Weiss Kreuz - Reality Show

*** После случайно подсмотренной трагедии в поместье, жизнь в доме Вайсс изменилась, хоть и не сильно. Йоджи вернулся к работе и, кажется, пошел на поправку, в то время, как Айя, напротив, никак не мог смириться с очередной неудачей. Тем не менее, любые разногласия между членами Вайсс отходят на второй план. Они вместе работают, вместе едят на одной кухне, практически мирно сосуществуют в одном доме. К сожалению, насладиться этой картиной получается только у Оми, да и то не в полной мере. Исчезновение агрессии по отношению друг к другу еще не сделало их друзьями. И Тсукиено почти удается с этим смириться. Днем, после долгого перерыва, снова появляется Сакура и, чуть не плача, расспрашивает Оми про Айю. Вечером Манкс сообщает им о том, что Шварц убили с десяток агентов Критикер, не с целью дать миссию, а просто предостерегая. Закрывая магазин, Оми видит красный ауди, припаркованный напротив магазина и не может отделаться от ощущения, что видел его уже раза три только за сегодняшний день. Оми: У меня такое странное предчувствие, как будто бы скоро случится что-то… что-то такое, с чем мы раньше не сталкивались. Не знаю, как это объяснить. *** Шульдих зевает и смотрит на часы. Он самостоятельно вызвался следить за Вайсс, когда Кроуфорд сообщил о том, что скоро в Японию прибывает их непосредственное начальство, и было бы неплохо, если бы им удалось это сделать без столкновений с Критикер. На тот случай, если Брэд упустит важный фрагмент будущего, Шульдих предложил подстраховаться и разузнать о задании Вайсс из первых рук. Кроуфорд эту идею одобрил и дал телепату в довесок Фарфарелло, который сейчас уже смотрит десятый сон, свернувшись на заднем сидении машины. Шульдих стучит по рулю, потягивается, осматривает улицу, затем переводит взгляд на зеркало заднего вида, отражающее безмятежное лицо берсерка. Пожалуй, в такие моменты он кажется Шульдиху даже ничего. За тем маленьким исключением, что повязка сползла с покалеченного глаза, открыв миру не самое приятное зрелище. Телепат думает, стоит ли будить Фарфарелло, чтобы хоть как-то развеять скуку, но вспоминает, что перед выездом Кроуфорд дал психу несколько таблеток рисперидона, что может быть причиной его сонливости. Убедившись, что Вайсс уже давно спят, Шульдих сдается, принимая тот факт, что совершенно зазря кантовался рядом с цветочным магазином весь день. Впрочем, время и так уже давно не детское и, еще раз зевнув, телепат решает, что и сам не против прилечь. Шульдих: Я не умею, как Кроуфорд. У меня все решения спонтанные. И, нет, конечно, я мог бы позвонить мистеру Кассандре и узнать, как мне стоит поступить, но тогда возник бы один забавный вопрос – а своя голова мне на что? Шульдих бесспорно верит в судьбу, иначе одна и та же девушка не попалась бы ему на глаза дважды. Увидев ее первый раз еще днем около цветочного магазина, телепат отметил, что она удивительно похожа на Айю Фудзимию. Капнув чуть глубже, он узнал, что девушку зовут Сакура, и она безумно влюблена в старшего брата коматозницы и знает кое-что о его работе. Стечение всех этих фактов вызвало у Шульдиха почти детский восторг, и теперь он не может упустить возможность познакомится с девочкой поближе. Для этого ему требуется совсем немного – переложить Фарфарелло спать в багажник, что берсерка, в общем-то, не особо огорчает, и интригующе появиться рядом с девушкой, неподвижно стоящей на пешеходном мосту уже, наверное, с полчаса. Шульдих знает подход к людям. Тот факт, что мишенью является пятнадцатилетняя влюбленная девочка, упрощает все в разы. При ней достаточно произнести имя «Айя», как она уже готова на все, даже сесть в машину малознакомого мужчины и поехать с ним в штаб-квартиру Эсцет, где Шульдих ее и оставляет. Он уверен, что ее появление во время приезда начальства должно отвлечь Вайсс. Шульдих: Я верю, что если бы я позвонил Кроуфорду, то он бы одобрил мой план. Но зачем отрывать человека от важных дел? В конце концов, если девчонка нам не понадобится, то, думаю, Кроуфорду не составит труда и ее прикончить. И только вернувшись домой после бессонной ночи телепат вспоминает, что совершенно забыл о Фарфарелло, так и проспавшем все это время в багажнике. – Вставай! – Шульдих пихает свернувшегося калачиком берсерка в плечо. Тот ворочается и нехотя открывает глаз, несколько раз моргает, прежде, чем посмотреть на товарища по команде. – Доброе утро. Фарфарелло медленно поднимается и садится, свесив ноги из багажника. Судя по расплывчатости его мыслей, сам берсерк проснулся куда раньше, чем его накаченный нейролептиками мозг. Псих поправляет повязку и широко зевает, потягиваясь. – Мы уже приехали? – спрашивает он неопределенно. – Да. Вылезай из моей машины. Фарфарелло: Мне понравилось спать в багажнике. Надо будет еще так покататься. Дома их встречает Брэд с коротким известием о том, что старейшины Эсцет приезжают уже завтра. *** – Безумие какое-то… – Кен упирается локтями в колени и исподлобья осматривает товарищей по команде. Полчаса назад им сообщили о том, что завтра в Японию прибывают лидеры религиозной секты, планирующие уничтожить мир. И это известие изрядно попахивает бредом, неуместным в реальной жизни. До этого Вайсс приходилось работать с бандитами, маньяками, одержимыми фанатиками, даже теми, кого заслуженно можно именовать «злыми гениями», но сейчас их цели – трое стариков, несущих за собой конец света. – Соглашусь, это странно звучит, но работа есть работа. – добавляет свои пять копеек Оми, не отрываясь от компьютера. – Да, каким бы бредом это ни было, но от миссии не откажешься. – Йоджи откидывается на спинку дивана и переводит взгляд на Айю, в надежде что тот тоже как-нибудь прокомментирует последние известия. Но Абиссинец молчит, впрочем, как и всегда. Ни работа Вайсс, ни судьба человечества его не волнуют. Кен: Одну могу сказать точно – работа нас ожидает не из легких. И я даже рад этому в какой-то степени. Йоджи: Думаю, справимся. В конце концов, это всего лишь три старика и их телохранители. С другой стороны, эти самые телохранители перебили большую часть агентов Критикер. Оми: Зато если Эсцет не станет, весь этот кошмар закончится, и в Японии снова станет безопасно жить. Айя: Эти люди ответственны за исчезновение Айи. Мне не важно, что это будет за миссия. Мне важно положить этому конец. *** Все прошло не совсем так, как Шульдих рассчитывал. Осознавая произошедшее, он чувствует себя жалким неудачником, который боится испачкаться кровью настолько, что попытался убить чужими руками. Заставить девочку стрелять в любимого человека оказалось слишком сложно. И Шульдих только еще раз убеждается в том, что он паршивый телепат. Радует его только то, что Старейшин Эсцет удалось доставить до штаб-квартиры невредимыми. А еще тот факт, что Сакура по-прежнему находится в его власти, и даже Кроуфорд по неизвестным причинам это одобрил. Весь спектр ярких девичьих эмоций ударяет в голову, и телепат чувствует легкую тошноту. Должно быть, мысли Сакуры занимают слишком много места в его голове, так как последние полчаса сердце Шульдиха бьется с удвоенной силой, что не может не вызывать ответную реакцию во всем организме. От ее отчаянья и страха телепата скручивает, но все же он продолжает стоять над свернувшемся на кровати телом и смотреть, как девочка мелко дрожит. Только за последний десяток минут она успела подумать пару раз о том, что хочет домой, еще пару о том, что Шульдих собирается ее изнасиловать и бесчисленное количество раз про своего дорогого Айю. Телепат, по сути дела, не против воспользоваться своей полной властью над Сакурой, но он заранее знает, что это бесполезно, потому только прикидывает, стоит ли пытаться. Шульдих: Честно говоря, я ей даже завидую. Она на самом деле влюблена, что, в общем-то, не так-то часто встретишь. А я… я только и могу, что трахаться со своим начальником, потому что неправильно, когда в 22 года твоим единственным сексуальным партнером являешься ты сам. Шульдих решает махнуть рукой на все. В конце концов, он признает, что от попытки хуже не станет, потому хватает Сакуру за плечо и резко разворачивает к себе. – Не надо! Не трогайте меня! – стонет девочка, пытаясь сбросить с себя мужские руки. Телепат подается вперед, опирается одним коленом о кровать. Он надеется на удачу, на то, что его тело и разум уже привыкли к подобным контактам с другими людьми и, прогоняя в памяти воспоминания о самых приятных моментах с Кроуфордом, Шульдих задирает девочке футболку. Ее не до конца сформировавшиеся тело выглядит на удивление привлекательно. Телепат притягивает Сакуру к себе, обхватывает ее рукой и шарит по спине в поисках застежки лифчика. Опыт их расстегивания у Шульдиха, увы, не велик, потому ему приходится немного повозиться, чтобы избавиться от лишнего предмета одежды. Наконец, он срывает с Сакуры весь верх и прижимает девочку к кровати, наверное, слишком сильно стискивая ее запястья, но только так телепат может спокойно рассмотреть представшее перед ним тело. Узкие плечи, небольшая грудь удивительно приятной формы, плоский живот начинающей спортсменки – все это настолько красиво, что даже шрам, оставшийся после удаления почки, не портит картины. Шульдих жадно подается вперед, чтобы попробовать на вкус ее мягкую кожу. Сакура вскрикивает и снова начинает вырываться, когда мужчина проводит кончиком языка по ее соску. Ощущения сводят телепата с ума, но он понимает, что, все же, насколько бы не была для него привлекательна эта девочка, ее страх мешает ему возбудиться. Все бесполезно, но Шульдих не сдается. Он обхватывает Сакуру за талию, заставляя прогнуться, целует ее, лезет под юбку. Она же в свою очередь кричит и выворачивается. Но чем больше Шульдих старается, тем сильнее она боится. Наконец мужчина останавливается, наверное слишком резко. Заплаканная Сакура лежит под ним. С задранной юбкой, без футболки она выглядит до отвращения беззащитно. И, встав с кровати, телепат коротко приказывает: – Оденься. И она одевается, так быстро, как может. Шульдих: Я чувствовал себя так, будто бы это она меня изнасиловала, а не я ее. *** Страх перед бездействием переходит все границы, бьет по голове своей тяжестью, загоняет в угол, причем, всех в один. Вайсс уже давно все равно на свои сложные отношения внутри команды, на привычки и принципы. Последние полчаса они просто сидят в гостиной все вместе, и никому не хватает храбрости уйти. Итоги последнего задания выходят довольно плачевные – руководители Эсцет без проблем въехали в Японию, конец света не за горами, до кучи Сакура так и осталась в руках врага. – Хороши, конечно. Белые Охотники, черт возьми… – бормочет Йоджи под нос и накрывает лицо руками. Отряд не отзывается, хотя, по сути, все с ними согласны. Сейчас одного желания «спасать мир» как никогда мало. От Критикер ничего не осталось, информации нет и приказов, соответственно, тоже. И это дает необъяснимое ощущение безысходности. Враг может прийти в магазин в любой момент и – нет никаких сомнений – убить их. И пугает вовсе не смерть, а осознание того, сколько дел еще не законченно, сколько еще лет они могли бы прожить, сколько пользы принести людям. Если, конечно, это можно считать пользой. – И что будем делать? – Оми обводит отряд потерянным взглядом, и его вопрос звучит скорее риторическим. Вайсс медлят с ответом столько, сколько могут. Айя хмурится, не открывая глаз. Йоджи горько усмехается. Кен опускает голову, думая, что сказать. Оми сдается и смотрит в монитор. Поиск информации ничего не дает и, если так подумать, младший Вайсс занимается тем же, чем и обычно в магазине – создает эффект работы, так как ему уже давно ясно, что результата не будет. – Ждать. А что мы еще можем? – Хидака разминает костяшки пальцев. – У меня больше нет идей. Снова молчат. Идеальную тишину подвала нарушает только шум системного блока, уже давно переставший привлекать к себе внимание, и редкие щелчки мышки. – Пойду пива принесу. – сдавшись, Йоджи резко поднимается с насиженного места и, поймав на себе три усталых взгляда, добавляет. – Кому-нибудь прихватить? – Черт с ним. Неси. – Кен встает, пропуская Йоджи на лестницу. Кудо поднимается на пару ступенек и оглядывается на Айю. Он не уверен в том, правильно ли понял молчание Фудзимии, но решает все же взять три бутылки. Когда Йоджи скрывается из виду, Ран, наконец, отходит от стены и занимает место на диване, еще хранящее тепло товарища. Это необъяснимо успокаивает. Незаметно ни для кого, в том числе и для себя, он проводит рукой по обивке дивана, медленно, чуть ощутимо, так, как будто гладит живого человека. Поймав себя на этом, Айя морщится и снова закрывает глаза. В последнее время он стал замечать неприятную пульсацию в правой половине лица, которая, вероятно, в любой момент может дойти до нервного тика и заставить глаз и уголок рта дергаться. И мысль о подобной перспективе нервирует только сильнее. Кен, решив, что не хочет второй раз подниматься, устраивается в кресле, исподтишка смотрит на Айю. И впервые за долгое время он видит брата по оружию, живого человека, которому он без тени сомнений мог бы доверить свою жизнь. Кен уже давно перестал жалеть о том, что Критикер собрали в команду именно этих людей и теперь, наконец, Хидака может признаться себе – отряда лучше, чем этот, и быть не могло. Он даже готов сказать это в слух. Кудо возвращается, как и собирался, с тремя бутылками и открывашкой в кармане. И когда Айя принимает Budweiser из его рук, Йоджи чувствует нечто похожее на удовлетворение. Это почти так же, как если бы Фудзимия признал в нем друга. Но, конечно же, только почти. – Ну что? – начинает Кудо, когда они втроем устраиваются вокруг кофейного столика с бутылками в руках. – За то, чтобы не завалить эту миссию? – Не напоминай. – хмуро отзывается Кен, но все же чокается с Йоджи и Айей. На звон стекла реагирует Оми и, наконец, погасив монитор, оборачивается к остальным, смотрит издалека, не знает, подходить или остаться на своем месте. Вопрос решает Йоджи, взглянув на младшего товарища через плечо. – Оми, иди к нам. Мальчик неуверенно подходит, прихватив с собой стул, чтобы пристроится в пространство между диваном и креслом. Теперь они впервые на самом деле все вместе, и телом, и сознанием. Это делает Оми на самом деле счастливым, это, наконец, отгоняет все тяжкие мысли о важности проваленной миссии. – Пива? – Йоджи протягивает мальчику бутылку. Тсукиено вдыхает резкий запах алкоголя и растерянно мотает головой. Он хочет добавить что-то вроде «мне же еще нет восемнадцати», но во время решает, что это будет лишним. – Слушайте… – Кен делает несколько крупных глотков и, схватив воздух ртом, продолжает, – черт знает, что там будет с этой миссией, но я на всякий случай хочу кое-что сказать. Просто… чтобы вы знали. Йоджи, Оми… Айя, я рад, что работаю с вами. Правда, чтобы там ни было, спасибо за все то время, что мы были вместе. – если приглядеться, то можно заметить, как у Хидаки покраснели уши и щеки. Давно он не чувствовал себя так глупо и сконфуженно, что, в общем-то, не отменяет важности момента. Йоджи усмехается в ответ: – Какой ты оказывается сентиментальный. – Да пошел ты! Не дав Кудо продолжить обращать все в шутку, в разговор вмешивается Оми. – Да, я тоже хотел сказать вам спасибо… – он опускает взгляд, собираясь с мыслями, и товарищи по команде сразу стихают. – У меня ведь никогда не было семьи. Точнее, была, но я ее почти не помню. Но я больше не жалею об этом. Потому, что у меня появились вы. Наивность его слов не позволяет Йоджи повторно открыть рот. На самом деле, то, что сказали Кен и Оми, не кажется ему излишне сентиментальным, просто Кудо плохо представляет, как реагировать на это, тем более, в сугубо мужской компании. Отшутиться всегда проще, чем признать очевидное. Но Йоджи находит в себе силы это сделать. Он поправляет волосы легким красивым движением и, прикрыв глаза, улыбается. – Вы — парни, что надо. Хотя я, вроде бы, никогда не имел к вам особых претензий. В отличие от некоторых. – смеется Йоджи, пихая Кена в плечо. Тот отвечает легкой виноватой улыбкой. Все снова замолкают. Ждать подобных слов от Айи было бы по меньшей мере глупо, но почему-то в этой тишине товарищи по команде то и дело кидают на него беглые взгляды. Фудзимия не знает, что говорить. Он мог бы многое сказать каждому из них, но ограничивает одной короткой фразой. – Я был рад с вами работать. – и тут же отворачивается, прикладываясь к пиву. Он надеется, что на сегодня откровенные разговоры еще не окончены. Сейчас, когда Йоджи сидит так пугающе близко, Айя испытывает необходимость расставить все точки, объяснив ему все, как есть. Присутствие Оми и Кена дает ему лишнее время, чтобы осознать, что именно он хочет обсудить с Кудо. От второй бутылки Кен отказывается, и по-отечески обняв Йоджи на прощание, уходит к себе. Оми ерзает на стуле еще минут пять перед тем, как пожелать товарищам по команде спокойной ночи. Кудо уходит вместе с ним, но только затем, чтобы через пару минут вернуться с еще двумя бутылками Budweiser. Теперь они остались здесь, в этом подвале, один на один. – Как ты? – открывая бутылки, Йоджи кивает на плечо Айи. Тот скорее машинально кладет руку поверх перевязки, кое-как выдавив из себя: – В порядке. – Это хорошо. – Кудо садится рядом, даже немного ближе, чем раньше, кладет на спинку дивана руки, так, как парни обычно это делают, когда хотят незаметно обнять девушку. Эта поза приносит дискомфорт, но Айя не позволяет себе отодвинуться, где-то в глубине души догадываясь, что на самом деле хочет так же податься назад, откинув голову на руку Йоджи. Впрочем, он знает, что никогда бы себе этого не позволил. – Айя, я так подумал… – вдруг начинает Кудо без свойственной ему уверенности в каждом слове, а затем и вовсе осекается. – Черт с ним. – он ставит на стол бутылку и, повернувшись к Айе, обнимает его за плечи, притягивает к себе, совсем слабо, чтобы проверить, не будет ли товарищ по команде сопротивляться. Но Фудзимия тут же расслабляется и с почти женской податливостью позволяет себя поцеловать. Йоджи твердо знает, зачем это сделал. Если желания остановиться не возникнет, то, наверное, ему стоит смириться с этим странным увлечением. Кудо продолжает уверенно и, более того, его руки как будто бы сами скользят по спине Айи на талию, хоть он и не собирался заходить дальше поцелуя. Йоджи может врать себе, что это последствия алкогольного опьянения, но его уже очень много лет не уносило с полуторных бутылок пива. Ясность своих мыслей пугает, но не останавливает. Он гладит спину Айи уже под футболкой, постепенно задирая ее все выше. Фудзимия не возражает, не поддерживает, но и не сопротивляется. Йоджи: Я тогда понимал, что если не остановлюсь, то все уже точно не будет так, как раньше. И я этого не хотел. Айя: Я, наверное, просто смирился и сдался. Твердый живот, чуть ощутимый прогиб талии, выпрямленная спина – Йоджи безумно лестно осознавать, что все это находится в его полном распоряжении. И Кудо не может отделаться от отвращения к себе, понимая, что чувствует это каждый раз, добиваясь новой девушки. Ему стыдно испытывать нечто подобное к Айе, к другу, к товарищу по команде, и просто к мужчине. – Стой… – шепчет Йоджи в открытые губы Айи. – Давай не будем? В ответ только неопределенный кивок, вслед за которым Айя отодвигается. Он выглядит растерянным и сейчас совсем не похож на того человека, к которому Йоджи так привык. Это пугает, это делает тишину особенно напряженной. Кудо судорожно ищет слова, понимая, что Айя так и будет молчать. Идея приходит неожиданно и блондину она нравится настолько, что он тут же забывает о беспокойстве. – Можно я тебя нарисую? – спрашивает Йоджи и тут же объясняет. – Я в детстве в художественную школу ходил. Кое-что еще умею, так что, если ты не против… – Нет, не против. – тут же отзывается Айя. – Отлично. – Йоджи вскакивает с места. – Тогда подожди минутку. Стараясь не думать ни о чем лишнем, Йоджи дрожащими руками перекапывает бумаги на компьютерном столе. Большая их часть уже испорчена распечатками, пометками и даже какими-то набросками, которые Оми выводит, должно быть, от скуки или во время особо усердного мыслительного процесса. Когда пара чистых листов, твердая папка, которую можно под них подложить, и карандаш наконец находятся, Йоджи возвращается уже с почти чистой совестью. – Откинься на спинку дивана. – руководит он, удобнее устраиваясь в кресле. – Хорошо… знаешь, а сними футболку. Я торс тоже хочу нарисовать. – Айя послушно стаскивает с себя верх и поправляет бинты на плече. Складывая пальцы прямоугольником, Йоджи примеряется, как рисунок будет лучше смотреться. – Повернись немного ближе к профилю. Ага… и скрести руки на груди. – после того, как Фудзимия выполняет последнее распоряжение товарища по команде, Кудо удовлетворенно кивает и, закинув ногу на ногу, устраивает импровизированный планшет на коленке. – Зачем тебе это? – спрашивает Айя с привычными для него интонациями, когда Йоджи начинает чиркать карандашом по бумаге, периодически визируя пропорции и наклоны. – А для этого нужна особая причина? – Я не знаю… – Вот и я не знаю. Потому просто рисую. – Йоджи вносит правки в набросок позы и начинает выводить мускулатуру, частично с натуры, частично по памяти. Наверное, учительница по рисованию вряд ли бы его сейчас похвалила. Она была женщиной крайне консервативной, не признавала никаких отступлений от академа и потому, наверное, стилизованный портрет Айи вряд ли бы сильно ее воодушевил. Йоджи: Думаю, это лучшее, что я когда-либо рисовал и когда-нибудь еще нарисую. Почему-то мне вспомнилась та европейская книга про портрет. Честно говоря, читал очень давно, но она прекрасно объясняет, почему я спрятал этот рисунок в ящик стола, подальше от любопытных глаз. *** – Хватит! Слышишь меня?! – Шульдих меряет комнату шагами, периодически останавливаясь, чтобы заглянуть Кроуфорду в глаза. Хотя уже давно очевидно, что он не увидит там ничего, кроме опьянения. Сразу же, как они вернулись после визита к Старейшинам, Брэд ушел к себе и, даже не переодевшись, открыл купленную в ближайшем магазине бутылку виски. Если вспомнить, как тряслись его руки во время дороги домой, то это был довольно предполагаемый исход, но от того не менее раздражающий. – Кроуфорд! Что за черт? – телепат резко оборачивается, раскинув руки. – Ритуал? Воскрешение древнего лидера? Раз в восемьсот лет созвездия входят в дом новолуния? О чем они? Ты не думаешь, что это уже не пахнет наукой ни разу?! – Заткнись, Шульдих… ради Бога, заткнись… – Кроуфорд мотает головой и прикладывается к бутылке, но раньше, чем он успевает проглотить, мир перед глазами будто бы вздрагивает. Виски льется у него изо рта на пол, разлетаясь в сторону сотнями капель. Боль доходит с некоторым опозданием и только изучая удивительной красоты форму лужи на полу, Брэд понимает, что его ударили. Шульдих сжимает руку в кулак, пытаясь убедить себя, что оплеухи Оракулу достаточно. Кроуфорд смотрит в пол. Лужа напоминает череп или перекошенное лицо. Брэд морщится – ему не нравятся подобные случайности. А еще ему совсем не нравится получать по лицу от подчиненных, равно как и угрозы от начальства. По сути дела Кроуфорд – заурядный офисный работник, который боится чихнуть без одобрения босса. Учитывая этот факт, ситуация сама по себе плачевна, потому как Брэд твердо знает, что ритуал не должен состояться. Все события в голове складываются в цепочку, и он понимает, что должен изменить ход дальнейших событий. Правда, ему совершенно непонятно, как это сделать. Потому Брэд просто пьет, прекрасно уходя от всех проблем. – И что ты теперь собрался делать?! – Шульдих опускается на колени и берет лицо Брэда ладонями. Потный блеск, сползшие очки, капли виски на подбородке – все это не внушает особой надежды на то, что Брэд его слышит. – Скажи ты хоть что-нибудь, а? Ладно… слушай, я даже признаю, что это моя вина. Это я притащил Сакуру в штаб-квартиру. Это моя ошибка. Что мы теперь будем делать? – убедившись, что Кроуфорд его почти не слышит, телепат легко бьет начальника по лицу ладонью несколько раз. Голова Брэда покачивается, будто кукольная, но это не приносит никаких результатов. – Ты, что, не понимаешь, что они с нас шкуру спустят, если мы не вернем им девчонку? – Шульдих чуть не плачет. – Если они нас не убьют, то отряд точно распустят. Кроуфорд, мать твою, я не хочу умирать. Я не хочу обратно в Розенкройц. Брэд по-прежнему не реагирует, только начинает легенько раскачиваться, мертвой хваткой вцепившись в бутылку. Это зрелище выглядит настолько жалко, что нервы Шульдиха снова не выдерживают. Вскочив на ноги, телепат снова размахивается и бьет, теперь уже с кулака. Кроуфорд откидывается в сторону и медленно сползает с дивана на пол, лицом вниз. Бутылка в его руках наклоняется, и остатки виски льются на паркет. Брэду уже все равно. – Поднимайся! – Шульдих тащит начальника за руку, надеясь поставить его на ноги. Кроуфорд в ответ не только не поддается, но и сопротивляется, издавая нечленораздельные звуки, что придает ему сходство с припадочным Фарфарелло. – Вставай! – Не трогай меня! – Брэд вырывается из хватки телепата и приподнимается на руках. На паркет падают частые капли – слезы. Кроуфорд не помнит, когда последний раз чувствовал себя настолько беспомощным. Его ни разу не спрашивали, хочет ли он брать на себя всю эту ответственность. Брэд никогда не хотел, и осознание того, что это не та работа, где в любой момент можно написать увольнительную и бросить все, выжимает сейчас слезы из его глаз. Он — собственность Эсцет, он обречен всю жизнь прыгать перед ними на задних лапках. – Успокойся! – Шульдих хватает Кроуфорда за ворот пиджака и снова тянет. С трудом, Брэд поднимается на ноги и тут же заваливается на телепата. Тот устало подхватывает его, как раненного солдата, и тащит в ванную, бормоча под нос, – только не блюй на меня, ладно? Наги смотрит на них из дверного проема между кухней и коридором. Фарфарелло и вовсе сидит на полу в прихожей, запрокинув голову. На шум он открывает глаза и почему-то даже не улыбается так, как делает это обычно, став зрителем подобной картины. Они оба солидарны с Шульдихом, если не по форме, то по сути точно. – Давай, Кроуфорд… держись… – Шульдих прислоняет Брэда к стене и тот тут же сползает по ней на корточки. Оракул, спрятав лицо в ладони, часто дышит, пока телепат вставляет в раковину пробку и включает холодную воду. Пара раз ему приходилось проворачивать подобное с отцом, потому – Шульдих почти не сомневался – это должно помочь. Второй раз Кроуфорд поднимается совсем нехотя и, кажется, не совсем понимая, зачем рыжий притащил его в ванную. Шульдиха даже самого передергивает от того, как разлетаются в разные стороны мысли Брэда, когда телепат пихает его в воду. Кроуфорд упирается руками в края раковины, и Шульдих неожиданно для себя ощущает острое желание не отпускать его, а держать до тех пор, пока оракул не задохнется. Он плохо контролирует свое занемевшее от злости тело, когда утыкает Брэда лицом в дно раковины. – Ненавижу тебя… – шипит телепат, как вдруг сознание резко проясняется. Он понимает, что делает. Кроуфорд, явственно ощущая, как лицо сводит от ледяной воды, делает очередной, особо сильный рывок наверх. Капли с его волос разлетаются по ванной, падают на лицо остолбеневшего Шульдиха. Брэд хватает воздух ртом, пятится и, запнувшись о порог, садится. В его широко раскрытых глазах явственно читается ужас, а дыхание и пульс превышают все известные им ранее приделы. Шульдих: Черт возьми… я чуть не убил его. Дрожащей рукой Брэд вкладывает сигарету в губы и прикуривает. На нем по-прежнему парадный белый костюм, точнее, только брюки, рубашка и растянутый галстук. Он сам сидит на полу своей комнаты, прислонившись спиной к дивану. Теперь он снова может рассуждать со всем хладнокровием. И отряд, собравшийся в помещении, готов внемлить каждому его слову. – Ритуал не должен состояться. – говорит он хриплым голосом и прежде, чем успеет прозвучать хоть один из удивленных возгласов, поднимает руку, требуя тишины и внимания. – И мы его сорвем. Хотите знать почему? Потому что я не хочу всю жизнь быть мальчиком на побегушках. Я не хочу прогибаться под трех полоумных стариков. И я скажу даже больше, все идет почти по плану. – По какому плану, Кроуфорд? – Шульдих судорожно вдыхает воздух, так, словно это его не так давно чуть не утопили. – Последнее время я удивлялся тому, почему меня совершенно не волнуют наши неудачи. Но они не были неудачами. И если мы продолжим следовать этому плану, то у нас получится сорвать ритуал и избавиться от Эсцет. – Кроуфорд стряхивает пепел прямо на пол и, после тяжелой паузы, добавляет. – Я не заставляю вас это делать. Вы должны сами решить, готовы ли вы пойти на риск ради этого. Брэд замолкает, боясь поднять взгляд на свой отряд. Даже забавно осознавать, как за все это время изменилось его отношение к Шварц. Раньше Кроуфорд считал их кучкой бездарей и дармоедов, а теперь не боится вместе с ними рискнуть своей жизнью. И дело не только в безысходности. Дело в доверии. – Да черта с два! – наконец выдыхает Шульдих. – Я готов умереть там, если у нас не получится. – И я… – подхватывает Наги, глядя своим извечным сосредоточенным взглядом на Брэда. – … пойду. – Я не боюсь смерти. – подытоживает Фарфарелло настолько адекватно, насколько он только может. – Отлично! – Кроуфорд облегченно улыбается и тушит бычок об паркет. – Тогда вот каков план наших дальнейших действий… *** Некоторые вещи не имеют объяснения, но почему-то его и не хочется искать. Айя плохо понимает, что его сестра делала, запертая в шкафу на предполагаемой базе Эсцет. Но когда дверь открылась, и ее бесчувственное тело упало ему на руки, Фудзимия подумал, что спит. Теперь она лежит в его комнате. Без всех этих больничных датчиков и капельниц можно представить, что девочка просто спит и, если потрясти ее за плечо или убрать волосы с лица, она сонно приоткроет глаза и спросит сколько времени. Последние полчаса Айя просто сидит рядом и держит сестру за руку. Ее пальцы, как и всегда, холодные и совершенно сухие, но все же мягкие и податливые. Вот она – смысл его жизни и его вечный крест. – Скоро все это закончится… обещаю. – шепчет Ран ей на ухо. – Все снова будет хорошо. Ты ведь мне веришь? Парень замолкает так, будто бы дальше должен следовать ответ. Но, конечно же, сестра ему не отвечает. Ее лицо не меняется, как и всегда, сохраняя одно и то же расслабленное выражение. Айя уже давно заметил, что может смотреть на ее десятки минут со странным ощущением, что вот еще секунда, и она улыбнется или моргнет. Айя: Я так безумно сильно люблю ее. Когда еще через полчаса Айя спускается в общую комнату, Йоджи встречает его вопросом: – Твоя сестра в порядке? – Да… – Фудзимия отвечает коротко, впрочем, как и всегда. Пожалуй, он мог бы даже сказать, что все хорошо, если бы не знал, что они по-прежнему не в безопасности. Если откинуть напускное хладнокровие, Айя не может не признать, что жизнь Сакуры его тоже волнует, хоть и в меньшей степени, чем сестры. Конечно, девочка ввязалась в это по глупости, но, наверное, Айя мог бы все предотвратить с самого начала. Он не знает, но все эти мысли заставляют правую половину его лица дергаться чуть сильнее, что, к счастью, пока незаметно со стороны. Как сквозь воду он слышит голос Оми: – Снаружи кто-то есть. – Кто бы это мог быть так поздно? – тут же отзывается Кен, нажимая кнопку на компьютере. На изображении, передаваемом с камеры весьма неожиданный гость – младший из Шварц, тот самый, который чуть не похоронил их заживо в особняке Шраент. Удивительно, как он до сих пор жив, но это сейчас не важно. Важно, зачем он пришел. Айя догадывается о цели его визита и потому решает открыть дверь. *** Шульдих: Идеально сработано. И кто говорил, что безответственный бесполезный клоун? После недолгих раздумий Шульдих решает, что все же лучше уложить тело Айи Фудзимии на заднее сидение, а не в багажник. – Сядешь назад, будешь ее придерживать. – распоряжается он с самым деловым видом. Фарфарелло не возражает и, открыв дверцу красного audi, пробирается к окну, уже изнутри помогая уложить тело в машину. Шульдих видит в этой девочке что-то уже почти родное – сколько суеты вокруг нее, и все на его голову. По крайней мере, рыжему так кажется. План Кроуфорда сработал идеально. Наги выманил из дома брата спящей красавицы, сказав, что Кроуфорд предлагает обменять мертвую девицу на живую. Брэд же не собирался делать ничего, только разыграть перед красноволосым парнишкой небольшой спектакль, чтобы никто не сомневался в том, что Шварц желают Вайсс только смерти. И как с этим сочетался тот факт, что Шульдих и Фарфарелло спокойно могли убить оставшуюся в цветочном магазине часть отряда, телепат не знает. Впрочем, учитывая поведение Кроуфорда в последние недели, рыжий уже перестал чему-либо удивляться. Главное, что первая часть плана прошла удачно, за исключением небольшой раны на плече Шульдиха, оставленной железными когтями, а вторая, хоть и кажется бредом сумасшедшего, хотя бы имеет твердую конструкцию, которой легко следовать. – Она красивая… – подает голос Фарфарелло с заднего сидения. Через зеркало заднего вида Шульдих может наблюдать, как берсерк уложил голову девушки себе на колени и теперь лениво перебирает ее волосы бледными пальцами. Телепата редко тянет на лирику, но сейчас он не может не признать, что есть в этой картине нечто сказочное. Шульдих: Вроде красавицы и чудовища. *** На следующую ночь на улицах слишком пусто, даже для столь позднего времени. Ощущения вряд ли могут подводить – беспокойство практически витает в воздухе. Но Вайсс держат себя в руках. У них есть полная уверенность – они доживут до утра. Ни чем не обоснованная, но все же абсолютно железная уверенность. Наверное, просто потому что, если бы ее не было, они могли бы сойти с ума, еще не добравшись до цели. Голосовые связки и руки немеют от напряжения, и они все четверо сидят молча и неподвижно, не считая Айю, ведущего машину. За окном – улица, затем еще одна, похожая на предыдущую, как брат-близнец. Ровный свет фонарей, монотонное небо, безумное количество прямых углов – все это внезапно наводит тоску. Оми, прислонившись лбом к ледяному стеклу, вдруг вспоминает тот день, когда встретил Хирофуми. И сейчас ему кажется, что тогда он стоял на развилке. На одном пути было то, что у него есть сейчас. На другом – Мамору и жизнь, как часть клана Такатори. Не исключено, если бы он оставил Хирофуми в живых, то и отец когда-нибудь признал его. Одному Богу известно, что там могло быть. Оми не знает, но хочет верить, что выбрал правильную дорогу. Трудно не признать, что за время работы в Вайсс у него полностью атрофировалось такое качество, как воля и, если подумать, до сих пор из них им обладает только Айя. Такой расклад неудивителен, так как их работа не предусматривает необходимость думать самостоятельно, то есть тебе приказали – ты сделал. Но почему-то внезапное осознание этого нисколько не печалит Оми. Руки Йоджи постоянно тянутся к пачке, но он во время останавливается. Нервы сдают. Он не хочет возвращаться с этой миссии. Желает отряду победы, но без него. А он сам с удовольствием останется там, убитый случайным выстрелом. Именно им, а не сверхъестественной силой Шварц. И за этой мыслью больная фантазия строит будущее команды. После уничтожения Эсцет, Критикер, конечно же, восстановятся, так как в мире достаточно людей, отчаявшихся настолько, чтобы подписаться на подобную работу. Вайсс вряд ли расформируют, скорее, просто припишут к ним нового члена, наверняка, какого-нибудь спокойного ответственного паренька лет двадцати, который отроду не пил и, конечно же, не будет отравлять пространство вокруг себя табачным дымом. Оми, как и всегда, будет рад новому знакомству. Кен, скорее всего, сначала отнесется к новичку с недоверием, но рано или поздно его примет. Айя – когда Йоджи думает об этом, его пульс учащается – наверное, даже признает в нем друга. Кудо отказывается думать о том, что после его смерти никто не заплачет. С этой мыслью он в очередной раз сжимает пачку сигарет. Кен провожает взглядом фонари, мысленно считая их. Постоянно сбиваясь, начинает заново. В целом, ему все равно, сколько фонарей на пути от «Конеко» до набережной. Просто остальные мысли слишком тяжелые. Еще никогда ему не было так страшно перед миссией. Его мышцы время от времени сами собой сокращаются, заставляя дернуть ногой или резко сжать пальцы. Чуть чаще его просто пробивает дрожь, та самая, отвратительная нервная дрожь, идущая глубоко изнутри. Он не боится убивать, равно как и не боится умереть. Его страх иррационален и не имеет никаких объяснений. Кен пропускает взглядом несколько фонарей и число двести пятьдесят три снова становится единицей. Ему еще ни разу не удалось досчитать хотя бы до трехсот. Айя не боится ничего и не думает ни о чем лишнем. То, зачем он едет на эту миссию, гораздо важнее самого задания. Он привык быть честен с собой и не нарушать своих клятв. Войдя в «Конеко» первый раз, Айя решил, что его жизнь больше не принадлежит ему. Единственное, чего он должен бояться – это не справиться, не спасти сестру, дать врагу украсть ее у него окончательно. А дальше будь, что будет. В перспективе дороги вырисовывается и набережная, и загадочный музей, выстроенный по указу Рейдзи Такатори, а значит, они уже совсем близко. *** Ожидание убивает. Ожидание подцепляет все внутренности холодным железным крюком и сворачивает в узел. Ярко освещенный зал музея, безжизненное тело Айи Фудзимии, нелепые белые костюмы и нарастающий страх. Шульдих знает, что остальной отряд чувствует себя не лучше, но не понимает, почему силы не проявить эмоции не хватает только ему. Он меряет комнату шагами в тщетных попытках найти себе место. Сейчас он бы многое отдал за хоть одно слово Кроуфорда, но тот молчит, подперев спиной стену, закрыв глаза, так, как он это делает каждый раз, когда ждет видения. Наконец, прижавшись спиной к одной из колонн, телепат заставляет себя остаться стоять там. Кроуфорд сказал, что они должны попытаться провести ритуал самостоятельно, не забыв уточнить, что у них это все равно не получится. К тому моменту, когда Брэд объявил об этом, мысли у Шульдиха в голове путались настолько сильно, что он даже не удивился. Гораздо больше телепата волновало и волнует до сих пор то, что шанс выжить равен примерно тридцати процентам. Осознание, что Шульдих, возможно, видит отряд последние часы в своей жизни, вызывает странное, совсем непривычное для телепата тепло к товарищам по команде. Он не жалеет ни о чем и, поддавшись какому-то странному порыву, снова срывается с места, подходит к Кроуфорду и прислоняется к стене совсем близко, так, чтобы их плечи соприкасались. Брэд растерянно приоткрывает глаза и, улыбнувшись самыми уголками губ, берет Шульдиха за руку. Рыжий вздрагивает всем телом, но теперь ему куда спокойнее. – Эй, – вдруг подает голос Фарфарелло, заметив, как Кроуфорд поглаживает пальцы телепата. – Шульдих. – Чего тебе? – Шульдих переводит взгляд на берсерка, до этого больше напоминавшего каменное изваяние. – Ты помнишь, что ты мне обещал? – Фарфарелло улыбается и от чего-то в этот момент выглядит очень глупо. Телепат тут же понимает, о чем берсерк говорит и, собрав волю в кулак, поправляет его: – Я тебе не обещал. – Значит, нет? – Может быть. – устало выдыхает Шульдих, крепче сжав руку Кроуфорда. Сам Брэд вовсе не испытывает нежности или хотя бы просто желания прикоснуться к подчиненному, но он понимает необходимость успокоить того. Слова бесполезны. Тело скажет все гораздо лучше. И если бы он этого не знал, то Шульдих по-прежнему мельтешил бы перед глазами. В голове Кроуфорда смешиваются холодный расчет, ответственность, уважение и пресловутая человеческая привязанность. Телепат за все это время стал ему хорошим другом и, не смотря на все недостатки этого человека, Брэд готов провести с ним рядом всю жизнь. Связь с Наги и Фарфарелло не настолько прочна, но все пережитое накладывает свой отпечаток. Если бы Кроуфорд верил в Бога больше, чем в себя, то обязательно помолился бы об удачном исходе для всего отряда. Для себя Брэд решил, что если вдруг обстоятельства сложатся так, что он сможет сохранить Шварц ценой своей жизни, то он сделает это. Дело вовсе не в геройских замашках, а в том, что именно на Кроуфорде лежит ответственность за всю эту авантюру. Фарфарелло не боится ничего. Он знает, что не умрет, потому сидит спокойно, иногда улыбаясь полу и стенам. В целом, его мало волнуют Эсцет и то, живы они или мертвы. Шварц его волнуют чуть больше. Чувства, испытываемые Фарфарелло к отряду, вряд ли можно описать одним словом. Это не преданность и даже не привязанность. Скорее интерес с тенью уважения ко всем, кроме Шульдиха, конечно. Телепат его забавляет, в основном, в хорошем смысле этого слова. Фарфарелло уверен в одном – когда придет пора действовать, он выложится на полную. – Сколько времени? – спрашивает Наги, нарушая тишину. – У нас еще двадцать минут. Двадцать три, если быть точным. – тут же отзывается Кроуфорд. Наоэ молчит в ответ. Вот он здесь ради Шварц и ради свободы. Наверное, если бы Кроуфорд не сказал «когда все это закончится, ты сможешь быть с Тот», то подросток до сих пор сомневался бы, правильный ли он сделал выбор. И пусть за последнюю неделю он ни разу не подумал о возлюбленной, мысль о том, что скоро все это закончится, грела его. Пугало только одно – что Шварц разойдутся каждый своей дорогой и Наги снова останется один. Телекинетик, если это случится, готов пойти за кем угодно из них, но вопрос в том – будет ли он им нужен? Задумавшись об этом, Наоэ тут же гонит от себя сомнения. Конечно, нужен. Конечно, они возьмут его с собой. Или даже нет – решает подросток – они так и будут все вместе, так долго, как смогут, ведь в его нынешнем представлении Шварц – одна семья. Все обрывается резко. По зданию прокатывается гул от взрыва, такой, что пол под ногами дрожит. Шульдих до боли вцепляется в руку начальника. Наги напрягается всем телом, а Фарфарелло только снова улыбается. – Пора. – подытоживает Брэд, выходя в центр зала. Через девятнадцать минут Вайсс будут здесь. Процентное соотношение вероятностей пугает, но все же Кроуфорд последний раз подсчитывает. Шансы на победу одного из двух отрядов или ничью примерно равны. В случае победы Шварц, они проведут ритуал удачно. В случае победы Вайсс они будут мертвы. Если так и останется ничья, то те же, пробивающие на дрожь, тридцать к семидесяти. *** Шульдих открывает глаза от резкой боли. Вокруг только звезды, но он знает, что жив, и его тело по-прежнему функционирует в мире за пределами пространства для связи. Судя по ощущениям, повреждены ребра и что-то мешает дышать в полную силу. Но это мелочи. Если бы он был близок к смерти или хотя бы лежал в коме, то сил выйти сюда у него бы не осталось. События последней битвы смазались в голове. Он помнил, что они дрались до конца, до тех пор, пока гребаный музей не начал разваливаться на части прямо под их ногами. Но даже тогда, по плохо понятным телепату причинам никто не сдвинулся с места. Последнее, что он помнит – погружение в холодную соленую воду. Должно быть, было что-то дальше, но оно уже не отложилось в памяти. И вот, Шульдих здесь, в пространстве для связи, среди своих фальшивых звезд, сидит на них, ожидая товарищей по команде. Телепат не сомневается – они придут, обязательно. Ведь, в конце-то концов, он не мог остаться один. Они не могли его бросить. Сползая на пол по несуществующей стене, Шульдих поднимает трясущиеся руки. Дрожь колотит его настолько сильно, что, наверное, он не смог бы даже расстегнуть свой пиджак. Причиной тому стресс, острая физическая боль и отчаяние. В голове стучит только одна мысль «они придут, совсем скоро». Но в пространстве для связи пусто. Шульдих обхватывает голову руками и утыкается лицом в колени. Время идет неумолимо медленно, хотя может быть телепату так только кажется. Шульдих: Господи, зачем я вообще в это все ввязался? Если бы я знал, что все так кончится… Почти беззвучно открывается дверь. Шульдих поднимает голову и несколько секунд смотрит туда широко распахнутыми глазами, чуть приоткрыв рот, затем наклоняет голову и смеется. *** Йоджи и Кен сидят у берега. Тяжелые цепи, натянутые по самому караю бордюра, отделяющего набережную от воды, давят им на животы. Через них можно немного перегнуться и посмотреть вниз, не боясь упасть. На Йоджи новая рубашка, так как время не позволяло забрать из «Конеко» что-либо, кроме самых ценных вещей. Блондин курит, встречая рассвет. Кен, до сих пор не переодевшийся, сидит в тех же футболке джинсах, в которых привык ходить на миссии. Куртка пришла в негодность, как и верхняя боевая одежда товарищей. На голове у Хидаки перевязка, но, не смотря на головную боль, он чувствует себя удивительно спокойно. С левой стороны от него лежит горка камушков, и футболист периодически берет по одному и кидает, заставляя скакать по воде лягушкой. Метрах в двадцати от них припаркован огромный трейлер, в котором, без сомнений, можно жить вчетвером, да еще и уместить некоторую часть цветочного магазина. Своеобразный подарок от начальства, не забывшегося в который раз поинтересоваться, готовы ли они продолжать работу. И они, неоднократно мечтавшие о нормальный жизни, все равно согласились, приняв такую судьбу. Теперь они могут ездить по Японии, продавать цветы и снова заниматься тяжким трудом Белых Охотников. Утро выдалось куда прохладнее, чем они рассчитывали, потому голая кожа обоих парней уже пошла мурашками. Тем не менее, что-то мешает им встать и уйти в теплую машину. Наверное, осознание того, что это их последний рассвет в Токио. В какой-то степени он же первый, потому как никто из них не может вспомнить, когда последний раз встречал солнце. Большую часть времени не складывалось, а когда все же волей судьбы они оказывались на ногах в такое время, им было не до солнца. Теперь Кен и Йоджи с почти священным трепетом смотрят на то, как серо-голубое небо медленно розовеет, как легкие облака наливаются цветом и будто бы светятся изнутри. В такой обстановке вроде бы и хочется заговорить, но есть глупый страх спугнуть словами красоту момента. К тому моменту, как солнце показывается уже наполовину, от наблюдения их отвлекает голос Оми. – Эй! – парнишка подбегает к ним и ставит на асфальт пакет. – Я принес поесть. – А? – Кен смотрит на него, будто бы очнувшись после долгого сна. Смысл слов, дошедший не сразу, тут же вызывает реакцию. – Здорово. А то у меня уже живот онемел от голода. – Хидака выбирается из-под цепи. – Йоджи, идешь? – Нет. – блондин улыбается чему-то своему, не находя в себе сил оторвать глаз от солнца, которое пока еще не слепит, но уже греет. – Я чуть-чуть попозже подойду. – Как хочешь. Кен и Оми уходят в сторону трейлера, о чем-то негромко беседуя. Йоджи не слышит слов, но звук их голосов рождает странное тепло в груди. Наверное, это то самое счастье, так хорошо знакомое нормальным людям. Кудо уже и забыл, каково это. Он снова закуривает и смотрит на рассвет уже через табачный дым, лениво стелющийся вдоль набережной. Так идет время. Может быть пара минут, а может быть и несколько десятков. Йоджи не следит. Но когда до него доносится чуть слышные шаги, солнце уже висит над горизонтом так, что если бы Кудо рисовал его, то, визируя, отмерил бы, как расстояние от кончика грифеля до конца заточенной части карандаша. Кто-то располагается на то место, где раньше сидел Кен, так же протянув ноги под провисшей цепью и упершись в нее животом. Боковым зрением Йоджи видит и узнает потрепанные кожаные штаны, а потому, не сомневаясь в том, кто его собеседник, интересуется: – Как она? – Хорошо… сейчас она в больнице. Я видел ее только издалека, но… – голос Айи вздрагивает, – но кажется, с ней все в порядке. Знаешь, на самом деле, я и не надеялся когда-нибудь снова увидеть ее улыбку… Йоджи оборачивается на своего собеседника и замирает. Ресницы Айи блестят от слез, а уголки губ чуть приподняты. Блондин уверен в том, что никогда не видел товарища по команде таким. Для Рана кошмар закончился. Теперь он впервые за долго время знает, что жизнь продолжается, и у него есть смысл двигаться вперед, пусть и как часть Вайсс. Тут, как никогда кстати признать тот факт, что сложившийся вариант — все равно самый лучший из всех возможных. Эпилог Шульдих: Я говорил, что из всей этой авантюры не выйдет ничего хорошего? Я не ошибся. Фарфарелло: Зрелище, что надо. Айя: Моя жизнь снова принадлежит мне, но я не знаю, что с ней делать. Мне дали возможность покинуть Вайсс, но убивать – это все, что я умею. Кен: Работа в Вайсс – такой у меня теперь смысл в жизни. Оми: Мне не о чем жалеть. У меня появились друзья – а чего еще можно хотеть? Кроуфорд: Я единолично составил план уничтожения почти непобедимой организации. Вот он, повод гордиться собой. Йоджи: Подло. Тогда, когда я почти смирился с ее потерей, вернуть мне ее, чтобы отнять заново. Не знаю, сколько мне понадобится времени, чтобы пережить это второй раз. Наги: Я больше не один. Впервые в жизни. И, наверное, это именно то, ради чего я стал частью проекта. Кен: Честно, они меня до сих пор немного бесят. Особенно Айя. Айя: Считаю ли я Вайсс друзьями? Нет. Фарфарелло: Я тоже умею предсказывать будущее. Кроуфорд умрет в 40 от цирроза печени. Шульдих будет работать проституткой в гей-баре. Наги останется один. А я… я буду жить вечно. Йоджи: Честно говоря, я бы соврал, если бы сказал, что не думаю о ней. Айя: Я отомстил. Айя снова может вернуться к нормальной жизни. И теперь непонятно только одно – зачем нужен я? Оми: Хотя я не исключаю варианта, что это когда-нибудь закончится, и мы попробуем жить нормально. Кен: Мне нравится такая работа. То, что мы делаем – справедливо. Ведь кто-то должен брать на себя этот грех. Фарфарелло: Ну, вы поняли, что я шучу? Да? Кроуфорд: После падения Эсцет я сказал отряду, что они могут идти, кто куда хочет, но они остались. Мне до сих пор не верится. Наги: Тот теперь живет при церкви, как я когда-то. Я навестил ее на прощание перед отъездом из Японии. Шульдих: Зато я научился многому, что, по мнению кураторов Розенкройц, было не по силе такой бездари, как я. Ха-ха. Отсосите, уроды. Йоджи: Я ждал, что станет лучше, но стало только хуже. Кен: Вряд ли мы когда-нибудь станем друзьями. Лично я вообще не уверен, в способности испытывать что-то кроме злости и страха. Конечно, это не единственные мои эмоции, но только их я чувствую на самом деле. Айя: Да, я предпочитаю мужчин. Я люблю и буду любить только одну девушку, прикоснуться к которой у меня никогда не было даже в мыслях. Оми: Я не знаю, что было раньше, но я знаю, что теперь все будет хорошо. Йоджи: То, что между мной и Айей, трудно назвать любовью или даже дружбой. Просто он нужен мне, а я ему. Айя: Да, я не жалею о том, что было между мной и Йоджи. Нисколько. Фарфарелло: Я знаю, что выгляжу, как идиот. Но если вы думаете, что я не притворяюсь, то вы заблуждаетесь. Наги: На самом деле я даже не знаю, кто меня больше пугает – Шульдих или Фарфарелло. Но они хорошие ребята. Кроуфорд: Я все правильно сделал. Фарфарелло: Шульдих такой смешной – думает, что это все надо мной смеются. Бедняга. Йоджи: На самом деле адреналин ничем не хуже бутылки пива. Оми: Оправдал ли проект себя? Да, абсолютно. Кен: Да, я убил многих людей, но мне до сих пор неприятно, например, сдавать кровь. Кроуфорд: Нет, я не люблю Шульдиха. С чего вообще такие предположения? Шульдих: Ага, а еще через пару лет я начну ему готовить и стирать носки. Вот уж хрен. Кен: Я часто злюсь, но никто этого не замечает, потому что я хорошо это скрываю. Йоджи: Нет, я не пессимист. Просто попробуйте так же пожить. Наги: Мне кажется, я совершил невозможное, но так было нужно. Фарфарелло: Мои отношения с Богом – это слишком личное, потому я не буду отвечать на этот вопрос. Кроуфорд: Мне 27. И теперь я не могу сказать, что скоро пойдет четвертый десяток моего бессмысленного существования. Мне есть, зачем и для кого жить. Шульдих: А знаете, меня полностью устраивает моя нынешняя прическа. Кен: Нет, я не стану маньяком. Йоджи: Мне постоянно кажется, что я сам себя обманываю. Оми: Поступал ли я неправильно? Да, но это моя работа. Наги: Может быть, я и хотел быть таким, как все, но благодаря Шварц меня все и так более чем устраивает. Айя: Не знаю, смогу ли я стать прежним. Шульдих: Таскаться с одноглазым идиотом по городу – это забавно. Хотя иногда он серьезно начинает меня пугать. Без шуток. Фарфарелло: На этот раз не шучу. Серьезно. Йоджи: Зачем я флиртовал со всеми этими девушками? Честно, не знаю. Кроуфорд: Да, я иногда выпиваю. Да, я иногда не знаю меры. Но я ведь не робот в конце концов. Наги: Нет, я никогда не буду называть Брэда папой. Кен: И уж точно не сойду с ума. Оми: Есть ли у меня мечта? Есть, но не скажу, какая, потому что тогда не сбудется. Йоджи: Сложно все время поддерживать имидж плейбоя. Айя: И не знаю, хочу ли этого. Наги: Если я и так могу слушать музыку, читать комиксы, ходить в кино и учиться, зачем что-то менять? Кроуфорд: А черт с вами… да, я – алкоголик. Шульдих: Сами вы педики.