. Я случайно… – берсерк опускает голову и сжимает руки в кулаки. – Сегодня утро я даже ходил исповедаться, но… – выдавливает он из себя, нервно облизывая губы, – священник сказал, что убийство – тяжелый грех. И я задушил его. Наги понимает, что Фарфарелло не в себе. Припадка стоит ждать в лучшем случае через несколько дней, а в худшем – прямо сейчас. Но телекинетика это не пугает, а напротив вызывает что-то вроде сострадания. За все время общения с отрядом, не считая пьяных выпадов Кроуфорда, это второй раз, когда кто-то из Шварц делится с ним своими настоящими проблемами и переживаниями. Впрочем, в том инциденте с Шульдихом и рассказами про еврейскую бабушку Наги уже давно не уверен. Для человека с такими способностями, как у членов их команды, обладать хорошо развитой эмпатией – это норма вещей. И Наги чувствует все, чувствует совершенно искреннюю скорбь и тоску, почти животную, похожую на ту, которую испытывают собаки, воя по ночам. – Но ведь… – начинает он неуверенно, заметив, как блестит от подступающих слез глаз Фарфарелло, – главное – это не слова священника, а раскаяние. Правда? – Угу… – берсерк трет веко пальцами. – А ты раскаиваешься? – А разве это важно? – в голосе Фарфарелло неожиданно звучит гнев. – Перед кем мне раскаиваться? Перед Богом? – он делает неопределенный взмах рукой в сторону пасмурного неба за окном. – Нет… – Наги старается смотреть на товарища прямо, надеясь, что так его услышат с большей вероятностью. – Перед собой. Разве нет? Разве это не главное? Фарфарелло отвечает не сразу. Должно быть, слова Наоэ произвели на него впечатление, и теперь он пытается понять, насколько он с ними согласен. А сам подросток ищет повод отвернуться и тут же вспоминает про остывающий чай и ноющие от холода пальцы. Пока он пьет, Фарфарелло молчит, затем, сразу же после звука, с которым чашка опускается на стол, говорит, тихо, но отчетливо. – Ты прав. Наги знает, что это обозначает благодарность. Он и сам перед тем, как уйти к себе, говорит «спасибо», причем, не только за чай, но и за помощь в выборе. Этот короткий разговор дает ему ощущение близости с командой. И, сняв влажную одежду и забравший под одеяло, он, конечно же, не знает, что в ближайшее время у Фарфарелло не предвидится ни одного припадка. *** Йоджи смотрит в глаза любимой девушки сквозь стекла очков. Йоджи будто бы смотрит в глаза смерти, и жизнь проносится перед глазами. Конечно же, не вся, а только то, что касается ее, Ной или Аски – уже не важно. Безумная эйфория захлестнула его в тот самый момент, когда она оказалась в доме Вайсс, рядом с ним, такая хрупкая и беззащитная. Она играла совершенно, и Йоджи верил каждому ее слову. В его голове уже сложилась красивая легенда про то, как Масафуми промыл ей мозги и превратил в свою куклу, но все оказалось куда сложнее. Ной искренне любит отпрыска семьи Такатори, настолько сильно, что может ради него и сыграть наивную девочку и убить. А ведь Йоджи был готов стать рыцарем в сверкающих доспехах, кем угодно, лишь бы она была счастлива. Но она обрадуется, только если Йоджи умрет. И потому он покорно ждет смерти. Аска опьяняет своим запахом, теплом своего тела. Йоджи даже начинает казаться, что последние годы он мечтал именно о такой смерти – в ее объятьях. Как будто через толстую стену до Йоджи доносится удар кнута и глухой стон Айи, вслед за ним голос, кажется, Кена, зовущий на помощь. И это немного проясняет сознание. Кудо старается увидеть перед собой врага, ту самую Ной, любовницу Масафуми Такатори. Ведь она не та девушка, которую он любил, даже не смотря на то, что это, скорее всего, то же самое тело. Аска мертва и, наверное, Йоджи рано отправляться за ней. Одеревеневшие руки набрасывают проволоку на тонкую женскую шею и затягивают. Йоджи все решил. Как бы больно это ни было, так будет правильно. Хотя бы потому, что Айя, Кен и Оми не должны умирать из-за его слабости. *** Айя: Есть такие вещи, которое до сих пор могут меня задевать… Ран своими глазами видел, как Йоджи плакал, беспомощно вцепляясь пальцами в сухую траву. И, наверное, если бы не это отвратительное и в то же время ужасающее зрелище, Айя не простил бы товарища по команде никогда. Тем не менее, произошедшее восстанавливает в отряде то, что можно назвать справедливостью. Теперь, как Фудзимии кажется, они все четверо сожгли последние мосты, ведущие к обычной жизни. На руках Айи кровь Кикё. Точно так же, как у Кена Сестра и Касе, а у Оми его родные братья. Убив Аску, Йоджи стал одним из них. Такие рассуждения даже Абиссинцу кажутся слишком жестокими, но это не отменяет их. Конечно, каждый из них хоть раз говорил о том, что понимает под миссией «быть Вайсс», но, если посмотреть правде в глаза, никто из отряда, даже Айя, не знал, на что шел, заключая с Персией пожизненный контракт. Рана тошнит от своих собственных мыслей. Но еще хуже делается от осознания того, что эта стычка со Шраент не принесла ровным счетом ничего. Цель по-прежнему не обезврежена, а Айя все так же в руках врага. Думая об этом, Ран готов умереть, лишь бы только она была в безопасности. Он не требует для себя ничего – ни счастья, ни нормальной жизни, разве что ее улыбку и звонкий голос, который сообщил бы ему, что она счастлива. Ран не уверен, действительно ли это все, что ему нужно от жизни, но даже если и нет, без сомнений когда-нибудь он заставит себя в это поверить. Его одиночество, наполненное скользкими, как черви, мыслями, могло бы продлиться и до утра, если бы не короткий стук в дверь. Айя даже не сомневается в том, чей именно, потому как точно знает, что Кен или Оми вряд ли бы стали беспокоить его посреди ночи. – Входи. Фудзимия понимает, что, наконец, настал момент, когда он может отдать Йоджи долг и разделить с ним все одиночество на двоих. Этой ночью им обоим будет о чем подумать. Блондин входит в комнату нетвердым шагом, слегка пошатываясь. От него невыносимо сильно пахнет спиртным и сигаретами, но Айю сейчас не пугает даже это. Когда Йоджи подходит ближе, и тусклый уличный свет падает на его лицо, можно различить на нем высыхающие слезы. Подойдя к Айе почти вплотную, Кудо всхлипывает и закрывает глаза раньше, чем успевает заплакать. Фудзимия только догадывается о причинах, по которым такое поведение не вызывает у него отвращения. Пожалуй, Йоджи сегодня заслужил право на слабость. – Я посижу с тобой, ладно? – Кудо неловко пошатывается, опускаясь на край кровати. Ран не возражает. Йоджи упирается локтями в колени и прячет лицо. Айя слушает его неровное дыхание, понимая, что у Кудо совершенно другие запросы и, наверное, молчать он может и в одиночестве. Он не уверен, потому, перестраховываясь, решает спросить: – Хочешь поговорить? В ответ Йоджи издает что-то среднее между всхлипом и смешком, смотрит на Айю. В глазах его снова блестят бесполезные слезы. – А ты, Айя? – начинает он дрожащим голосом. – Ты хочешь о чем-нибудь поговорить? О своей сестре, например? – Кудо делает паузу, давая Фудзимии время на ответ, но так его и не дождавшись, продолжает, – Нет? Вот и я… я не хочу ни о чем говорить… Последнее предложение дается Йоджи с трудом и обрывается сдавленным стоном. Он снова утыкается лицом в ладони и плачет. Айя невольно вспоминает, как сам молчал от неудержимой боли, той ночью, когда «дух Персии собрал их всех в магазине». Кудо легче – он может позволить себе плакать. Фудзимия протягивает руку, кладет ее на плечо товарища. Тот тут же срывается с места и, вцепившись в Айю, рыдает в голос. Это вызывает растерянность, и Ран собирается с мыслями еще около минуты, прежде чем обнять Йоджи. Он еще раз напоминает себе, что все сложилось именно так, как должно было, но вряд ли ему или Кудо от этого станет легче. Этот факт не изменит прошлое, не вернет Йоджи его Аску. Айя сдается и прижимает дрожащее тело к себе покрепче, гладит по спине, больше ничего не говорит. Затем подается назад, увлекая Йоджи за собой. Так они и лежат на сбитой кровати поверх одеяла – один молчит, глядя остекленевшими от чужой боли глазами в потолок, другой, вцепившись в него, плачет, не как женщина или ребенок, а так, как может плакать только настоящий мужчина, знающий истинную цену страданиям. Айя: Прости меня, Йоджи. Я не тот, кто мог бы стать тебе другом. Но все-таки я немного рад тому, что ты можешь доверять мне. Йоджи: Если бы не Айя, боюсь, я бы умер в ту ночь. Утро начинается с раздражающего своей жизнерадостностью солнечного света, пробивающегося между занавесок. Утро начинается с мерного дыхания рядом. Айя открывает глаза, моментально восстанавливая в памяти события минувшей ночи. Они так и заснули в одежде, обнявшись, на тесной кровати. И Айя не может вспомнить, когда последний раз у него был настолько спокойный и безмятежный сон. Вчера, когда Йоджи, наконец, выбился из сил и начал засыпать, Фудзимия ощутил что-то, отдаленное похожее на счастье. То есть, на то чувство, от которого он осознанно отказался, вступая в Вайсс. Глядя на уткнувшегося лицом в подушку Йоджи, Айя раскаивается в том, что позволил себе с ним сблизиться. Товарищи по команде не должен волновать его. Его, вообще, ничего не должно волновать, кроме сестры. И, сжав руки в кулаки, Ран злится на себя за все сделанное и сказанное, особенно за то, что вчера, когда он засыпал, ему на долю секунду показалось, будто он дорожит Йоджи сильнее, чем просто братом по оружию. *** Шульдих всматривается в свои фальшивые звезды. Последнее время ни одна работа не обходится без пространства для связи и сейчас, когда они сидят в поместье Шраент, не имея возможности уточнить все подробности плана, оно в особенности незаменимо. И телепат вновь гордится собой, ставя мысленный плюсик рядом со словом «талант». – Почему мы тут только вдвоем? Разве Наги и Фарфарелло не нужны нам для обсуждения плана? Да и разве мы и так все не обсудили? – спрашивает Шульдих с внушительными паузами, в которые, по идее, должны были вмещаться ответы Кроуфорда. Но Брэд, закрыв глаза и нахмурившись, ждет, когда телепат выговорится и даст ему сосредоточиться. Видения в его голове слишком сумбурные, чтобы он мог легко сформулировать их содержание и поделиться им. – В плане появились изменения. – наконец выдавливает он из себя, по-прежнему не открывая глаз. – Да? Какие же? – Шульдих наконец отрывается от своих звезд, что посмотреть на начальника. – Я только что говорил с Наги. Он может предать нас ради той девочки. И мы должны… – Брэд делает тяжелый вздох и открывает глаза, – предать его первыми. – Что? Ты совсем с ума сошел? – Шульдих не может объяснить, почему сказанное его так задело, хотя истина буквально лежит перед ним на ладони. Просто телепат не из тех, кто в состоянии признать свою привязанность. Потому он быстро трактует свои чувства, как страх перед тем, что Брэд мог бы предать его так же легко. – Дослушай. Я пока не могу объяснить зачем это нужно, но мы должны сделать все именно так. – продолжает Кроуфорд деревянным голосом. – Как – так?! – Шульдиха до дрожи в коленях раздражает недосказанность. – Просто стой в стороне и смотри за происходящим. Ничего не делай. Действуй по плану без всяких «но». Забудь о Наги. Это все, что от тебя требуется. Телепат замолкает, думая, хочет ли он узнать, что именно произойдет с младшим членом их славного отряда или все-таки это излишняя информация. Наконец, он сдается и, оседая в перетащенное из реального мира кресло, просит Брэда только об одном: – Мы ведь его не потеряем? Кроуфорд отвечает с небольшой, но крайне напряженной паузой: – Если все сделаем правильно, то нет. – затем добавляет, – и, кстати, ты мог бы мне и раньше сказать о том, что Наги влюблен в эту пустоголовую девицу. Шульдих: Я иногда поражаюсь – как этому гребаному алкоголику удается так легко перевоплощаться в расчетливую сволочь, когда речь заходит о работе? Представление начинается. Фарфарелло доверительно сообщает Шульдиху, что нужно было взять с собой большое ведро попкорна. Телепат только отмахивается и, подойдя к стеклу, рассматривает поле боя. С интересом и легким отвращением он смотрит на то, как две переполненные ненавистью женщины сражаются с главным в команде Вайсс. Шульдих до сих пор помнит, как когда-то давно в ночном парке уворачивался от его катаны. В умах Шраент – жажда крови. Вайсс же, как заведенный, возвращается к одной и той же мысли, к одному и тому же слову – «сестра»? Шульдиху даже немного жаль его, ведь он знает, что сегодня этому красноволосому пареньку не суждено увидеться с ней. На сцене появляются другие актеры. Живая экспрессия, прекрасно выполненный экшн – Шульдих должен согласиться с Фарфарелло насчет попкорна. Телепат опирается рукой о стекло, приглядываясь, стараясь уловить мысли каждого участника этого спектакля, где Кроуфорд – режиссер и сценарист. Этот факт вызывает смесь ужаса и восхищения перед начальником. Шульдих: В такие моменты я даже немного горжусь своим боссом. И Шульдих мог бы насладиться зрелищем по полной, если бы не одно «но». Если бы не Наги, наблюдающий за всем из-за угла с готовностью в любой момент вступиться за свою куклу. Конечно, Кроуфорд дал телепату обещание, что все закончится хорошо и Шварц ожидает бесповоротный хэппи-энд, но все же Шульдих никак не может отделаться от вязкого, передавливающего горло беспокойства. Наги срывается с места, закрывая Тот своим телом и, к счастью, вайссовскому блондину хватает благородства и сострадания, чтобы не убить их обоих. На этом моменте действие близится к своей кульминации. – Шульдих, – зовет Кроуфорд приказным тоном, – забирай девушку. Телепат никак не комментирует приказ, только направляется к кровати, где лежит спящая уже который год красавица. Рассыпанные по одеялу перья из разодранной подушки вызывают ненужные ассоциации с ангелами или чем-то подобным. Шульдих не хочет об этом думать, потому просто отсоединяет от тела девушки все датчики и берет почти невесомое тело на руки. А на лестнице уже стучат каблуки Шоен, одной из Шраент, той самой, к формам которой Брэд приглядывался еще пару часов назад. Теперь же, когда она влетает в комнату, он только коротко информирует: – Мы забираем девушку. – Что?! – мысли Шоен отказываются собираться в единую картину. – Теперь у вас есть Вайсс, так что она вам больше не нужна, верно? – Верните её! Она наша козырная карта. Если мы используем её, как заложницу, Вайсс не будут сражаться! Наивность этих девушек даже немного забавляет. И Шульдих, покрепче прижав к себе беззащитное тело, ждет дальнейшего развития событий. Этот момент сценария кажется ему немного банальным и слезливым, но – глупо спорить – все идет так, как должно. – Вы недостаточно сильны, чтобы победить Вайсс. – логично и жестоко заключает Кроуфорд, почти незаметно снимая пистолет с предохранителя. Тем временем, Фарфарелло вливается в спектакль. Ему доставляет удовольствие подыгрывать Кроуфорду, добавлять его словам и действием особой театральной эффектности. Шульдих даже жалеет, что в свое время решил смотреть вместе с берсерком мультфильмы. Фарфарелло красивым движением раскрывает нож и терпеливо ждет своего выхода. – Мы их победим! И вы, как обещали, воскресите Масафуми! – кричит светловолосая дурочка. Даже удивительно, как легко любимый мужчина может превратить воительницу в слабую наивную девочку. Это перемена настолько разительна, что не нужно быть телепатом, чтобы ее заметить. – Бред. Ты, правда, думаешь, что Масафуми можно оживить? Самый подходящий момент для драматической детали. Фарфарелло размахивает и бросает нож, на удивление метко – сквозь стекло, прямо в то место, где упаковано изуродованное тело Масафуми. Контейнер лопается, должно быть, от перепада давления, и липкий труп, как жировое тельце из раздавленного насекомого, выскальзывает наружу. После чего Кроуфорд великодушно засаживает пулю между роскошных сисек этой блондинки. Шульдих только морщится, когда ее мысли дрожат и обрываются. Ему немного не по себе от подобных картин и, наверное, если бы так сильно не фонили мысли остальных участников спектакля, он мог бы ощутить, каково это – умирать с именем любимого на губах. Но телепат рад тому, что случай отгородил его от подобных впечатлений. Главный момент кульминации, который болезненно напоминает Шульдиху, о том, что это не просто театральная постановка, начинается с криков самым отвратительным голосом, какой телепату только доводилось слышать: – Отдайте ее! Отдайте! И верно, подружка Наги уже бежит к ним по лестнице. Она подбегает слишком близко и через секунду замирает, пробитая стилетом Фарфарелло, как бабочка, приколотая к листу бумаги. Для Шульдиха этот момент – всего секунда, для Наги – целая вечность. Тот прокатывается по ступенькам и распластывается чуть живым телом у основания лестницы. Бой остановлен в виду отсутствия в нем какого-либо смысла. И одна боль переплетается с другой – Шульдих уже не может отличить, где отчаяние Наги, а где безысходность Хэлль, обнимающей уже не первый месяц как мертвое тело. Все смешивается, доводя до тошноты, и потому телепат в приказном тоне просит: – Идем. Шварц торопятся покинуть здание, которое вряд ли простоит еще хотя бы пять минут. За поместьем их ждет вертолет, а в городе — штаб–квартира Эсцет, куда они должны передать тело Айи Фудзимии. Что, если верить мыслям Кроуфорда, они и сделают. Уже из вертолета, Шульдих последний раз смотрит на разрушенное здание, заливающиеся белым светом. И, чтобы не думать о том, выжил ли Наги, отмечает, что никогда не знал, насколько силен этот парнишка. Шульдих: Видимо, это то, о чем хотел предупредить Кроуфорд… честно говоря, я не хотел быть свидетелем всего этого. Кроуфорд: Это было не просто. Но я стараюсь прислушиваться к своим видениям. Фарфарелло: Замечательно! *** Кроуфорд садится на край кровати и гладит Наги по волосам, пользуясь тем, что подросток спит. Он еще не придумал, как объяснить подчиненному, почему все сложилось именно так. С другой стороны, оракул не должен мучиться угрызениями совести: все прошло по плану, и задание выполнено, Наги жив и, более того, жива даже его подружка. Брэд лично проследил за тем, чтобы ее доставили в больницу. У него в голове не укладывается другое – как Наги это удалось? Фарфарелло нанес смертельный удар, а на теле Тот не осталось даже шрама. У Кроуфорда сердце начинает колотиться быстрее при одной мысли о том, что его подчиненный настолько силен, что может воскресить человека из мертвых. – Как он? – голос Шульдиха отрывает Брэда от размышлений и, обернувшись, он видит телепата, нерешительно мнущегося в дверях комнаты. – Все еще без сознания. – сухо констатирует Кроуфорд. – Но ведь встанет на ноги, да? – Безусловно. Шульдих медлит со следующим вопросом, не зная, насколько он будет уместен сейчас. – Кроуфорд… теперь, может быть, скажешь, зачем нужен был весь этот фарс? Ответ вырывается сам собой, настолько резко, что Брэд не уверен, знал ли он сам это раньше: – Это был единственный возможный расклад, при котором мы все будем в выигрыше. – Ясно… – телепат кивает с совсем несвойственной ему задумчивостью, – а девочка? Она ведь… – Я не знаю, Шульдих… я не знаю. – Кроуфорд снова переводит взгляд на бесчувственное тело своего младшего подчиненного. Шульдих, ощутив себя здесь третьим лишним, бормочет что-то невнятное и поспешно уходит на кухню, проверить Фарфарелло, ведущего себя крайне неоднозначно с момента возвращения домой. Брэд только вздыхает, снова кладя руку на лоб Наги. Температура, отставшая на несколько градусов, начала приходить в норму, и Кроуфорд не может не радоваться этому. Не скрывая улыбку, он будто бы впервые видит Наги таким, какой он есть – подростком, совершенно беззащитным без своих сил. Истина открывается Брэду все больше с каждой секундой, что он проводит, сидя рядом с телекинетиком. Когда-то оракул думал, что единственный способ совладать с силой, данной этому мальчику – превратить его в послушную машину уничтожения. Но за этим Брэд не разглядел главного – необходимость проявить ответственность взрослого человека по отношению к никому не нужному ребенку. И, понимая все это, Кроуфорд искренне раскаивается. Наги вздрагивает сквозь сон и, простонав имя любимой девушки, открывает глаза. Первую секунду Брэд хочет отдернуть руку, но все же решает оставить ее покоиться на лбу подчиненного. – Тот… – повторяет Наги уже чуть громче, и растерянно моргает, кажется, не совсем понимая, где он и что произошло. – С ней все хорошо. – Правда?.. – телекинетик пытается приподняться, но тело почти не реагирует на сигналы, посылаемые мозгом. – Правда. – кивает Кроуфорд и, собрав все мысли воедино, говорит, – Наги, прости меня. Пойми, что по-другому нельзя было. – Я… понимаю… – с трудом отзывается Наоэ и прикрывает глаза. – Я обещаю тебе, что когда все это закончится, ты сможешь быть с ней. – Брэд почти уверен в том, что говорит правду, но Наги видит сложившуюся ситуацию иначе. – Но ведь, если Эсцет прикажут, мы уедем из Японии… может быть даже… навсегда… И это его «навсегда» заставляет боль прокатиться по всему телу. Тут Кроуфорду уже нечего ответить и потому он, чувствуя свою полную беспомощность, последний раз гладит мальчика по лицу и поднимается на ноги. – Давай потом об этом поговорим, хорошо? Отдыхай. Телекинетик только закрывает глаза. Выходя из комнаты, Кроуфорд прикрывает дверь и уже собирается пойти в душ, чтобы, наконец, привести себя в порядок после такого напряженного дня, как с кухни до него доносится обрывок разговора: – Шульдих, как думаешь… я все правильно сделал? – голос Фарфарелло звучит удивительно растерянным, но телепат отвечает ему без тени сомнений: – Конечно. Брэд почти доволен собой. Он заходит в ванную, закрывает дверь, как вдруг порыв смешанных чувств прибивает его к стене. Кроуфорд видит, как крошатся камни и их осколки падают в воду. Казалось бы, бессмысленное видение выстраивается в голове безумно ярко, как сон шизофреника, оставляя за собой след страха, сомнения и непонятного Брэду триумфа. От чего-то тяжело дышать, и Кроуфорд, хватая воздух ртом, сползает на пол. Сердце колотится в безумном ритме, а голову не покидает ощущение, будто он только что видел самое важное видение в своей жизни.