улыбнись,

чонгуку страшно. страшно до безумия. до воспалившихся красных глаз, до сухих обкусанных в кровь губ, до бешеного сердцебиения, грозящегося проломить ребра. до сжатых кулаков с побелевшими костяшками тонких пальцев. его тэхен, его маленький мальчик, личное солнце, ласковый котенок, его смысл жизни сейчас лежит на операционном столе, и отчаянно борется за жизнь, вступив в неравную схватку с костлявой.   смертельный диагноз, заставляющий таять свет и жизнерадостность тэ на глазах, и призрачный шанс на спасение, кажущийся панацеей. тэхен долго упирался, не соглашаясь на опасное хирургическое вмешательство, понимая, что вероятность выжить составляет меньше двадцати жалких процентов. он плакал, шепча в пустоту просьбы о времени здесь, и стирал слезы гука, молящегося о том же. он никак не хотел соглашаться, до дрожи боясь ложиться под нож, цеплялся за жизнь, пока не понял, что в любом случае скоро уйдет. его согласие пробудило в чонгуке давно погасшую надежду, позволило хрупкому чувству вновь загореться в чоновской груди.   тэхен не прощался, но и не обещал вернуться, горько целуя в губы, смешивая общую печаль с влажной солью, стекающей по впалым щекам. чонгук как никогда не хотел отпускать, оглаживая тонкие плечики, спрятанные под большой больничной рубашкой, и не дал признаться в любви, закрыв рот шершавой ладонью. потом. у них еще будет время.   чонгук следит за минутной стрелкой дорогих наручных часов, иногда забывая дышать. липкое чувство вцепилось в сильную шею мертвой хваткой, не отпуская ни на секунду. уставший хирург выходит тихо, сгорбив широкие плечи. его лицо не скрыто маской, черные глаза не светятся радостью удачно завершенной операции. он склоняет голову, складывая руки в замок. и чонгук понимает. у них никогда больше не будет времени, потому что его мальчик больше никогда не откроет глаза.   а рука на шее совсем скоро станет петлей.