IV. То, что останется только во сне
12 ноября 2017 г., 21:20
Ты знаешь все. Ты можешь все предсказать. Так давай же! Я попрошу: выполни, что я хочу. Ты знаешь ведь все. Ты должен хоть что-то знать! Ты скажи мне хоть что-то, я ради тебя помолчу...
Не все сны, которые предсказывал Гораций, являлись пророческими. Зачастую, это был просто его полет фантазии, и ничего большего. Только маленький мир выдумок и одежды. Но иногда, пока он мирно, тихо, сладко спал, к нему могли приходить вещие сны, которые являлись отнюдь не яркими и радужными, какие мы бы хотели видеть на протяжении всей жизни. Сомнассону иногда снятся такие сны, которые больше походят на кошмар, чем на будущее, которое может наступить в ближайшие несколько недель, а то — и дней. Впрочем, когда ему снились кошмары, Гораций точно знал, что нужно было делать. Комната мисс Перегрин всегда тепло встречала прорицателя. Он был одним из тех детей, кто строго соблюдал каждое правило Алмы и никогда бы не посмел его нарушить. За это его часто задирал Енох — все-таки, зазнайки остаются зазнайками, которых иногда стоит ставить на место, чтобы они нечаянно не зазвездились. Аброхолос же не понимала такой политики О'Коннора по отношению к Горацию. Может быть, она даже никогда этого не поймет, так как Оливия была одной из самых миролюбивых созданий в этом доме, которая не любила ссоры и распри, часто происходящие между молодыми людьми. Ей это было неприятно и даже противно, что только услышав, как они начинают пререкаться друг с другом, она уже спешила поскорее выйти во двор или же сбежать от всего подальше в свою комнатку на третьем этаже (хотя, это ее не спасало). «Если тебе когда-нибудь приснится кошмар, ты должен будешь обязательно придти ко мне в комнату», - такое наставление в первый же день, после появления Сомнассона в детском доме, дала мисс Перегрин, в надежде заранее знать о тех несчастиях, которые должны будут случиться в скором времени. Она надеялась, что хотя бы так она обережет своих воспитанников от любой надвигающейся угрозы. Гораций, по правде, не всегда видел то, что будет в скором времени. Например, о побеге из петли Виктора он ничего не увидел. Но все же, кое-что о том, что будет происходить в течении нескольких недель, он узнал из своего последнего сна. О чем узнали и все воспитанники детского дома, разумеется все, кроме Оливии Аброхолос Элефанты, которая в силу своей депрессии перестала выходить из собственной комнатки на протяжении пяти лет. Впрочем, ей это было знать не обязательно. Ведь если хорошо подумать, то можно будет придти к такому выводу, что никому никогда не стоит знать то, что произойдет с тобой в ближайшем будущем, иначе все может пойти наперекосяк. И именно поэтому все дети, проживающие под «крылом» Алмы, после окончания киносеанса, условились, что не станут рассказывать Оливии о том, что приснилось прошлой ночью Горацию.***
Да, малышка Клэр в чем-то была права, рассказывая Оливии о том, что она шла по чудесному зеленому саду и выглядела так, словно она — очередной прекрасный цветок, выращенный Фионой в саду. Но она умолчала о многом. Хотя, ее не за что винить. Она в последнее время, - как правильно подметил Енох, - все забывает (даже как-то раз забыла, куда положила свою любимую ленту, которой подвязывала свои золотые волосы). Оливия в тот самый день, впервые за последние года со смерти старшего Брантли, вышла из своей комнаты. Элефанта, для этакого «элемента неожиданности», спустилась на кухню только к середине завтрака и мило улыбнулась (когда этот момент был показан на большом экране, то восторг детей можно было бы услышать даже с улицы. Радовались все — от молчаливых, пугающих близнецов до самой мисс Перегрин, что во время просмотра фильма стояла в дверном проеме и курила свою старую, потертую временем трубку. Только Енох не отбросил куда подальше свой угрюмый вид и дурной характер. Он, даже не улыбнувшись, не подав хоть какой-нибудь эмоции другим, просто сделал очередной глоток холодного чая. Да, в глубине души он был все же рад, что у них вновь появится горячий чай. Правда, рад он был только этому), сделав приветствующий других жест кистью, все также заточенной под перчатками. Аброхолос надела их вновь, - это уже радовало воспитанников. Она попросила прощения, что пришла так поздно и, не став даже просить о завтраке, принялась греть чайник, предварительно сняв перчатки. Можно было бы даже подумать, что она так «заглаживает» свою вину перед всеми, что они на протяжении многих лет не пили горячий чай. Оливия разлила горячую воду по чашкам с холодной заваркой и аккуратно присела на свое собственное, давно пустующее местечко на углу стола. Дети же, которые в тот момент наблюдали такую, казалось, повседневную, бытовую картину, просто рызрывались от восторга и радости, что Оливия вновь вернется к ним. Они стали вспоминать черты ее худого, бледного лица, невыносимо яркие зеленые глаза и тоненькие, словно спички, ножки и ручки. Когда настал тот момент, какой описывала в своем коротком, но таком приятном сердцу пиротехника рассказе, малышка Клэр Денсмор, Хью почти что выпустил из своего желудка всех звонко жужжащих пчел. Аброхолос, в прямом смысле этого слова, расцветала на глазах у всех. Излишняя худоба, что пришла к ней из-за недоедания и депрессии, постепенно исчезала, показав всем ту Оливию, которую все знали раньше, ту Оливию, которая была жива как снаружи, так и внутри. Это было... приятно? Да, именно то слово. Всем, кто так переживал за нее, было приятно видеть ее вновь такой, какой они ее запомнили. В одном из последних «кадров» сна Горация, была показана весьма интересная сцена, с участием несравненной рыжеволосой укротительницей огня. Девушка шла по коридору третьего этажа и остановилась около комнаты Виктора (в тот момент дети, как будто на самом остром пике сюжета, дружно удивленно вздохнули, а Бронвин еще и непонимающе опустила брови). Она была, на удивление, открыта. «Не ходи туда, Оливия...» - шептал Миллард, дрожащими пальцами теребя рукав своего коричневого пиджачка. Мисс Перегрин выпрямилась во весь рост и потушила свою трубку: почему дверь, которая должна быть всегда запертой, открыта? Пиротехник слегка отворила дверь, оставив небольшую щель такого размера, чтобы можно было ей пролезть. Любопытство взяло над ней верх, да и тем более — ей так хотелось вновь увидеть комнату Виктора, где она часто сидела и изливала свою душу старшему Брантли. Ей захотелось вновь увидеть его кровать, комод, зеркало... все-все, что принадлежало раньше Виктору. На коленях, перед кроватью мертвеца, стоял некромант и, облокотившись о постель, что-то нашептывал себе под нос, словно разговаривая сам с собой, как какой-нибудь шизофреник или кто-то из «таких» сумасшедших (хотя, если самим посудить, все они немного «сумасшедшие». Да и мы, в целом, точно такие же). Но, подойдя поближе к О'Коннору, она увидела, что парень разговаривает с трупом силача, а на полу валяются пустые банки из-под сердец, которые он использовал, чтобы ненадолго оживить паренька. - Что ты делаешь?! - воскликнула Оливия, схватившись своими тоненькими пальчиками за собственные рыжие пряди волос, свисающие с ее висков. Она хотела подергать себя, чтобы проснуться, но это был отнюдь не сон. - Ты оскверняешь труп, Енох! - «Я оскверняю труп»? - встал с коленей кукольник и отряхнул свои черные брюки, - Разве это можно назвать осквернением чьих-то тел? - он стоял почти что на голову выше Элефанты, и именно из-за своего довольно высокого роста он заставлял девушку съежится и слегка прикрыть глаза. Она осталась все той же Оливией Элефантой, которую он знал раньше. Она осталась все той же его привычкой, от которой он уже постепенно начал отвыкать. - Я с ним просто-напросто разговариваю, Оливия. Тут нет ничего такого. - Напротив, есть! - сложила свои руки на груди девушка, грустно взглянув на мертвого Виктора. Она не видела его уже целых пять лет, - Енох, ты знаешь! Мертвым — место среди мертвых! Не трогай Виктора, прошу! - взглянула в его холодные, карие глаза рыжая. - То есть, я должен быть уже мертв? - усмехнулся Енох, сложив уже свои руки на своей груди, как и Оливия, превратившись в высокую, холодную, неприступную крепость. - Это не смешно, Енох! - одернула свои руки вниз Аброхолос, твердо топнув ножкой об пол. - А что делать, если я мертв внутри? - с дьявольской противной насмешкой задал риторический вопрос О'Коннор. Он издевался над ней, - Ты, кстати, перестань быть «грозной леди», Оливия, - парень поймал на себе недопонимающий взгляд пиротехника. - Тебе это вовсе не идет. - Что же мне тогда идет, Енох? - настаивала на разъяснениях Аброхолос, остановив жестом руки собирающего банки некроманта. Парень поднял с пола коробку с весело звенящими, едко пахнущими формалином банками и наклонился к Оливии, процедив сквозь зубы: - Тебе шло сидеть в своей комнатенке, помалкивать, углубясь в депрессию и печаль, и не доставать своими глупыми расспросами меня, - Оливия прикусила одну губу, чтобы остановить свой нарастающий гнев, но это выходило весьма плохо: ее лицо раскраснелось, как тогда, когда у нее поднялась температура и она долго лежала в своей постели и не могла даже просто встать, - Кстати, почему бы тебе не вернуться туда? Думаю, тебе там даже самое место, Оли-ви-я, - ему было приятно наблюдать, как девушка постепенно закипала, и как на ее глазах выступали слезы. Аброхолос сняла перчатку и, под негодующий взгляд Еноха, схватила его за запястье, тем самым оставив на нем яркий, пульсирующий, розоватого цвета ожог. Парень вскрикнул и выронил из рук коробку с пустыми банками. Послышался треск стекла. Под этот звук девушка, надев свою перчатку, выбежала из комнаты Виктора Брантли, оставив в ней Еноха, который провожал девушку только взглядом, полным презрения, ненависти с неким оттенком тоски. Он слышал, как громко хлопнула дверь в ее комнате.***
- Что же, дети, - начала Алма, оглядев всех присутствующих за столом. Некоторые неохотно повернули голову, чтобы выслушать Птицу, а некоторые и вообще — только сидели да ковыряли вилками жидкую яичницу, - надеюсь, что сегодняшний день принесет нам намного меньше хлопот, чем вчерашний, так ка... Но ее больше никто не слушал. Даже те, кто равнодушно пытался запихнуть в себя завтрак, удивленно взглянули на дверной проем. - Извините, что я проспала завтрак, мисс Перегрин, - держась ладонью в темно-коричневой резиновой перчатке за дверной косяк, Оливия, улыбаясь, попросила прощения у мисс Перегрин. - Могу ли я нагреть чайник?
