Milk Angel

По возвращении домой Микеле у самого порога наткнулся на Сандро. Разумеется, подобная ситуация вполне могла произойти и не важно почему: счастливая фортуна или простая случайность. Суть оставалась в том, что Микеле не удивился не только тому, что брат не прошёл молча мимо, а ещё тому, что устроил допрос с пристрастием. — Ты выходил из дома? — не давая пройти младшему наверх, Сандро фактически перекрыл ему путь, оглядывая со всех сторон так, будто за время отсутствия в Микеле могло что-то кардинально измениться. — Как видишь, — разводя руками, Микеле не пытался как-то улизнуть, просто смотрел на Сандро и улыбался так, будто между ними ничего не происходило. — Зачем? — нет, не с нажимом, но с желанием получить ответ, продолжал Сандро. Микеле на мгновенье поджал губы, изобразил задумчивость, возвёл глаза к потолку, перевёл обратно на брата, фыркнул с весельем в голосе, потому что весь этот контроль — это уже смешно: — Погулять. Людей посмотреть, себя показать. Микеле и не думал врать. Может быть, столкнись он так с братом, например, после общения с Эмилем, реагировал бы иначе. Вообще, Микеле, начиная каждую свою беседу с Сандро, получал «кота в мешке». С недавних пор их разговоры стали очень разнообразными, как за счёт информации, так и за счёт испытываемых в процессе эмоций. В этот раз Микеле вёл себя спокойно потому, что уже выплеснул агрессию на Эмиля, а остатки эмоций из него высосала прогулка. Разговор с незнакомцем на площади надо было как-то уложить в голове. Слова, способные «изменить» жизнь вертелись на языке, и Микеле, желающему прогнать их, ибо он во всё это не верит, требовалось что-то с собой сделать — поэтому он немного выпил. Во-первых, он умел пить, во-вторых, он выпил совсем немного, что означало, что домашние, если наткнутся на него, не смогут заподозрить в пьянстве. Эмиль, вон, в открытую глотал виски, а до сих пор не попадался. В-третьих, Микеле — взрослый мальчик, он может себе позволить хорошего вина, если жизнь повернулась таким боком, что трезвым взглядом на неё не взглянешь. В конце концов, он ведь едва в порыве чувств не вернулся на площадь… признаёт, была сакральная мысль. К счастью, пронесло — это Микеле понимает сейчас, когда стоит и смотрит Сандро в глаза. Допустим, чисто из вредности, пусть не веря, но он бы сделал приворот, что тогда? Сандро бы сильно мучился? Как бы это выглядело, переступи брат через себя, через семью? Микеле, наверное, отказывался бы до последнего верить, если бы такое действительно произошло? А если бы брат покончил с собой? Пуля в лоб и нет проблем. С какой стороны не посмотри, а был бы кошмар, разве недостаточно того, что есть сейчас? Всё ещё есть, что разрушать, и держится оно в руках одного человека. Нет, Микеле не верил… нет, ему даже не надо себя убеждать. Никакие потусторонние силы никогда не будут столь же отрицательны, как люди с их эгоизмом. Тот незнакомец на площади — всего лишь способ показать Микеле, что шанс есть, но он отчаянный. Разве это не повод остановиться? Не получилось, так не стоит бросаться в крайности — просто опустить руки, оставить попытки. Микеле ещё никогда так ясно не ощущал безысходность ситуации. Сандро несколько секунд хмуро смотрел на Микеле, после чего отвёл взгляд, показывая, что больше не задерживает, однако, прежде чем ещё и отойти в сторону, сказал: — Не уходи сегодня больше никуда. Иди к папе, он жаловался, что после нашего приезда, из-за дел ты с ним практически не общался. Он освободился и хочет тебя видеть. О, значит, вот как. Микеле раскрыл было рот, чтобы ответить, но тут же его закрыл. Сандро имел в виду: встречать Кристофа ты не поедешь, удели внимание родителям — будь пай-мальчиком, а ещё… третье не озвученное — не расстраивай папу, не рассказывай ему лишнего. Не надо быть очень умным, чтобы углядеть истинный смысл. Микеле обошёл Сандро, собираясь для начала подняться к себе, чтобы переодеться. Сделав пять шагов, он остановился, но не обернулся, зато знал, что Сандро обернулся, невербально спрашивая: «Всё-таки ответишь?». — Ты к нам не присоединишься? — Микеле мог бы много чего сказать в ответ, но почему-то в последний момент выбрал именно этот вопрос. Он дал понять, что всё прекрасно понял, что язвительных ответов не будет. — Извини, не могу, через полчаса я должен с отцом по делам уехать. Микеле что-то такое ожидал — сдержанный ответ на грани облегчённого вздоха. Он счёл правильным больше ничего не говорить, поэтому, не задерживаясь, с ускорением поднялся по лестнице. Ничего-ничего… со временем это напряжение будет переноситься легче. Завтра за столом соберётся вся семья, завтра будут праздновать Рождество. Завтра — сегодня вряд ли — будет возможность поговорить с Кристофом. На фоне суеты Кристоф не заметит главного, поэтому у Микеле будет возможность рассказать обо всём первым. *** Ещё пять лет назад — он хорошо это помнил — Микеле искренне радовался празднованию Рождества. Не только Рождества — любому празднику, который предполагал предвкушение счастья, подарки и желающих потискать за щёки родственников. Уже тогда Микеле не был ребёнком, а всё равно радовался. С последующими годами он постепенно утрачивал эту энергию, отдавая предпочтение более взрослым, более сложным мыслям, позабыв отдаваться счастью мимолётного момента. Этот год не стал исключением. В этом году случилось слишком много всего, но дабы никто из родственников не заподозрил неладное, Микеле фальшиво улыбался, изображая участливость. С наступившим новым днём он старался не зацикливаться на не перестающих прибывать гостях, на суете, он Кристофа-то увидел всего на несколько секунд, прежде чем того увлекли в беседу их с братом родные дяди, которых очень интересовал вопрос, а не предвещает ли наступающий год кризиса. Накануне праздника Микеле вот прям совсем не интересовал вопрос денег, но мнение других людей отличалось от его собственного. Ладно, Микеле готов был потерпеть, он переждёт суматоху, застолье, после чего найдёт возможность утащить Кристофа из рук вездесущей родни. И вот, уже не помня, сколько времени прошло, — кажется, что целая вечность — Микеле сидел вместе со всеми за столом, разглядывая каждого, отмечая, ни изменился ли кто с прошлой встречи: кто-то постарел, кто-то похорошел, кто-то подрос, а кто-то так и не научился есть пасту так, чтобы не разбрызгивать соус. Люди за столом шумели, что позволяло Микеле оставаться незаметным. Он сидел по левую руку от отца между папой и Кристофом. Сандро время от времени обращал на него внимание, но тут же возвращался к увлекшей беседе. Эмиль сидел рядом с Сандро и держался достойно, по крайне мере, не пил более того, чем требовали приличия. Разумеется, вопрос о предстоящей свадьбе всплывал и ни раз. Микеле, как человек, не знающий подробностей, внимательно слушал и только насмешливо фыркал, когда его что-то удивляло в вопросах подготовки. В конце концов, то и дело его принуждали общаться прилетавшие вопросы, на которые Микеле отвечал с улыбкой, запивая собственные ответы вином. Каждый раз, когда Микеле бросал взгляды на Кристофа, невольно раздражался — опять тот с кем-то треплется. Кристоф не забыл уделить внимание всем племянникам, двоюродным и сводным братьям Микеле, что заставляло последнего ревновать. Нет, правда, это он любимчик Кристофа! Раздражение приходилось топить в вине. Самым трудным для Микеле оказалось держать лицо перед родственниками Эмиля. Он раньше никогда всерьёз не воспринимал тот факт, что вот эти вот люди станут его семьёй, что… в общем, он испытывал достаточно противоречивые чувства, когда приходилось поддерживать с ними беседу. Он смотрел на них и не мог представить себя частью этой семьи. Микеле испытывал психологическое отторжение. Когда Микеле был достаточно пьян для того, чтобы прочувствовать необходимую лёгкость разума, но недостаточно для того, чтобы что-нибудь вытворить, он планировал выйти подышать, но что-то его остановило. «Что-то» было смехом Кристофа, который смеялся над глупой шуткой пятилетнего кузена Микеле. Микеле не сдержался, закатив глаза. Ох уж эти дети… Кристоф слишком любил детей, странно, что до сих пор был не женат и не завёл своих детей. Какая-то часть внутри Микеле отдалась остротой: «Потому что ты ему как ребёнок». Микеле фыркнул прямо в бокал, чуть не хлебнув вина носом. К счастью, этого никто не заметил. Пришлось торопливо обтереться салфеткой. На минуточку, Микеле никогда не думал об их отношениях в таком ключе: ребёнок и его папочка (разумеется, в самом невинном смысле этой фразы), он чётко воспринимал себя племянником, а Кристофа дядей. Дядей… имея возможность наблюдать родственников, в том числе и дядь, Микеле второй раз в жизни ярко ощущал разницу — Кристоф не родной дядя. Он смутно припоминал, когда случился первый раз. Раньше на подобных семейных собраниях такого не происходило, может, всё дело в алкоголе? Или в ситуации, о которой знали только четыре человека. Кристоф не родственник, но роднее него Микеле никто не был, даже брат держал дистанцию, как не горько это признавать. Кристоф был тем человеком, который поддерживал независимо от ситуации, принимал сторону его, Микеле, даже если Микеле был неправ. Он оберегал, заботился и защищал… неужели, Кристоф воспринимает его как ребёнка? Такое ведь может быть? Микеле не может придумать другой причины, почему тот тогда всё ещё не завёл своих детей… но он мог бы давно жениться… мог бы… Микеле вспоминает тот первый раз, когда он задумался о том, что Кристоф не родной дядя. Это было после того, как он повидал Юри в квартире Виктора Никифорова и поговорил с Отабеком. Эта та мысль, которую его воспалённый мозг хватает за хвост. Раз Микеле допустил мысль о том, что Кристоф, в конце концов, не просто дядя, а мужчина-альфа, с которым он проводит столько времени, мог ли Кристоф допустить мысль, что Микеле… давно выросший омега, которого он помнил совсем маленьким, и который стал таким красавцем со временем. Когда до Микеле дошло, куда именно привели его мысли, он случайно обронил бокал — рука дрогнула. Бокал звякнул о тарелку, остатки вина брызнули на скатерть. Все близ сидящие тут же обратили внимание, но первым спохватился папа, который, резко среагировав, поспешил подложить салфетку, дабы Микеле не испачкался сам. — Ох, милый, аккуратно! — Всё нормально… — испытывая неловкость из-за того, что получилась такая глупость, Микеле следом испытал раздражение, потому что на него обратили внимание, — задумался… Сандро молча наблюдал за тем, как Микеле отъезжает на стуле, собираясь встать. Он собирался сказать, что младшему бы не пить сегодня больше и вообще выйти подышать свежим воздухом, но Микеле, судя по всему, сам собирается это сделать. — Ты куда? Садись обратно, милый, слуга сейчас всё уберёт, — озабоченно вглядываясь в лицо своего младшего ребёнка, папа Микеле то и дело поглядывал за его спину, туда, откуда вот-вот должен был появиться подозванный слуга. — Мне надо сходить освежиться, я скоро вернусь, — кивнув, Микеле выдавил из себя улыбку, чувствуя, как брат по-прежнему смотрит на него, не только брат, — честно, — переведя взгляд с папы на отца, с отца на Сандро, а уж потом на Эмиля, он подвинулся, давая слуге пройти, после чего развернулся и пошёл прочь. Разговоры возвращались в своё русло, в зале снова стало шумно, только Сандро выглядел так, будто сам хотел встать и догнать младшего — непонятно только, зачем. Эмиль, наверное, тоже мог встать и догнать Микеле, чтобы узнать, в порядке ли он — несмотря на то, что отношения между ними были весьма специфическими — но родственники-то об этом не знали. Родня со стороны Эмиля увлекла того шутками о том, что Микеле просто слишком нервничает из-за разговоров о свадьбе. Желающим также пойти подышать неожиданно вызвался Кристоф, тем более, что ему позвонили. Позвонили с работы, что Сандро смог разглядеть с противоположной стороны, случайно взглянув на вынутый Кристофом телефон, так что он не мог подозревать Микеле в том, что это он звонит. Со вчерашнего дня Сандро был крайне озабочен тем, что ему не давало покоя, а именно, он прямо чувствовал, что Микеле захочет посвятить Кристофа в ситуацию. Сандро не хотел, чтобы младший исковеркал её, хотел бы сам объясниться с Кристофом, так как понимал неизбежность разговора. Кристоф поднялся и ушёл в противоположную от той стороны, куда ушёл Микеле. Сандро немного успокоился. Микеле прошёл через коридор, фактически сбегая прочь от преследующих его голосов. Слуги не попадались, потому что все они сбились вблизи обеденного зала. У Микеле была возможность скрыться незамеченным. Он мог бы уйти к себе в комнату, мог бы дойти до ванной комнаты, чтобы окунуть лицо в холодную воду, но он дошёл до гостиной, которая приходилась на край восточного крыла, оттуда шёл выход в сад. Микеле счёл это отличным местом, чтобы выбраться наружу, подышать. Он почувствовал себя лучше только тогда, когда остался один. Холодный воздух мигом остудил голову, возвращая ощущение реальности. Микеле всё ещё был немного пьян, но это не мешало ему думать. Он, толком не выйдя в сад, прислонился к стеклянным дверям, покрываясь мурашками. Мысли были такими же мурашками, только одолевали не физически, а морально. Микеле с головой накрыло понимание того, насколько чужим он ощущал себя среди тех, кто был ему родственником, кто только должен был стать таковым в будущем. Все эти люди чего-то хотели от него, чего-то ждали — благоразумия в первую очередь. Микеле сомневался, что когда-нибудь сможет оправдать десятую часть их ожиданий. Он сам себя порой удивлял непредсказуемостью и опрометчивостью — бросался грудью на шипы, как та самая птичка на терновник. Вот и сейчас, оказавшись в непростой ситуации, он думал только о том, как бы уйти от ответственности даже просто за собственные мысли, хотя обещал себе быть сильным. Он остро нуждался в поддержке, оказавшись один на один с целым миром, и этой поддержкой должен был быть Кристоф. Зарывшись пальцами в волосы, зажмурив глаза, стиснув зубы, Микеле соскользнул вниз, сел, ткнувшись носом в колени. Конечно, сколько можно себя обманывать? Вот и вся правда, которой давным-давно следовало взглянуть в глаза. Даже брату Микеле доверял не так, как доверял Кристофу, даже брат не давал столько ощущения тепла и заботы, как Кристоф… Сандро показал истинное лицо, когда подложил его, Микеле, под Эмиля, причём угрожая расправой последнему. Нужны ли ещё доказательства? Сейчас Сандро ведёт себя, как будущий Глава семьи, но не как брат, не как тот человек, которого Микеле любит и готов ровняться. Любит… а та ли эта искренняя любовь, которая была ещё лет пять назад? Разве это не переросло в навязчивую идею, одержимость, мысль, будто данный шаг единственно верный? Микеле поразился, с какой лёгкостью ответил себе: «нет». Выходит, всё это время он себя обманывал и уговаривал? Нет-нет-нет, конечно, нет… он любит брата, но эта любовь, не получая в ответ ничего, кроме отрицания, деградировала до уровня «во что бы то ни стало». Любовь, доведшая до отчаяния. Микеле, только когда начали коченеть пальцы, поднялся, вернулся в гостиную. Тепло подействовало мгновенно, вызвав напрашивающиеся на излияние слёзы. Микеле с усердием растёр щёки, приказывая себя отставить истерику. Его начало потряхивать. Судорожно сжимая-разжимая кулаки, он направился в обход по другому коридору туда, где можно было подняться на второй этаж. Он и не подозревал, что в это время, продолжающий общаться по телефону Кристоф, загуляв, шёл в ту же самую сторону, но с другого края. В результате, они неминуемо пересеклись, когда Микеле взбегал по лестнице, а Кристоф, прощаясь, вынырнул из-за угла, с удивлением уставившись на остановившегося парня. — Микки? Ты до сих пор не вернулся за стол, у тебя всё в порядке? — озабоченно интересуясь, Кристоф пригляделся, не без удивления отметив, что у Микеле блестят глаза, да и цвет лица в целом какой-то бледный. — Ох, лапуля, ты не перепил? Микеле, имеющий возможность наблюдать Кристофа в такой момент, застыл, чувствуя, как вспотели ладони. Может, он действительно перепил и теперь творит непонятно что, однако мыслит он вполне трезво. Сначала он хотел подняться к себе, чтобы пройти в личную ванную, там побыть какое-то время в поисках успокоительного в аптечке, да и было бы неплохо умыться. Кто ж знал, что сердце так зайдётся, что аж до боли, стоит увидеть Кристофа, как всегда такого бесконечно участливого и внимательного. Микеле, пользуясь тем, что сейчас они здесь одни, что поблизости нет никого из родителей, тем более брата, спустился на ступень ниже, протягивая к Кристофу руку. — Поднимись со мной. Кристоф, испугавшийся, что Микеле вправду может быть плохо, скорее поднялся, взял его сначала за руку, потом передумал, перехватил за талию, мягко утягивая за собой наверх. — Я видел, как много ты выпил вина сегодня, — удручённо вздыхая, Кристоф повёл не сопротивляющегося, наоборот, ближе прижавшегося к нему Микеле, — не тошнит? Микеле, слишком остро после всего случившегося реагировавший на близость именно этого человека, то и дело прикрывал глаза, переводил дыхание и терпеливо отсчитывал секунды, когда стены родной комнаты смогут спрятать их от окружающего мира. Ему хотелось поторопиться, чтобы не появилось лишних мыслей, поэтому, покачав головой на прозвучавший вопрос, он пошёл быстрее, заставив ускориться и Кристофа. Кристоф ничего не сказал, только ещё раз вздохнул, бережно приобнимая Микеле, боясь сделать неосторожным движением только хуже — он думал, что тому плохо физически. Микеле же еле дождался, когда они дойдут до двери, стоило этому случится, как всем своим видом он показал, что ему хорошо и даже лихо — он буквально затащил ничего не понимающего Кристофа за собой, хлопнув дверью. Ещё больше непонимания немым вопросом застыло на лице Кристофа, когда Микеле, вытянув его на середину комнаты, встал напротив, схватив за запястье, сжав так сильно, будто боялся, что тот сбежит. — А теперь выслушай меня… — собравшись с силами, Микеле нахмурился, заставляя себя смотреть прямо Кристофу в глаза. Он чувствовал, что должен расставить точки над «и» прямо сейчас, словно другой возможности не будет. — Прелесть моя, что случилось? — испытывая крайнее беспокойство, Кристоф напрягся, внимательно следя за движениями Микеле и мимикой его лица. — После того, как ты улетел, там, в Москве, Сандро… — запинка вышла случайно из-за вмиг пересохшего горла, но Микеле упрямо продолжил, — в общем, он силой заставил меня лечь под Эмиля, угрожая этому идиоту пистолетом, — шумно втянув носом воздухом, стараясь говорить быстро, Микеле на секунду всё же отвёл взгляд, в следующий миг он увидел ошарашенное лицо Кристофа, — он накормил Эмиля каким-то наркотиками, иначе тот бы ничего сам не сделал. Условие стояло так, что теперь Эмилю некуда деваться, а мои капризы никто не станет слушать. Крис, он всё это время сидел рядом и смотрел… — всё-таки сбившись, чуть не подавившись воздухом, Микеле перевёл дыхание, зажмурился, но поскольку сразу не услышал ответа, подумал, что Кристоф его либо не расслышал, либо не понял, поэтому… Однако, Кристоф всё прекрасно услышал и понял. Теперь уже Микеле вздрогнул, так как его перехватили за руку, за обе руки, дёрнули на себя, нависли сверху, в дрожащем нетерпении заглядывая в глаза, будто бы выискивая в них ложь. — Сандро подложил тебя под Эмиля? — спрашивая шепотом, потому что голос сел, Кристоф за эти несколько мгновений пытался уложить в голове всё, принять и переварить, но… ему это далось с трудом, так как сказанное Микеле настолько шокировало, настолько не поддавалось логике, что собраться с мыслями быстро не получалось. — И Эмиль тебя… прелесть моя, он тебя изнасиловал?.. — Микеле ощутил боль в руках, так как Кристоф сжал их, не контролируя силы. Однако, он даже не пискнул, лишь вздрогнул, потому что их лица были слишком близко, потому что всё это походило на луч света в страшном кошмаре, когда вмиг страх рассеивается, ты перестаёшь бояться, ты просто вдруг чувствуешь себя в руках чего-то, что тебя защитит, и не реагируешь уже ни на что, просто хватаешься за этот свет. За короткий промежуток времени Микеле испытал столько эмоций, что когда в следующий раз собрался открыть рот, чтобы сказать это простое: «да», у него потекли слёзы. Руки Кристофа тут же разжались, выпуская запястья, но забирая Микеле всего к себе, чтобы прижать и спрятать. Микеле и сам был не против вцепиться в чужую рубашку, зарыться носом и всхлипнуть, силой давя рыдания. В конце концов, он же не планировал плакать, просто так само получилось. — Микки, солнце моё, как же так получилось… — представляя себе, что пришлось пережить его мальчику, прикрывая глаза от испытываемой боли, Кристоф лихорадочно гладил Микеле по спине, глядя в никуда поверх его макушки, поджимая губы от взявшей за горло обиды и досады. Он не был конфликтным человеком, но сейчас он чувствовал такую злость на Сандро, что хотел немедленно пойти к нему и разобраться — даже если на глазах у всех. — Я пытался уберечь тебя от него, душа моя, я же столько с ним разговаривал, почему он не услышал? Прости меня, прости, я не должен был уезжать, не должен был бросать тебя… Микеле, шмыгая носом, не желая отстраняться, но вынужденно делая это, в следующий момент переместил руки со спины Кристофа на локти, а потом вообще на плечи положил, привлекая внимание, чтобы тот посмотрел ему в глаза: — Крис, я не хочу замуж за Эмиля, меня от него тошнит! — сам не понял, как сорвался на крик, но говорить тихо не было сил. — Брат насильно выдаст меня, он так зол, почти со мной не разговаривает! Я любил его всё это время, но видишь, зря! Родители слушать не станут, Сандро больше никогда не встанет на мою сторону, а ты… Крис — ты единственный, кто всегда относился ко мне со всей своей добротой и… и любовью… я тоже люблю тебя Крис, клянусь, мне не нужен никакой другой мужчина! Женись на мне! От того, с каким грохотом закрылась дверь, открытие которой оба, находящихся в комнате, пропустили, эти же оба вздрогнули, резко обернувшись. Микеле будто и не удивился, увидев Сандро, только порывисто стёр слёзы, даже не подумав оттолкнуть Кристофа или отстраниться самому. Кристоф же выглядел крайне растеряно, он лишь мимолётом взглянул на Сандро, удивился, что тот тут делает, а потом вернул взгляд Микеле. — Дорогой, прости, что ты сейчас сказал?.. — лицо Кристофа скорее походило на испуганное. — Да, Микеле, повтори, — слова Сандро прозвучали жёстко и холодно, отлетев эхом от стен, настигнув Микеле в самом его беззащитном состоянии, заставив снова повернуться лицом к брату. Полным именем Сандро звал младшего только, если был очень зол на него. — Ты слышал… — вместо полноценного ответа выдал Микеле то ли утверждая, то ли спрашивая, непонятно к кому обращаясь. Он буквально чувствовал, как брат ненавидит его, из-за чего его самого начало трясти, что означало подступившую к горлу истерику. — А я хочу, чтобы ты повторил! — повысив голос, Сандро сделал несколько шагов в сторону Микеле, сжимая руки в кулаках, однако остановился, когда Кристоф, повинуясь вполне естественному желанию защитить, встал между ним и Микеле. — Не препятствуй мне, Крис, иначе я решу, что его слова — не способ вывести меня из себя, а спланированный вами обоими поступок! Отойди! — Держи себя в руках, дорогой мой друг, не кричи так! — возмутился Кристоф, даже не думая отходить. — Я не позволю тебе его ударить! — Ударить?! За такие шутки ударить — слишком мягкая мера! Ты знаешь его также хорошо, как и я! Он рассказал тебе о том, что произошло в Москве? Прекрасно. Я не удивлюсь, если ты станешь его оправдывать и защищать! Мне надоело, что мой брат шантажом вынуждает тебя и меня делать так, как ему хочется! Разве я не прав, Крис? Прекрасно знаешь, что прав! Давно пора было пресечь его капризы! Микеле знает, в какой семье родился, знает, что наши законы надо уважать и почитать! Я устал с ним бороться, я честно пытался любить его как брат, но благие намерения обернулись мне же боком! Видит Бог, я сделал всё, что смог! Он вынудил меня подложить его под Эмиля, иначе бы он угробил и себя, и меня! Хватит считать его жертвой, Крис! Он заигрался! — по тому, как прорвало Сандро на эмоции, не один Микеле уже не мог сдерживать их в себе. Он кричал, взмахивая руками, но не пытался больше подойти — выдерживал дистанцию, бросая полные отчаяния взгляды на Кристофа, на младшего. В отличие от Микеле, ему хватало сил не плакать. Свои слёзы он выплакал там, в той комнате, когда осознал, что сделал, когда собственными глазами видел… тогда он проявил слабость и поклялся с тех пор, во что бы то ни стало не поддаваться чувствам, похоронить внутри себя. Он насильно убедил себя, что подстроенное «изнасилование» было едино правильным решением, что всё это, пусть такими способами, но… чтобы защитить их обоих перед отцом, чтобы глупенький маленький брат пусть ненавидел, но жил спокойно. Что ещё он мог сделать, если по-хорошему Микеле не понимал?! Сандро не отрицал, что поступил, как последняя сволочь, но он готов был с этим жить. Однако, что-то всё равно его не отпускало, ощущение, будто история не кончилась, видимо, не зря — он, как знал, что что-то произойдёт, что надо найти Микеле, что не зря он исчез одновременно с Кристофом и долго не возвращался к столу. — То что я услышал сейчас, это… это была последняя капля! Мне остаётся только признать своё полное бессилие и пойти к отцу — другого выхода нет! Впрочем, для Микеле это тоже было последней каплей. Их с братом отношения после случившегося были натянутыми, вопрос времени — сколько бы это ещё продолжалось. Как плохо, что они оба выросли принципиальными и упёртыми. Но в словах о том, что Сандро пойдёт и расскажет отцу, Микеле вдруг увидел заключение их истории. Вот и всё. И осознание этого принесло ему лёгкость, будто так и надо. Отец не будет разводить церемонии, он накажет их обоих. Микеле знал, что виноват, даже с радостью бы принял наказание, за исключением одного «но» — накажет он себя сам. В подтверждение этого, едва дослушав брата, он рванул в сторону прочь от Кристофа, воспользовавшись тем, что тот стоит к нему спиной, что не может схватить и удержать, в два шага приблизился к прикроватной тумбочке, рывком выдернул верхний ящик, схватил пистолет и приставил снизу к подбородку, запрокинув голову. — Нет нужды идти к отцу, я справлюсь сам, — усмешка как-то по-особенному жутко смотрелась на покрывшемся красными пятнами после слёз лице. У Микеле даже рука не дрожала, а палец он уверенно положил на курок, — я выстрелю. Поздно спохватившийся, Кристоф, когда обернулся, тут же за сердце схватился, растерявшись ещё больше, застыв. Он не сделал шагов к Микеле только потому, что его парализовало. Происходящее походило на трагикомедию, которая могла закончиться вполне логично, если немедленно не привести Микеле в чувства. — Микки… Микки, я прошу тебя положить пистолет… — прошептав, Кристоф убрал руку от сердца, обе руки разведя в стороны в примирительном жесте, — малыш, пожалуйста, не делай глупостей… это чересчур, всё можно решить… я… — Не подходи ко мне Крис, богом клянусь, что пристрелю себя… — судорожно выдыхая, поджимая губы, Микеле так сильно вцепился в пистолет, что мог выстрелить чисто случайно. — Дорогой, ты не дослушал, — стараясь говорить спокойно, хотя голос дрожал, Кристоф сглотнул ставший в горле ком, даже не пытаясь делать резких движений, — я женюсь на тебе. Ты мой самый драгоценный мальчик, я всегда любил тебя. Думаю, твой отец не будет против, в конце концов, он знает меня, как ответственного и перспективного человека… Со стороны Сандро стояла такая удручающе-мертвенная тишина, что и Кристоф, и Микеле вынужденно перевели взгляд на него. Сандро не был похож на человека, который минутой ранее выдал полную злости и отчаяния тираду, он как будто… поблек. Он стоял застывшей мраморной статуей, не сводя взгляда, смотрел на Микеле и, кажется, даже не дышал. Он даже не обратил внимания на слова Кристофа. Сандро выглядел так, будто за секунду в нём оборвалась жизнь, будто Микеле, угрожая убить себя, убил его. — Сандро, друг, только ты не хватайся за пистолет, я прошу тебя… — вздыхая, отчаянно попросил Кристоф, побоявшись подойти и к нему. Он также то и дело бросал короткие взгляды на Микеле, проверяя, в порядке ли тот. Слова Кристофа будто оживили Сандро, но это лишь показалось — с абсолютно бесстрастным лицом он отвернулся, постоял несколько секунд, после чего направился к двери. Он уже не видел этого, но Микеле, всё это время сверливший взглядом ему спину, убрал палец с курка, глотая судорожный вздох, ибо глаза вновь защипало. Сандро остановился, только для того, чтобы не глядя бросить: — У меня только одна просьба, Крис — после свадьбы увези Микеле отсюда. Дверь хлопнула. С этим хлопком остановилось сердце Микеле. На секунду. Чтобы потом зайтись в стуке боли. В тот момент Микеле как никогда отчётливо понимал, что это были последние слова, которые он когда-либо услышит от брата. Он действительно убил Сандро… пусть не буквально, не своим решением, ни даже истериками, а тем, что собирался выстрелить. Собирался всерьёз — и брат это почувствовал. И лёгкость сменилась грузом неподъёмной тяжести, и рука опустилась, выронив пистолет. Микеле зажал рукой рот в беззвучных рыданиях, закрыл глаза, чуть не упал в окутавшем бессилии, но его уже поддерживали и обнимали, прижимали к себе и успокаивали. Микеле чувствовал себя отвратительно. Сандро не хотел его больше видеть. Он не простит его никогда.