punishment and judgement.

Привет, Лиам.

Пишу тебе сказать, что я уезжаю назад в Пакистан, как ты всегда и хотел. Я взял у тебя наш первый фильм, который мы посмотрели. Грёбаный боевик, как я ненавижу это чувство в моем животе, когда смотрю на эту обложку. Как ты додумался положить мою фотографию в кассету? Я передаю ее тебе и два блока сигарет, потому что знаю, что твоя мать не придет навестить тебя в ближайшее время. Думаю, это ваша общая вина. Тебе дали ебаных одиннадцать лет или восемь по УДО. Надеюсь, что ты выживешь в тюрьме. Найди таких же скинхедов, как ты, и вступи в их банду, может тогда продержишься подольше. Прошло уже три недели, и я очень скучаю по тебе, хотя понимаю, что не должен. Я даже не должен был тебя любить, но все равно это случилось. Родители того парня, которого ты убил, рассказали все моим даже раньше, чем школа. Скорее всего, моя судьба на Родине не будет лучше твоей за решеткой. Я надеюсь, что твои больные лёгкие окажутся крепче, чем они есть сейчас. Лиам, мы ведь могли убежать вместе, нас бы никто не нашел, могли бы уехать на другой конец страны и быть вместе. Мы могли бы любить друг друга и быть рядом. Я знаю, что ты любишь меня настолько же сильно, как ненавидел раньше, потому что у меня также. Я люблю тебя, Пейн, и буду любить всегда, помни это, хорошо? Не знал, какие сигареты лучше, поэтому купил вот эти дорогие в красной упаковке. Фотографию я убрал в конвертик, чтобы не помялась. Повесь ее на восточную стену, если у тебя одиночная камера, если нет, то положи под матрац. У меня будет точно также. Ты убил меня, Пейн, вырвал сердце из груди, оставляя дыру. Не понимаю, почему я продолжаю тебя любить, блять, не знаю. Прощай, Лиам, Не забывай меня. Навсегда и навечно, Твой Зейн Джаваад Малик.

***

Это утро в доме большой семьи в Исламабаде было как никогда шумным. Только Зейн сидел тихо на своей постели и плакал, скрывая слезы за ладонями. Под шатающейся половицей лежала одинокая фотография, сделанная когда-то на Полароид. Парень закрыл глаза и услышал любимый голос, слишком быстрый и неразборчивый с противным английским акцентом, ощутил поцелуй шершавых губ на своей щеке. На нем красный наряд, а рядом лежит красивый тюрбан. Сегодня церемония бракосочетания с его будущей женой. Родители узнали об их отношениях с Лиамом и по приезду, не спросив мнения сына, подобрали ему в невесты милую, но глупую Ираду. Им хотелось видеть своего сына живым, а не хоронить его на местном кладбище. Ему предстоит с ней жить и сделать семью, детей, но без любви. Его любовь далеко, за три тысячи семьсот восемьдесят пять миль, в полном одиночестве и горе. А в голове у Зейна грустные глаза Лиама, когда он рассказал о своей матери, слезы на бледных щеках, когда тот сказал слова любви. Парень открыл глаза и увидел свое отражение в зеркале на стене, перед ним разбитый молодой человек с красными глазами, пропитанными отчаянием. Тишину саморазрушения нарушил крик матери, зовущей его вниз. — Чертов Лиам Пейн. Это его осуждение. Лиам сидит в одиночной камере на грязном матрасе с рваной простынёй не первой свежести. На нем белая майка, а на штанах написан такой же белый номер. Под подушкой одинокое письмо, которое он перечитывает каждый день, прося хоть что-то в мире помочь ему, лишь бы Малик написал ещё одно. Под матрацем лежит фотография с белой каемкой. Выглядит скин отвратительно, бледный и слишком худой из-за плохой пищи, но все такой же лысый. Парень закрывает глаза, а на груди приятно щекочут шелковистые волосы, тонкие ноги сжимают его собственные. Он видит Зейна, кричащего, что любит его, видит его во время просмотра боевика в зале дома, в груди ужасно колет. Лиам открывает глаза, и перед ним только серая стена, по которой ползет таракан, железная дверь с решеткой, из крана в углу падает вода по маленькой капле, слышит, как матерится на них надзиратель, стуча по камерам дубинкой. А он может только прошептать: — Чертов Зейн Малик. Это его наказание.