Ab altero expectes, alteri quod feceris

Слышно как где-то капает вода, звук отражается в помещении призрачным эхом. Или же это его кровь, капля за каплей падает на каменные плиты? Не важно. Ничего уже не имеет значения, кроме того, что хочется, чтобы все поскорее закончилось, так как исход все равно только один. — Боишься? — Чудовище по-своему истолковывает его покорность, и тихий смех пронзает до костей. В любое другое время Клаус был бы счастлив, слышать беззаботный смех брата. В любое другое, но только не сейчас. Сейчас за его спиной стоит кто угодно, но только не его старший брат, на которого он всегда мог безоговорочно положиться. Элайджа мог предать и ранить, но он никогда, по-настоящему, не желал Клаусу зла, и жаль, что ему пришлось оказаться в настолько сложной и безвыходной ситуации, чтобы, наконец, это понять. Он бы с удовольствием ответил, что ему нечего бояться, и, что все смертны, или, что ему просто плевать, но от него не ждали ответа, лишив возможности его дать. Вопрос был риторическим. Просто для того, чтобы поиздеваться над беспомощностью жертвы. На самом деле, он до безумия боится пыток, которые для него уготовлены, но показывать этого нельзя. Все что угодно, но только нельзя показать, насколько он слаб, и насколько его пугает неизвестность. Нельзя сдаваться хотя бы до тех пор, пока это не перестанет быть возможным. Он все еще надеется на чудо, что в один момент его брат возьмет верх над демоном и вырвется на свободу, но, с каждой секундой, эта надежда становится все более призрачной. — Ты не хочешь умирать, и все еще на что-то надеешься. — В голосе Элайджи звучит что-то похожее на сочувствие, но это всего лишь обман. — Знаешь, всегда есть возможность заставить желать смерти, и ни важно, что ты считаешь себя бессмертным. Убить можно любого. Нужно лишь знать, чем и куда ударить. Первый удар без предупреждения рассекает воздух тихим свистом, и Клаус чувствует, как его кожу рассекает кончик хлыста. Удивительно, но из всего возможного арсенала Элайджа выбрал именно то, что могло нанести рану не только телу, но и душе. В памяти отчетливо всплывают давно забытые дни, о которых Клаус предпочел бы не вспоминать. В голове мутнеет от боли и прилива ярости. Как будто он все еще мальчишка, и Майкл решил преподать ему очередной урок — выбить из него зверя, а Элайджа, как и тогда, стоит и ничего не делает. Будто это не его брат, которого их отец жестоко хлещет хлыстом. Второй удар ложится ровно рядом с первым. Чужое дыхание слышно над самым ухом, и он чувствует, как к нему прижимается тело палача. Всего лишь несколько секунд, ладони оглаживают его грудь, больно задевая соски, а в следующий миг иллюзия ласки исчезает, оставляя за собой ощущение пустоты, и очередной удар ложится поперек предыдущих двух. Кровь струится из открытых ран, и Клаус кричит в надежде, что отключится от боли быстрее, чем из него вытечет большая часть крови, и он ослабнет настолько, что ему станет попросту все равно. К счастью, его крик не слышен. Кляп его заглушает, и остается только почувствовать отвратительную самому себе благодарность к насильнику, за то, что он не дает ему услышать собственного крика, который стал бы для Клауса большим унижением, чем все происходящее вместе взятое. Впрочем, он все равно слышит свой крик, и в то же самое время, помнит другой, который звучал здесь сотню лет назад, и память о котором, кажется, навечно сохранилась в этих стенах. «Давай уже скорее покончим с этим…» мысль, ворвавшаяся в голову Клауса, лишь на первый миг кажется пугающей. Он отлично знает, чем дело должно закончиться и готов к этому. На сей раз не стоит надеяться на то, что внезапно кто-то придет на помощь, и остановит чудовище. Те, кто могли бы это сделать, сейчас далеко, и у них нет причин искать его. Остается только смириться с судьбой, и принять её, как полагается Майклсону — получив как можно больше удовольствия, и Клаус перестает сопротивляться как физически, так и мысленно. Возможно, он дурак. Возможно, такой же, как и большинство тех, кто без ропота принимают правила игры. Он устал сопротивляться неизбежному, и когда сзади раздается шорох одежды, а затем тело пронзает невыносимая боль, он уже готов к ней, и мысленно просит только о том чтобы его боль стала облегчением для того, кому он её причинил сотню лет назад. *** — Ты уверена, что нам сюда? — Коул поджал губы, оглядывая покрытые мхом стены. — Не хочу показаться назойливым, но ты должна понимать, что в нашем случае, любая ошибка может оказаться критической. — Как будто, ты действительно переживаешь за Клауса. — Давина недовольно фыркнула, и остановилась растерянно осматриваясь. — Извини. Кажется, ты был прав. Я уже не уверена, что мы идем правильной дорогой. — Тебе не стоит сомневаться в Майклсонах, когда речь заходит о семье. — Коул машинально отозвался на колкость ведьмы, и вздохнул. Вся эта затея с магическим поиском ему не нравилась с самого начала. Будучи отрезанной от клана ведьм, Давина резко теряла свои силы, и мощь, полученная ею, могла иссякнуть в любой момент. Похоже, что именно это и происходило, и он чувствовал собственную вину в том, что не мог защитить ведьму. — В ком мне стоит сомневаться, а в ком нет, я буду решать сама. — Резко отозвалась Давина, и вздохнула. — У тебя есть идеи, как продолжить поиск? — Если не искать в ближайшем баре, то нет. — Коул мотнул головой. — Впрочем, думаю, что нам не придется прибегать к настолько радикальным методам. — Он сделал несколько шагов вперед, и свернул за угол, после чего Давина услышала, как Коул удивленно присвистнул, и, выглянув из-за угла, поманил ведьму к себе. — Кажется, я знаю, куда нам дальше, хотя думаю, что тебе лучше остаться здесь и, если я не вернусь через полчаса, связаться с остальными. — Что случилось? — Давина встрепыхнулась. — Ты что-то понял? Я не оставлю тебя… — Кто бы сомневался! — Коул вздохнул. — А еще удивляешься, почему я не могу просто бросить Клауса. — Это не одно и то же. — Давина сделала несколько шагов в сторону Коула, и уже через пару секунд оказалась напротив каменной, и извилистой лестницы ведущей в глубину подземелья. — Ты знаешь, куда она ведет? — Ведьма вопросительно взглянула на вампира. — Лучше бы я не знал. — Коул поморщился. В памяти всплыли обрывки давно минувших дней, когда он точно так же стоял на верхней ступеньке лестницы, и не знал, что его ждет внизу. Найдут они Элайджу живым, или же уже нельзя будет что-либо исправить. Вот только тогда он был не один. Рядом стояли сестра с братом, а за спиной чувствовалась вся мощь ведьм собранных Беннет. Сейчас же, он мог сказать, что остался один. Давина была не в счет. Если бы он только мог, то отправил бы ведьму куда-нибудь в безопасное место, но Давина бы не согласилась. Однажды вернув того, кто был ей дорог, она уже никогда его не отпустит, зная, что может снова потерять. — Пойдем отсюда. — Решение далось с трудом, но казалось единственным правильным. Притвориться, что они ничего не знают, и никого не нашли. Возможно, это было малодушно, но оставляло хоть какую-то иллюзию того, что все еще можно исправить. — Что? — Во взгляде Давины скользнуло легкое изумление, сменившееся на презрение. — Ты струсил, или же тебе неожиданно стала безразлична судьба твоих братьев? — Они мне не безразличны. — Коул замялся. — Я боюсь, что могу потерять, кого-то ставшего для меня дороже моей семьи. — Ты трус. — Давина покачала головой. — И если ты сейчас же не спустишься туда, то я пойду одна, и ты меня потеряешь в любом случае. — Я могу приказать тебе остаться здесь. — В голосе Кола прозвучало сомнение, как будто он не был уверен в собственных силах. — И чего ты этим добьешься? — Резонно поинтересовалась ведьма, и вздохнула. — Пойми! Меня, так же как и тебя не прельщает мысль о том, чтобы отправиться в самое пекло, но если мы не сделаем этого сейчас, то потом будем корить себя за то, что не воспользовались, возможно, единственной возможностью, хоть что-то изменить. Вырвавшись на свободу, демон сотворит ад на земле, и мы сгорим в нем, вне зависимости от того, попытаемся ли мы остановить его сейчас, либо пустим все на самотек. — Ненавижу, когда женщины оказываются правы. — Коул отвел взгляд, и посмотрел в темноту скрывающую конец лестницы. — Как бы я хотел, чтобы у меня сейчас была хотя бы бейсбольная бита… — Что? — Давина слегка ошеломленно уставилась на Майклсона. — Ты вообще, о чем сейчас? — Да так… — Коул улыбнулся уголками губ, и покачал головой. — Не бери в голову. Это так, можно сказать, семейный черный юмор… Он кивнул ведьме на лестницу. — Желаешь пойти первой, или же уступишь мне эту привилегию? — Вот еще… — Ведьма дернула плечом. — Если там магическая защита, то я её почувствую раньше, чем ты в нее угодишь… *** Остановиться. Единственное желание - взять себя в руки и заставить остановиться, но, вместо этого, он может только беспомощно наблюдать за происходящим, и не иметь не единой возможности вмешаться. Все силы он потратил на то чтобы не дать демону уничтожить сестру, и у него больше нет шансов. Остается лишь наблюдать за тем, как его сильный брат становится сломанной куклой, подчиняясь чужой похоти и власти. Если бы только он был смелее, и пришел к Клаусу, когда это еще было возможно, то вместе они, как и раньше, нашли бы выход, но проклятая гордость не дала такой возможности. Ты имеешь власть над тем, кто тебя боится, и его младший брат этой властью обладал. Элайджа мог сколько угодно говорить себе, что скрывал правду от брата лишь для его собственного блага, но на деле все обстояло как раз наоборот. Это ему — Элайдже было необходимо, чтобы Клаус ничего не помнил, потому, что боялся его реакции. Клаус всегда был непредсказуем, но его любовь к семье была видна даже в моменты ярости. Элайджа с трудом мог представить, как поведет себя его брат в случае, если правда всплывет наружу, но его фантазии было достаточно для того, чтобы понять, что это сломает Клауса превратив в бледную тень самого себя. Клаус сдался. Причем он сдался еще в тот миг, когда шел за Марселем, уже зная, что его ожидает. Все его слова были ничем другим, как лишь мелкой бравадой. Клаус, как будто, старался показать сам себе, что все еще управляет ситуацией, хотя отлично понимал, что это не так. Как бы ни был силен его младший брат, но последние несколько дней его изрядно подкосили. Бледный и измученный, он как будто таял на глазах. Рука с хлыстом снова взметнулась вверх, чтобы оставить на коже очередной рубец, хотя Элайджа с трудом представлял, куда еще можно попасть, чтобы рассечь кожу, так как вся спина брата и так превратилась в одно кровавое месиво, и алые капли струей лились на пол. Похоже, что тот, кто находился в нем, думал о том же. Его удары не могли причинить Клаусу больше страданий, чем уже причиняли, и он, отбросив в сторону ставший ненужным хлыст начал расстегивать одежду. Чудовище училось на своих ошибках, и не собиралось затягивать с десертом. Внутри Клауса оказалось настолько тесно, что было больно, но это не останавливало демона. Наоборот. Казалось, что это его лишь подзадоривает, так как в следующий миг его рука потянулась к пряжке кляпа и тот с пошлым, чмокающим звуком упал на пол, позволяя из горла Клауса вырваться отчаянному, полному боли крику. Изо рта его брата тянулась ниточка слюны, делая его еще более жалким, и не способным постоять за себя. Член Элайджи, или не его, Элайджа уже сам запутался в том, какие ощущения принадлежат ему, а какие демону, медленно выходил из растянутого ануса и резко погружался обратно. С каждым толчком из горла его младшего брата вырывались новые вскрики, которые, впрочем, стали затихать, превращаясь в сдавленный шёпот. Для демона они были лишь звуком, музыкальным сопровождением к основному действию, но Элайджа прислушался. Сейчас как никогда он желал только одного — чтобы его брат чувствовал, что он рядом. Чтобы продолжал сражаться, даже если это его убьет… Шепот Клауса становился все громче, и сквозь всхлипы ему удалось, наконец, услышать, как брат все время повторяет его имя. Как будто молясь, и это было не просто иллюзией, так как в следующий миг он отчетливо расслышал слова брата. — Эл… Давай же… сражайся… только с тобой, навсегда, только твой… Элайджа… Что бы сейчас не творилось в голове у Клауса, но его слова звучали как признание. Признание того хрупкого доверия, которое еще недавно казалось навсегда исчезнувшим между ними, и это послужило толчком к действию. У него был только один шанс, а может, его и не было вовсе… Все что Элайджа знал точно, заключалось в том, что он нужен брату, и что тот не сдался. Он просто давал брату возможность вырваться на свободу, и Элайджа не имел права её упустить. Один рывок. Как будто он проталкивается сквозь что-то грязное и липкое, не пускающее его дальше, но с каждым шагом он чувствовал, как путы слабеют, и двигаться становиться легче. У него был свой собственный свет, к которому он тянулся. Сейчас уже казалось невозможным то, что еще недавно он ненавидел Клауса настолько, что желал ему провалиться в ад. Нет. Это был не он, и не его мысли. Даже если таковые и возникали, он никогда по настоящему не желал причинить младшему брату боль. Нет. Это были не его желания, а чужая навязанная воля, но ведь нельзя навязать чужую веру, так же как нельзя заставить перестать любить. Это все было не его, и стоило лишь полностью осознать это, отпуская свою тьму, как Элайджа понял, что его уже ничего не держит. Демон не может иметь власти над тем, кто властвует сам над собой. Еще последний рывок, и ощущение раздвоенности ушло, как будто его никогда и не существовало. Чудовище было на время побеждено, и отступило, позволяя истинному хозяину занять собственное тело. Вот только дело уже было почти закончено. Элайджа машинально качнулся вперед и почувствовал, как его собственное семя заполняет внутренности брата. Все. Теперь они квиты, но имеет ли это значение, если Клаус никогда не сможет простить ни себя ни брата. Так же как этого не сможет сделать Элайджа. Теперь они оба сломаны, и никакое заклятие памяти уже не сможет этого изменить. Как оказалось, не существует вечных заклинаний, которых нельзя снять. *** Один, два, три… Больше шагов не оставалось. Он стоял прямо напротив злосчастной двери, чувствуя за спиной сбивчивое дыхание ведьмы, и с трудом мог унять дрожь в руках, чтобы не показать того насколько ему страшно. Коул не имел сомнений насчет того, что увидит. Оставалось лишь задуматься над тем, как остаться самому в живых, и вытащить неугомонную ведьму, которая, не смотря на здравый рассудок и ненависть к Никлаусу, потащила его в самое пекло, рассказывая о долге и чести перед семьей. Смешно. Как будто, семье было не плевать, когда его убивали колом из белого дуба, и, как будто, это не его семья позаботилась о том, чтобы он снова упокоился навечно… Впрочем, в чем-то Давина все же была права. Он был в долгу перед Клаусом за то, что тот все же решил вернуть его к жизни, сохранил жизнь его любимой ведьме, и, похоже, что даже принял их союз. Коул со вздохом протянул руку, и толкнул дверь, которая, к его удивлению, подалась вперед сразу же, будто дожидаясь того, кто захочет её отворить. Еще один последний шаг и Коул уже стоял в помещении, оглядываясь по сторонам. Запах крови и боли летал в воздухе, и он не сразу заметил согбенную фигуру, сидящую на полу в углу привалившись к стене. — Коул? — В голосе Элайджи прозвучал страх, вперемешку с удивлением, и мольбой. Он дернулся, как будто хотел встать, но остался на месте, лишь беспомощно переводя взгляд на неподвижно лежащего на его коленях Клауса, и назад на брата. — Он не приходит в себя. — Элайджа? — Коул сделал еще несколько шагов, уже не раздумывая над своей безопасностью, и за долю секунды оказался рядом со старшим братом. — Это правда ты? — Кажется да. — Голос Элайджи прозвучал отстраненно, но когда он поднял взгляд на Коула, сердце первородного вампира екнуло. Таким он помнил его лишь раз, когда он сделал все возможное, чтобы отстоять у семьи право на жизнь для Никлауса. Да и тогда, он, хоть и находясь на грани, все равно держался. Сейчас же одного взгляда хватило чтобы понять, что братом овладела душевная боль. — Почему он не приходит в себя? Вопрос Элайджи остался без ответа. Коул не знал, что именно произошло, но что-то ему подсказывало, что им чудом удалось избежать очередного конца света, и благодарить за это нужно в первую очередь Никлауса, который сейчас находился в спасительном для него забвении. — Наш брат сильный. — Не зная, что еще сказать, Коул опустился на корточки, чтобы быть наравне с Элайджей, и не смотреть на него сверху. — Он обязательно восстановиться. Ему просто нужно дать время, как и тебе. Это была очень долгая неделя для вас обоих. Давай переправим нашего брата домой, и ты сможешь отдохнуть и прийти в себя. Коул протянул руки, чтобы поднять Никлауса, но был остановлен Элайджей, яростно вцепившимся в брата, и не желающим его отпускать ни на секунду, как будто, находясь в таком состоянии, Клаус все равно мог навсегда исчезнуть из их жизни. — Нет! Я сам… — На лице Элайджи было настолько яростное отчаяние, что Коул не решился с ним спорить. Вместо этого он лишь отрешенно кивнул, и обратился к застывшей в дверном проеме Давине, которая стала свидетельницей момента слабости их семьи. — Сообщи моему отцу, что мы их нашли. — Коул до крови прикусил губу, когда Элайджа чуть пошатываясь, встал с каменного пола и поднял Клауса ну руки. «Будет чудом, если он, будучи в таком состоянии не уронит нашего брата». Мысленно вздохнул вампир, и снова перевел взгляд на ведьму. — Скажи ему, что мы нашли их обоих, и что мы будем ждать их дома. — Еще что-то? — Давина напряженно кивнула, переводя взгляд с одного вампира на другого. Ей не хотелось оставлять Коула один на один с Элайджей, но сейчас ситуация не располагала к тому чтобы спорить. Речь шла о Майклсонах, и, когда дело касалось семьи, с ними было лучше не спорить. Не смотря на то, что считалось, будто они друг друга недолюбливают, и с удовольствием видели бы в гробу, когда дело принимало серьезный оборот, они всегда были готовы постоять друг за друга. — Все, что ты посчитаешь нужным рассказать. Вплоть до того, что я тебя люблю. — Коул как ему показалось равнодушно, дернул плечом, но заметив устремленный на себя вопросительный взгляд ведьмы, усмехнулся. — Извини. Это нервное. Просто расскажи все как есть. — Хорошо. — Во взгляде Давины мелькнуло разочарование, которое не прошло для Коула незамеченным. — И еще… он помедлил, и перехватил у Элайджи выпадающую из рук ношу. Теперь, когда брат понял, что самому ему не донести Клауса до дома, можно было двигаться прочь из мрачного подземелья, которое Коул мысленно поклялся в первый свободный день, взорвать ко всем чертям. Впрочем, не стоило оставлять разочарованную ведьму. — Я сам расскажу отцу и остальным членам семьи о том, что чувствую к тебе. Просто придется подождать более подходящего момента. А теперь ступай. Мы будем дома…