улыбнись,

гладкие белые стены и щиплющие нос запахи кварца и антисептиков. такие же белые простыни и неприятный холод, заставляющий мурашек на спине размножаться со скоростью света. окно открыто настежь, потому что медсестра посчитала, что свежий воздух никогда не бывает лишним. тэхен лежит, надув губы, и смотрит на чонгука с укором, пытаясь прожечь в своем парне дыру. гук игнорирует напускную обиду, продолжая отчитывать шепотом упавшего в обморок тэ за несамостоятельность и нежелание говорить кому-либо о своем состоянии, и крепко сжимает чужую руку, переплетая пальцы. чон на самом деле жутко переживает, все еще не отойдя от испуга, и винит себя, ведь не заметил нездоровую бледность и заторможенность обычно игривого парня. он совершенно не помнит тех минут, что тэ был в отключке, будто и сам вырубился посреди танцевального зала, но зато в голове отчетливо засели почти неслышное дыхание и серые искусанные губы, когда ким уже пришел в себя от щедрого напора воды из бутылки. поездка в больницу не могла ждать, хотя тэхен и отпирался до последнего, обещая, что такое больше не повторится, пока хены на него не наехали, грозясь укладывать спать обычно сидящего до последнего парня самым первым. врач успокоил уже широко улыбающегося кима, объясняя обморок переутомлением, назначил витамины для укрепления общего состояния и капельницу, которых тэ боится до дрожи. сейчас, лежа в процедурном кабинете, тэхен ненавидит весь мир, хмуро поглядывая на гука, и часто дышит, понимая, что сейчас будет больно. полная женщина входит из соседней комнатушки, громко гремя колесиками штатива, и чонгуку приходится отпустить его руку, отходя в сторону. тэ жалостливо смотрит на своего парня, нервно облизывающего губы, и почти плачет, пока безжалостная медсестра протирает сгиб локтя спиртом. сжатый кулак и иголка уже внутри позволяет лекарству беспрепятственно распространяться по венам. тучная женщина уходит, отрегулировав скорость, и тэхен плаксиво хнычет, обнимая наклонившегося к нему гука свободной рукой. он чувствует неприятное пощипывание в руке и висящее в воздухе чоновское волнение, понимая, что теперь он будет делать все что угодно, лишь бы больше никогда не доводить себя до такого состояния.