Milk Angel

Так устроено, что главным событием в жизни каждого человека является другой человек. Люди, в принципе, существа социальные. Мы можем сколько угодно говорить, как хорошо нам в одиночестве, прятаться, закрываться, молчать, но чем дальше, тем хуже мы делаем сами себе. Всё хорошо в меру. Вода — жизнь, но она же и смерть, если ею злоупотребить. Кто знает, может, воздух — это медленнодействующий яд. Часто мы склонны доверять вслепую, бросаться грудью на события, не задумываясь, ждут ли нас там шипы терновника. А иногда мы специально не закрываем глаза, мы видим шипы, но до последнего надеемся, что это мираж. Но есть кое-что ещё — люди просто любят страдать. Страдания приносят моральное облегчение — «так надо, я беспомощен, кто-то должен мне помочь». «Я агнец-мученик, наверняка, мне за всё воздастся». По жестокой несправедливости почему-то воздаётся ещё большими страданиями. На долю Сынгыля выпала участь, с которой он не смог справиться. Характер подвёл. Если бы он принял ту несправедливость, которую вручили насильно, избежал бы своей собственной. С другой стороны, мы никогда не получаем страданий больше, чем могли бы вынести. Всякий раз, когда хочется себя пожалеть, поражаешься — «неужели, внутри меня ещё столько сил»? Вопреки опасениям Виктора, Сынгыль не пытался перерезать вены столовым ножом. И даже не пытался повеситься на шнуре от душа, выпрыгнуть из окна тоже не тянуло. Сынгыль вообще не думал о самоубийстве. Сынгыль не понимал, почему не умер от болевого шока после того, как Пхичит его избил. Почему не ударился затылком об острый угол, когда тот вырубил его. Почему… почему под конец, когда Пхичит решил изнасиловать его, высшие силы не сжалились и не дали прийти в сознание… Дважды, Пхичит изнасиловал его дважды — это Сынгылю сказал врач на третий день пребывания в больнице. Ему тогда сняли все капельницы, оставив на уколах и таблетках. Сынгыль с трудом вспоминал вечер, когда всё и произошло, помнил только, как пытался убежать, как потом его приковали наручниками к столу и как били. Бил Пхичит без разбору… ночи Сынгыль проводил, лёжа на животе. В основном пострадали бока, ноги и руки, спина не так сильно. Врач сказал, что какие-то шрамы сойдут совсем, какие-то останутся на всю жизнь, но медицина в Азии шагнула далеко вперёд, так что, если есть деньги, есть возможность избавиться от следов навсегда. Если шрамы на теле можно было скрыть одеждой, то вот на лице… врач не давал ложных надежд — след останется. Плеть рассекла кожу на лбу, прошлась по носу, рассекла губу и попала по подбородку. Где-то плоть пострадала больше, где-то меньше. Губа зажила быстрее всех, но теперь её контур не был так красив и изящен, как раньше — он промялся и зарубцевался. Сынгыль лишь раз взглянул на себя в зеркало, когда смог сам дойти до душевой и помыться. Ему хватило стойкости сжать зубы и не зареветь, но слезам это не помешало скатиться колкими каплями по бледным щекам. Красивая внешность… да кому она нужна? Сынгыля беспокоило не это, а то, что он больше не сможет быть невидимкой. Люди станут обращать внимание. Чтобы самому случайно не наткнуться на своё отражение снова, Сынгыль попросил у медперсонала обычную маску, которую теперь почти никогда не снимал. Лучше выглядеть больным, чем изуродованным. Внешнее уродство — не внутреннее, уж эта дрянь надёжно закреплена за Пхичитом. Сынгыль больше не желал Пхичиту смерти — такие твари не дохнут. К сожалению, новая внешность не та проблема, последствий которой Сынгыль опасался. Он не был глупеньким мальчиком, он всё прекрасно понимал, и первое, что он спросил у приходящего к нему медбрата — купить и принести тест на беременность. У Сынгыля была снята с карты кое-какая наличность, и он отдал её всю мальчишке, надеясь на добросовестность. Там хватило и на второй, и на третий, и на четвёртый тест… в результате перед Сынгылем на полу лежало целых семнадцать тестов на беременность — и все они были положительные. — Почему Вы сразу не направили меня на чистку? Сынгыль вновь и вновь прокручивал в памяти последовавший разговор с врачом. — Господин Ли, буду с Вами откровенен, это было пожеланием Господина Никифорова. — У нас, что, до сих пор не отменили рабство?! Кто дал право Виктору Никифорову распоряжаться моей жизнью? Он мне никто! У меня, в конце концов, есть родители! Сам я совершеннолетний! Я и только я буду отвечать за то, что делать с этим телом! — Сынгыль с остервенением тычет пальцем себе в грудь. — Ублюдок Пхичит испоганил мне жизнь и никак не сдохнет! Он измывался над моей семьёй, он изводил меня! Разве Вам не видно, чем всё это закончилось?! Я не собираюсь носить и рожать его… выр… отпрыска! Избавьте меня от этой дряни! — Господин Ли, пожалуйста, успокойтесь… я позову санитара, чтобы Вам дали успокоительное… — врач попытался успокоить парня, — если мы сделаем Вам аборт, Вы можете потом никогда больше не родить. — Да мне плевать! Лучше быть бесплодным, чем рожать детей от таких мразей! У Сынгыля так и не поднялась рука выбросить все эти тесты, и теперь он смотрел на них так, как если бы смотрел в зеркало без маски. Врач попросил его успокоиться и хорошо подумать. Конечно, если Сынгыль захочет, его вычистят. Сынгыль хотел, чтобы его не только вычистили, но и перерезали маточные трубы — он хотел наверняка. Разговор состоялся два дня назад, операция была назначена на сегодня в полдень. Вчера Сынгыль подписал бумаги о том, что всю ответственность берёт на себя. До Никифорова врач так и не смог дозвониться. Виктор не хотел, чтобы Сынгыля чистили, и, вероятно, только он мог бы найти слова, чтобы убедить мальчика не делать аборт. В том разговоре было кое-что ещё: врач упомянул о том, что беременность выявилась не сразу, что после обследования стало ясно — организм сопротивлялся. Сынгыля это даже подтолкнуло к желанию поскорее избавиться от того, что ещё ребёнком даже не являлось. Однако, в назначенное время Сынгыль так и не смог подняться с постели и дойти до операционной. Вот прошло двадцать минут, как палату покинул врач, а Сынгыль всё лежал. Он безучастно смотрел на разложенные на полу тесты, убрать которые у медбрата не поднялась рука. Спина всё ещё болела, а свежие рубцы могли в любой момент раскрыться, поэтому Сынгыль лежал на животе, зажимая в руках подушку. Накануне ночью ему приснился Юри. Ему приснилось, что Юри, когда узнал о своей беременности, тоже хотел избавиться от неё, прямо ощутил его отчаяние в тот момент, страх перед будущим. Это оказалось слишком трудно — осознать, что внутри тебя новая жизнь. Сынгыль до сих пор не мог смириться с этим чувством. К сожалению, во сне не было момента принятие Юри ситуации. Сынгыль не мог знать о том, что японца поддержали, что пообещали помочь. Ему некому было помочь, сам он себе не мог. Вряд ли сон мог стать причиной отказа от аборта, но… Сынгыль почему-то не пошёл. Виктор Никифоров не Пхичит Чуланонт. Может, Никифоров и не планировал ребёнка, когда трахал Юри, но он хотя бы его не бил. Наверное, не бил… земле одного мудака Пхичита хватит. Такие, как Пхичит, вообще не должны иметь своих детей. Никогда. Аборт — хирургическое вмешательство, а это значит, что его, Сынгыля, снова будут трогать, снова причинят боль, снова будут мучить. Это и только это истинная причина, почему он не пошёл. Сынгыль хочет, чтобы от него все отстали, чтобы не приближались и не прикасались. А медикаментозный аборт ему, как иностранцу, не разрешат — никто не будет брать на себя такую ответственность. К тому же, таблетки не так уж и безобидны, кто их знает, к каким последствиям могут привести? Всё это вмешательство в процессы природы. Сынгыль хочет избавиться от ребёнка, потому что тот ему не нужен, и не хочет подвергать лишним страданиям себя. Замкнутый круг. Сынгыль думал о ребёнке скорее, как о раковой опухоли, нежели как о человеке. Он думал, что ребёнок сломает ему жизнь окончательно, если, конечно, не добьёт Пхичит — в последний раз он был близок к этому. В конце концов, надолго больничный не затянется. У Сынгыля даже будет возможность улететь в Корею, сделать аборт там, если он всё же на него решится. В Москве он однозначно не останется. Пхичиту действительно, разве что добить и осталось, поэтому терять нечего. Сынгыль улетит домой, туда, где его ждут родители и любимая собака. Он даже не будет ставить в известность Никифорова, ибо тому плевать по большому счёту, он всего лишь сделал одолжение Пхичиту. Однако, кое-кого Сынгыль предупредит, и это будет Сандро — просто, чтобы хоть кто-то знал и не искал. Сандро передаст Микеле. Кстати, о младшем итальянце… Сынгылю было интересно, как у того дела, да и вообще, надо же было ему отвлечься, подумать о ком-нибудь другом. Наверное, он даже мог бы поговорить с Юри, но… нет, только не с Юри. Пока Сынгыль не определится, как ему жить дальше, он не станет общаться с японцем. Это будет слишком болезненно. Придётся обсуждать эту проклятую беременность, а Сынгыль даже заикаться не хочет. Он вообще хочет хотя бы на время забыть о том, что беременный. Совсем мимолётом он задумался о том, что можно выносить ребёнка, а потом отказаться, но… у него есть полтора месяца, чтобы решиться на аборт, потом уже будет поздно. И всё-таки тесты стоило выкинуть. Постоянно лежать было слишком утомительно, но Сынгыль даже не знал, чем может занять себя. Листание интернета и чтение книг не спасало. Из палаты лишний раз выходить не хотелось. Торчать в этой чёртовой больнице ещё четыре дня, после этого врач обещал отпустить домой. Сынгылю придётся самостоятельно заботиться о своих шрамах, а ещё, возможно, пить антидепрессанты. Сейчас от стресса психику надёжно защищают препараты, поступающие через капельницы. Не удивительно, что парень чувствует себя таким бесполезным овощем. Спасибо за то, что не потерял способности мыслить здраво. Когда Сынгыля заставляет встать с постели желание немного прогуляться и размяться, он-таки собирает все тесты с пола и доносит их до мусорки. Каждое движение причиняет боль, ибо заживающие шрамы стягивают кожу. Сынгыль терпит, хотя эта боль его раздражает. Он практически ненавидит своё беспомощное состояние. Он бы с радостью сбежал из больницы прямо сейчас. Когда Сынгыль, покидая палату, выходит в коридор, не смотрит в сторону зеркала — привыкает сдерживаться от естественного желания. В конце концов, не только медицина продвинулась вперёд, косметология тоже придумала немало — вполне можно обойтись качественным гримом. Впрочем, о конспирации Сынгыль подумает потом, когда уедет из этой чёртовой страны. Честное слово, он бы больше никогда ни под каким предлогом не возвращался в Россию — она всегда будет напоминать. Видимо, для всех азиатов — это гиблое место, Юри Кацуки тоже пришлось несладко. Юри Кацуки, Юри Кацуки… Сынгыль всё чаще стал возвращаться мыслями к японцу. Нет, он не завидовал, что тому пришлось легче, просто… он не знает подробностей, но вроде как Юри попал к Виктору, потому что последний искал его… а почему искал? Вряд ли Виктор после их первого раза был уверен, что Юри залетел, скорее всего, он снял его как шлюху в клубе, а потом уехал. Почему тогда искал? Как в дешёвых романах? Пришёл, увидел, полюбил, плевал на то, что проститутка, забрал? Да нет, не сходится. Сынгыль что-то от самого Юри слышал о том, что тот жил у какого-то русского парня до встречи с Никифоровым. А каким образом он мог выбраться из клуба? Выперли, когда поняли, что залетел от клиента? Да нет, разве шлюхам не делают срочный аборт в таких случаях? Получается, Юри сбежал? Интересно… сбежал… сбежал, Никифоров его искал… Сынгыль не мог предположить ничего логичнее, что Юри просто украл у Никифорова деньги, иначе зачем тому его искать. Да, наверное, так и было. Видимо, приличную сумму взял, иначе нафига Никифору дёргаться из-за пары тысяч. Припомнив ещё кое-какие детали, Сынгыль сделал вывод, что Никифоров должен был найти Юри, когда тот был на первом месяце беременности. А вот в дальнейших рассуждениях и заключался весь смысл того, почему Сынгыль вообще стал думать про эту историю: Никифоров мог убить Юри, но не сделал этого. Сынгыль не стал брать в расчёт всякие там чувства и прочую муть, его волновало другое: мог ли Юри шантажировать Никифорова, чтобы тот оставил его в живых? Ну, как шантажировать… Кацуки вряд ли смог бы, учитывая характер, но вот подавить на жалость… Неторопливо шагая по коридору в сторону туалета, Сынгыль остановился. Он был единственным человеком в коридоре. Если бы кто-то заметил его, наверняка, спросил бы, что случилось. Как хорошо, что к Сынгылю никто не мог пристать, он был не в настроении общаться. У Юри не было цели шантажировать Виктора ребёнком, он до этого просто не додумался бы, не исключено, что, даже додумавшись, он бы не сделал это — скорее всего был уже на тот момент влюблён, ну или испытывал близкие по значению чувства. В случае Сынгыля — он Пхичита не любит. Он может шантажировать его. Сынгыль даже может припомнить Пхичиту его слова, когда тот явится (а он явится), что он так хотел ребёнка. Что ж, Сынгыль даже может пойти на уступки и выносить ребёнка, только Пхичит потом его заберёт и свалит куда подальше, и больше никогда… никогда не даст о себе знать, прекратит мучить его, Сынгыля, семью. Как бы парню не был ненавистен этот ребёнок, а он может стать гарантом свободы, конечно, если только к моменту своей выписки Пхичит окончательно не выживет из ума. Что ж, теперь у Сынгыля были варианты. Он даже перестал чувствовать себя беспомощным. Он продолжил идти, чисто инстинктивно поправляя на лице маску, случайно задевая шрамы. Возникшая внезапно идея даже избавила от боли, которую Сынгыль ощущал ежесекундно. Появился реальный шанс избавиться от Пхичита. Навсегда. Какие тут моральные принципы? Пхичит позволял себе слишком многое, значит, Сынгыль мог поступить с ним также жестоко. Не придётся мучить себя абортом, не придётся сдавать ребёнка в детский дом, Сынгыль готов отдать его «отцу», который так старался над его появлением. Пхичит получит то, чего хотел. Воспылав духом, Сынгыль решил, что как только приведёт себя в порядок, вернётся в палату и просмотрит билеты на самолёт. После выписки он не задержится надолго в квартире Пхичита, соберёт вещи, потратит пару дней на восстановление душевного равновесия, позвонит родителям, всё им расскажет, а потом улетит. Да, так и сделает. Может быть он даже найдёт в себе силы поговорить с Юри — теперь эта затея кажется удачной. Сынгыль хочет узнать все подробности их с Никифоровым встречи. Юри даже может потом рассказать Виктору о том, что он, Сынгыль, собирается покинуть страну и улететь на родину. Наверное, придётся рассказать Юри о беременности… только обойтись без подробностей. Сынгыль почувствовал, как к нему вернулась самоуверенность. Хуже Пхичит уже не сделает, у Сынгыля против его тирании на руках все козыри. *** Рим. За несколько дней до Католического Рождества. Итальянская зима в корне отличается от русской — нет того огромного количества снега, собирающегося на тротуарах в целые сугробы, нет завывающего ледяного ветра, нет гололёда. Конечно, снег выпадает, но быстро тает, ибо на улице сохраняется плюсовая температура. Не только Рим, но и другие города обильно обвешаны украшениями с гирляндами. В этом Москва сильно уступает. Несмотря на унылую погоду, итальянцы выглядят счастливее. В доме семьи Криспино, где обычно собираются по большим праздникам и просто памятным датам в каждой комнате стоит по ёлке, а самая большая, разумеется, у камина в обеденном зале. Ели везде настоящие, отчего неповторимый запах леса и свежести разносится по коридорам, буквально преследуя жильцов. Прислуга практически всегда занята, хозяева тоже в делах: Сандро всё время проводит с отцом, их с Микеле папа занимается обзвоном потенциальных гостей, параллельно руководя и раздавая задания горничным. Сам же Микеле сидит под условным домашним арестом, но вопреки опасениям старшего брата, младший никуда сбегать и не собирался. Кристоф ещё не прилетел, он, кстати, всё ещё не был в курсе произошедшего, в телефонных разговорах Микеле ничего такого не упоминал. Двое из троих вели себя так, будто ничего не случилось, по крайней мере, старались выглядеть перед родителями убедительными, и только Эмиль никак не мог прийти в себя. Когда после завтрака Микеле прогуливался по дому, думая, чем себя занять, он наткнулся на Эмиля, когда тот сидел на закрытом балконе. Микеле присоединился к нему под предлогом просто взглянуть на улицу — почти все окна в этом доме имели за собой чудесный вид. После того, что произошло в Москве, прошло достаточно времени: Сандро вроде как даже успокоился, только вот, исключая вежливое короткое общение, игнорировал Микеле, тот больше и не навязывался, но каждый раз, как брат то заговаривал с ним, то просто кидал взгляд, многозначительно улыбался в ответ. Сандро держался уверенно, как и подобает будущему Дону, он вообще, после случившегося практически на сто процентов стал похож на отца, будто внутри выключатель сработал. Он будто в один миг забыл то, что случилось после того, как он собственными руками подложил младшего под Эмиля. Конечно, не было ни слёз, ни извинений, ни ползанья в коленях с мольбами о прощении — Микеле это всё выдумал. Что ж, Микеле понимал Сандро, очень хорошо понимал, а ещё понимал — тем, что не сломался, он был близок к тому, чтобы выбесить Сандро снова. Попробовавший один раз легко входит во вкус, чем дальше, тем проще. Вероятно, Сандро думал, что у Микеле будет стресс, и он выкинет попытку самоубийства или ещё какую жесть в адрес Эмиля. Но после изнасилования Микеле убедился, что у него напрочь отсутствует чувство самосохранения — ему было плевать на домыслы брата. Он вёл себя легко, и Сандро это вводило в недоумение, которое то и дело грозилось перерасти в злость. И только Эмиль воспринял произошедшее слишком остро. Микеле застал Эмиля в порядком потрёпанном виде, тот без закуски пил виски — и это-то в десять утра. — Слабак, — с отвращением пнув низкий кофейный столик, Микеле сделал то, что хотел — перевернул его, из-за чего бутылка со стаканом упали на пол и разбились, — возьми себя в руки, если отец узнает, что ты бухаешь с утра до вечера, он из тебя душу вытрясет. Не на зятя-алкоголика он рассчитывает. Ты даже выглядишь паскудно. После этого Микеле, как ни в чём ни бывало, присел в соседнее кресло, устремляя скучающий взгляд в сторону улицы. Эмиль, не ожидавший выпада, вздрогнувший от противного звука бьющегося стекла, сидел с разведёнными поднятыми руками, поджимал губы и смотрел на то, во что превратилась его тихая посиделка, после чего он удосужился взглянуть на меланхолично покачивающего ногой Микеле. — Обязательно было бить посуду? — вздохнув, Эмиль опустил руки, плюнул на почившую бутылку, отворачивая голову. — Если бы я просто отнял её, это подействовало бы? Как видишь, в моей семье голосуют за радикальные методы решения проблем, привыкай, — зло фыркнув, Микеле ответил Эмилю взглядом на взгляд. — Чего раскис вообще? Что ты за тряпка? Куда Сандро смотрел, когда выбирал тебя мне в мужья? Серьёзно? Тебя подкосило то, что произошло? Как ты собрался жить в моей семье? Страдать, по идее, должен я — это меня изнасиловали. Как видишь, я не пытаюсь упиться вусмерть, в отличие от некоторых. Да, что же касается отношений между Эмилем и Микеле, то теперь они выглядели именно так. Эмиль не выдержал очередного издевательства от Микеле, — а подобными он кормил его теперь достаточно часто — он резко поднялся, подошёл к парню, но нет, не в его характере было бить омег, хотя очень хотелось дать хотя бы пощёчину, хотя бы подзатыльник. Микеле ничего не предпринимал, продолжал сидеть и с интересом смотреть на то, как Эмиль мучается. О да, Эмиль не может так же, как Сандро — брату рукоприкладство даётся легче, но у него и оправдание есть. У Эмиля такого оправдания нет — мог бы и придумать. — В чём дело, не можешь меня ударить? — неторопливо поднявшись, Микеле несколько секунд смотрел на Эмиля, после чего взял его за запястье правой руки, приблизил к своему лицу и ударил чужой ладонью по своей щеке, после чего мог наблюдать шикарную реакцию, как Эмиль отшатывается от него, как от огня, смотрит при этом с таким ужасом. — Станешь моим мужем, можешь бить, не спрашивая. Вряд ли я перестану язвить, только официальный брак даст тебе полное право наказывать меня за острый язык. Думаешь, почему наш с Сандро папа в присутствии отца просто божий одуванчик? У отца рука тяжёлая, правда, он никогда не бил папу за всё подряд, только за серьёзные проступки. Я же разрешаю тебе отвешивать мне пощёчины за каждое слово, — и усмехнулся так зло и ядовито, что у Эмиля от созерцания челюсть свело. Впрочем, отшатнулся Эмиль от Микеле не из-за этой отвратительной недопощёчины, а потому что после случившегося в Москве, ему была невыносима одна только мысль ещё раз прикоснуться к Микеле. Господи, да он такой стресс испытал, что вряд ли бы захотел вообще к кому-либо притрагиваться. Его каждую ночь мучают кошмары, ему до мурашек мерзко и противно, он даже с Сандро общается через силу, после пытаясь утопить переживания в виски. Он не может, совершенно никому не может рассказать, а воспоминания тяготят, да так сильно, что алкоголь кажется единственным выходом. Эмиль в который раз убедился, что эта семейка ненормальная. Ладно, Сандро… ладно… но Микеле, Микеле ведёт себя просто отвратительно. Эмиль с трудом верил, что тому действительно плевать на изнасилование. Изнасилование… боже… Эмиль еле-еле заставлял себя произносить это слово. Его самого, по сути, тоже изнасиловали, только кому это интересно? Почему Господь не отвёл его от семейства Криспино? За какие грехи так наказал? А ему теперь всю оставшуюся жизнь терпеть ненависть Микеле и гнёт Сандро? Да лучше спиться. — Я понятия не имел, что ты такой проблемный ребёнок, Микки, — стараясь говорить спокойно, Эмиль отвёл взгляд, не в силах смотреть на того, кто, в общем-то, и был виноват в том, что сейчас происходит, только чего теперь упрекать — толку не будет, — уж скольких людей я знаю, знаю и то, как некоторым тяжело даются решения, от которых многое зависит, но ты… у тебя совершенно отсутствует здравый смысл, ты безответственно относишься к себе и не уважаешь чужую жизнь. — Я бы назвал всё это весьма неплохими качествами, учитывая, в какой семье я родился: у меня нет страха перед смертью, если надо будет убить — рука не дрогнет. — пожав плечами, Микеле, тем не менее, насмехаться над Эмилем перестал. — Будь добр, вызови прислугу, скажи, чтобы тут всё убрали. Пойду, прогуляюсь. Эмиль резко обернулся, сначала от досады поджимая губы, потому что Микеле даже не удосужился услышать его, а отреагировал в своей манере, а потом всё же высказался, правда, уже о другом: — Ты же под домашним арестом. — Мой домашний арест распространяется на весь Рим, — отмахнувшись, Микеле, не оборачиваясь, вышел из комнаты. *** Микеле не соврал, ему действительно можно было выходить погулять в город. Паспорт брат конфисковал, но Микеле и не собирался никуда улетать. Если бы уж очень сильно хотел, то нашёл бы способ, конечно — деньги-то были. Прям совсем с другими странами сложновато было бы пересечь границу, но вот передвигаться по Италии — запросто, только всё равно не поможет, тут ведь уже отец прознает и станет искать, а от него не спрячешься. Ладно, тот план о побеге всё равно никуда не годился, ну, тот самый, который Микеле придумал ещё в Москве, о котором не рассказал даже Кристофу. Бегать от проблем — занятие неблагодарное. Хотя, можно было бы стать таким, как Отабек — сменить имя, сделать поддельные документы, забрать всё подаренное отцом оружие и свалить. А что? Идея хороша — колесить по миру, зарабатывая на отстреливании всяких ублюдков. Есть риск рано или поздно нарваться на своих же, но он очень мал. А даже если, то умереть вот так вот от пули брата… Микеле по-прежнему оставался приверженцем специфической романтики. Он не планировал уходить куда-то слишком далеко от дома, просто прогуляться до главной площади города, посидеть на лавочке, посозерцать закупающимися подарками людей, счастливых детей, украшения, ель, в конце концов, в общем, подышать воздухом. Общество Эмиля слегка утомило. Микеле отказался от машины и сопровождения, не хватало ещё, чтобы его «Дзен» нарушали. Об уходе он предупредил дворецкого. Родители с братом вряд ли станут искать, у них своих дел полно. Микеле взял с собой только телефон и деньги на всякий случай. Сегодня утром Кристоф написал о том, что прибудет к вечеру. Что ж, это была хорошая новость. Правда, Микеле всё ещё не знал, говорить дяде о том, случилось или нет. Судя по тому, как вёл себя Сандро, Микеле понял, что тот точно говорить не будет. По мнению старшего брата, если Кристоф что-то и заподозрит, а он по-любому заподозрит, ибо, кто, как не он, лучше всех знал, что Микеле не хочет замуж за Эмиля, а тут раз — и покладистый, то должен без объяснений понять, что он, Сандро, сделал всё возможное, чтобы прогнуть младшего под свою волю. Интересная у Кристофа будет реакция. Но гораздо интереснее другое: Кристоф вначале напорется на это, на пьянство Эмиля, или же Микеле всех опередит, пожаловавшись на то, что с ним сделали? Кристоф в любом случае узнает. В любом. Вопрос в том, от кого именно. У Микеле было время подумать, если что, то время прилёта он знал, так что мог бы встретить. Конечно, если об этом случайно узнает Сандро, может и не пустить — просто потому что. Потому что теперь относительно младшего брата у него особое мнение и методы контроля. После того, как Сандро выбрал Микеле мужа, родители перестали воспитывать его, решив, что будущее младшего целиком и полностью в руках старшего. После того, как Сандро станет Доном, Микеле будет напрямую подчиняться ему. Ага, будет, как же. Ну, Микеле же решил, что не будет больше создавать Сандро проблем, и даже изнасилование не изменило его мнения. Хорошо, он согласен для политики и устава быть паинькой, но в остальном… это уже между ними. Где-то пару дней назад Микеле узнал о том, что случилось с Сынгылем. Он просто стал случайным свидетелем разговора Сандро с врачом той клиники, куда поместили Пхичита. Сандро справлялся о здоровье и общем состоянии друга. Микеле даже не стал скрывать того, что подслушал. Может, Сандро и избегал младшего брата, общаясь с ним на нейтральные темы и то в присутствии кого-то ещё, но вечно продолжаться это не могло, разумеется, они бы сталкивались и наедине. Это и был первый раз после случая в Москве. Микеле по большому счёту было всё равно, но раз он в ближайшем будущем ни под каким предлогом больше не попадёт в Россию, да и куда-либо ещё, настоял на объяснении того, что происходило. Сандро предпочёл бы скрыть от младшего ситуацию с азиатскими друзьями, но решил, что лучше расскажет он, чем Микеле узнает от кого-то ещё. Он умолчал только о подробностях, описав в общих чертах. Что ж… для Микеле такой расклад был… маловероятным… он удивился. Честно удивился. Впрочем, его удивление прошло довольно быстро: раз Сандро смог пойти на крайние меры, ничего странного в том, что это сделал Пхичит. Пхичит, правда, бессознательно — в этом вся разница. Микеле взялся звонить Сынгылю, но тот не брал трубку, тогда он забил и отписал пару смс, в которых, нет, не сочувствовал, потому что глупее этого ничего нельзя было придумать, а просто сказал, что нехрен там заниматься самобичеванием, перезвони, тебя не одного жизнь поимела, радуйся, что живой. Сынгыль так и не перезвонил, но Микеле знал, что всё равно перезвонит рано или поздно. Если в том мире и с теми людьми, с которыми они живут, ещё и жрать себя сидеть, закончить можно в палате с белыми стенами. Надо либо уметь подстраиваться под обстоятельства, либо быть кремнем. Не думая особо ни о чём, спустя каких-то двадцать минут Микеле был на городской площади. Несмотря на утро, пусть и позднее, народу сновало предостаточно. Чтобы ни об кого не спотыкаться, Микеле решил оставить неспешную прогулку по тротуару, свернув к главной ели, вокруг которой стояли лавочки. На одну из них он и сел. Телефон показывал плюс десять. Атмосфера улицы была куда более приятной, чем атмосфера дома. По крайней мере, глядя на всех этих проходящих мимо людей, Микеле надеялся, что хоть они счастливы. В их семье все сбогохульничали — злоупотребляли алкоголем, протестом родителям и творили ересь. По-хорошему, они сильно лицемерят, украшая дом свечами, ожидая гостей и пребывая в полной уверенности, что Бог будет к ним благосклонен. Микеле хоть и представлял одной своей сутью протест традиционным ценностям, а всё же был католиком — единственное, что возвращало его к смирению. Его семья слишком почитала консерватизм и все эти религиозно-традиционные вещи, хотя Микеле всё равно не питал надежд после смерти попасть в Рай — разве члены мафиозной семьи заслуживают небесных лавров? Пусть и честные, но они все убийцы. Как раз в момент созерцания Микеле главного католического храма, откуда-куда постоянно кто-то заходил-выходил, к нему на лавочку присоединился некто незнакомый. Микеле лишь краем глаза взглянул — это был итальянец, омега. Ничего особенного. Парень выглядел типично, одет был скромнее, но это ни о чём не говорило. Тем не менее, почему-то парень, заметив, как Микеле на него смотрит, посмотрел в ответ и улыбнулся. — Доброго дня, с наступающим Рождеством Вас, — как и любой европеец, парень без проблем поздоровался с Микеле, поздравив его. Такие отношения даже между незнакомцами были в порядке вещей. Микеле на секунду даже растерялся. Ах, ну да, он же дома, а не в угрюмой России. Всё нормально. — И Вас с Рождеством, — он вежливо улыбнулся в ответ, переводя взгляд обратно на ёлку, потом на храм, потом на людей. Молодой человек никуда, судя по всему, не спешил. Микеле это не напрягало до тех самых пор, пока парень не решился продолжить их спонтанно завязавшуюся беседу. — Вы уже посещали храм? Мне кажется, в такие дни там с каждым днём всё больше и больше народу, — незнакомец легко рассмеялся, привлекая к себе внимание. — У нас есть традиция ходить всей семьёй, пока не все родственники собрались, — в принципе, Микеле был не против поговорить, хотя он ожидал, что навязчивость незнакомого человека выведет из себя, однако, нет. Идея поговорить с кем-то нейтральным казалась просто потрясающей. Микеле откинулся на спинку лавочки, принимая расслабленную позу, поворачивая голову в сторону парня, ибо так было удобнее разговаривать. — О, семейные походы в храм — это прекрасно, есть в этом что-то особенное, — омега улыбчиво покивал, после чего более внимательно посмотрел на Микеле, — но я не совсем о том Вас спросил. Вы ведь тоже омега, а дни перед самим Рождеством обладают особой магией, особенно для крещённых людей. Вы посещаете храм для того, чтобы сделать все обряды? Микеле сначала подумал, что ослышался. Что? Какие ещё обряды? Вся расслабленность ушла из тела, вернулось то напряжение, которое Микеле ощущал вначале. Теперь он поглядывал на молодого человека, как на не совсем адекватного человека, хотя тот больше ничего не говорил, просто сидел, смотрел и улыбался. — Вы о чём вообще? Омега удивлённо захлопал глазами, оглядел Микеле с головы до ног, не забыл задержать внимание на левой руке. — Ну да, всё верно, Вы, прошу прощения, не замужем. Хм, и не посещаете храм для обрядов… странный… такой красавчик, давно бы уже замужем был… Выслушав рассуждения постороннего, Микеле вылупился на него, как на сумасшедшего. А, и да, он начинал потихоньку закипать. Он и без того терпеть не мог, когда его выставляли ничего не смыслящим дураком, а тут ещё и такие предъявы о замужестве. А не слишком ли грубо постороннему человеку задевать такие личные темы? Микеле и так пребывал не в лучшем расположении духа, он уже готов был встать и уйти, но незнакомец, видимо, поняв, что выразился непозволительно резко, поспешил заговорить снова. — Простите, если задел Вас! — омега замахал руками, будто таким образом пытался удержать Микеле подле себя. — Не сочтите за грубость, просто я думал, что все молодые омеги в наше время готовы пойти на что угодно, лишь бы обрести личное счастье! — Пф, — Микеле фыркнул, усмехнулся, иронично выгибая бровь, — и что, для этого обязательно жить, как в средних веках? Жечь в полнолуние свечи перед зеркалом, не знаю, венки по реке пускать, жертвоприношения приносить? — собственные слова показались ему смешными, что заставило его рассмеяться. Однако, незнакомец перестал улыбаться, глядя на Микеле с такой серьёзностью, будто тот только что оскорбил по-настоящему важные вещи и неуважительно отнёсся к потусторонним силам, которые действительно работают. — Зря смеётесь, между прочим, я таким образом вышел замуж за того, кого хотел. И нам ничто не смогло помешать. Микеле собственным смехом подавился, взглянув на омегу с большими подозрениями. — Да ладно? Прям эта, эм, «магия», помогла выйти замуж? — Прям и помогла, — хмыкнув, молодой человек пожал плечами, однако, как бы он не был обижен таким отношением Микеле к данной теме, всё равно почувствовал интерес, из-за чего снова стал улыбаться, — если интересно, могу рассказать. Микеле фыркнул и поднялся, не собираясь слушать и дальше эту чушь. Он планировал уйти, видимо, слишком засиделся, а грубо посылать этого парня не хотелось — может, тот просто больной на всю голову, что с него взять теперь. Однако, червячок любопытства всё равно уже сделал свой укус, что и заставило Микеле задержаться. Он коротко покосился на омегу, слова которого так и вертелись в голове: «замуж за того, кого хотел», «ничто не смогло нам помешать». Видя, что Микеле никуда не уходит, омега заулыбался только шире, подсаживаясь к нему ближе: — Что ж, только будь готов к тому, что за всё в этой жизни приходится платить. За этот обряд с тебя кое-что возьмут, может, отнимут от здоровья, а может, какие материальные блага. Решай сам, стоит ли результат оплаты. Человек, которого ты желаешь больше всего на свете, ни за что не сможет уйти от тебя. Без тебя ему будет так плохо, что даже тошно, — говоря всё это, парень наклонился ближе, почти шепча. Микеле, который всё равно отказывался верить, слушая всё это, чувствовал, как по спине бегут мурашки. Слова, которые действовали на подсознание и нравились, на самом деле звучали слишком зловеще, это-то и заставило Микеле с опаской посмотрел на омегу, но тот не казался одержимым. — Всё просто, — парень продолжал, — нужно зайти в храм, взять листочек, на котором пишут имена людей, души которых следует упокоить, пишешь имя любимого и отдаёшь священнику, — увидев, с какой смесью неверия, возмущения и толикой ужаса на него посмотрели, омега поспешил успокоить, — всё верно — за упокой. Человека, которого ты желаешь, будут отпевать сорок раз, как умершего. После этого следует поставить свечу, разумеется, перед соответствующей иконой и произнести вот эти слова… — омега поддался настолько близко, будто боялся, что их может кто-то услышать. Он прошептал заветную фразу Микеле на ухо, после чего отстранился, — и всё, останется лишь ждать, когда человек сам придёт к тебе. — Да это даже звучит отвратительно! — дослушав до конца, Микеле передёрнул плечами, не выдерживая и секунды рядом с этим очень странным парнем. Он поспешил подняться, передёргивая плечами вновь, будто пытался сбросить непрошенные мурашки. — Отпевать живого человека… — он поморщился, — и к чему это приведёт? Ради чего? От тебя отнимут, а он страдать будет, потому что насильно привязали? Извращение для больного мозга! — грубо выплюнув, Микеле пнул ногой тротуар, после чего, не прощаясь, развернулся, уходя в сторону дома. Незнакомый омега больше ничего не успел сказать, только посмотрел Микеле вслед, молчаливо пожал плечами, улыбнулся и, поднявшись, тоже ушёл. Всё очарование от прогулки как ветром сдуло, Микеле чувствовал себя так, будто на него ведро грязи вылили. Его до сих пор одолевали мурашки, и это до невозможного раздражало, однако, пройдя двести метров, он остановился, чтобы перевести дух. Нечего было так бежать, за ним же не гнались. Потоптавшись на месте, Микеле почувствовал, как успокаивается. Ему следовало просто забыть о том, что только что услышал. Скорее всего, всё это бред, а незнакомец со скуки решил поиздеваться. Микеле собирался вернуться домой, только оглянулся, чтобы ещё раз взглянуть на ель в надежде поднять хоть немного настроение. Взгляд непроизвольно упал на храм позади ели. Микеле резко отвернулся, чертыхаясь. ОН. ВО. ВСЁ. ЭТО. НЕ. ВЕРИТ. Он собирался забыть и жить дальше своей жизнью, тем более, он обещал себе, что не станет мучить брата. В конце концов, он любит своего брата, а настоящая любовь не предполагает вмешательства потусторонних сил. Это всё даже звучит жутко, чего вообще думать. Микеле не было страшно, когда ему приходилось видеть чужие смерти, а тут… прям пробрало… И всё же, сделав шаг в сторону дома и пройдя несколько шагов, Микеле всё равно поневоле обернулся.