punishment and judgement.

Спаси меня, я потерял все снова.

Впервые за столько лет Лиам Пейн, жестокий и грозный, плакал, сидя на голом полу. Вокруг него все плыло, любовь внутри разрушила его, скинув со скалы с огромной высоты. Прошло две недели с того момента, как Зейн ушел от него. Две недели он ходил, словно, умер в тот день, когда входная дверь так громко хлопнула. Он помнит, как схватил со злости осколок, воткнув его себе в руку, лишь бы боль от него прошла, лишь бы сердце больше не гудело. На улице погода была никакая: ни ветра, ни дождя, ни солнца, только пустота, всепоглощающая и неутолимая. На душе было также одиноко. Больше нет боевиков, черных волос, смуглых пальцев с короткими ногтями, глупых шуток и задорного смеха, сморщенного носа и морщинок в уголке рта. Только тишина и пустота. Он ошибся, когда позволил себе влюбиться, когда позволил ему уйти, и Лиам не знает, что из этого хуже - то, что одинок или влюблен. Есть одна правда в этой отвратительной жизни: она всегда не такая, какой мы бы хотели ее видеть, ничего не бывает просто так и не получается по простому желанию. Надо стараться, чтобы достигнуть хоть чего-нибудь. Любовь не всегда побеждает. Несмотря на то, что это прекрасное чувство, теплом разливающееся по телу, она приносит слишком много страданий, убивающих изнутри. Сегодня это чувство есть, а завтра уже нет, но больно от того, что происходит на душе по ее вине. Сколько времени должно пройти, боли и слез, чтобы люди поняли, что это ранит? Зейну просто хотелось сесть на кровать с расписным одеялом к маме, закрыть лицо руками и прошептать: — Мама, оно болит. Почувствовать теплые руки, пахнущие медом и мылом на своих дрожащих плечах, и тихо успокаиваться, начиная ровно дышать. Малик просто хочет, чтобы сердце больше не болело и не стучало так сильно, когда он уходит от Лиама, который хочет подойди к нему. Парень даже перестал ходить в туалет, ведь там постоянно его ждет скин. Зейн знает, что лучше уже не станет. Лиам его первая любовь, каким бы злым, глупым он не был, бледным и противным. Любовь — сильное чувство, но оно не единственное, что чувствует человек. Как же смятение, обида, боль и грусть, а то чувство, когда ты знаешь, что не можешь сделать ничего, только смотреть, как все рушится? Человек склонен к саморазрушению и самолюбию, способен на многое и не всегда хорошее. Только парень, как дурак, не перестал верить в его доброту, ум и гордость за то, кто он есть. Зейн уважал Лиама, как человека, и ненавидел за то, что тот расист. Малик часто плакал, лёжа на кровати, его тошнило постоянно из-за ноющего живота. Видимо, бабочки хотели вырваться наружу, оставляя за собой дырку в брюхе рядом с такой же на груди. Лиам тоже плакал, а слез было так много, ведь их он сдерживал столько лет, что уже почти тонул в солёной жидкости. Когда скин видел Зейна, то хотел попросить все вернуть, как было. Держать в тайне, любить за закрытыми стенами, где только они вдвоем. Он, он, и любовь между ними. По ночам, когда звёзды горели, освещая путь гулякам, Лиам засыпал с мокрыми щеками на холодной подушке, нажимая на рану на руке, а во сне видел то, как снова целует прекрасные губы. Ему было настолько больно, что парень тушил сигареты о свои ладони, когда становилось слишком. Зейна тошнило по вечерам, ему приходилось пить много таблеток и часто ходить в туалет, включая кран, чтобы никто не слышал. Это ли их навсегда и навечно?

***

Пейн пришел на вечеринку уже пьяный в дрова. Все плыло вокруг него, как в тумане, голоса слышались, словно под водой. Он шел прямиком к стойке с пойлом, почти отравой, когда его окликнули, когда его схватили за плечо. — Пейн, давно не виделись! Ты сам не свой в последние дни? Что случилось? — Митч стоял одетый в форму гитлеровцев и держал в руке дешёвое пиво. — Все нормально, я пришел выпить, — Лиам пожал ему руку, продвигаясь дальше. Резко парень стал ненавидеть это место, ему тут было противно от всех этих людей вокруг, и это не из-за их веры в превосходство белой расы, а просто потому что они тут есть. — Будь аккуратен, Лорак ищет те… — скин не успел договорить, отходя от друга. Путь к столу перегородили, широкая грудь и свирепый взгляд мешали ему пойти к нужному алкоголю. — Давно не виделись, Меситель. — прохрипел Ураган, смотря в резко протрезвевшие карие глаза, — Я знаю все про тебя, сука, молись и кайся! Я предупреждал, что тебе будет пиздец, видимо, этого ты и ждёшь. Лиам не боялся, не его, больше нет, он и так потерял все, что у него, когда дверь захлопнулась. — Да что ты говоришь, Бецальэль! — когда еврей хотел напасть на парня перед ним, то тот достал пистолет, направляя его прямо ему в голову, — Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о том, какой я человек. Тебя ебать не должно, кого я могу любить, а кого ненавидеть. Это моя, блять, жизнь! Не тебе, еврею по происхождению, судить меня. Советую дать мне взять портвейн, и я уйду. Видимо, дуло пистолета на твоём лбу действительно успокаивает, даже Лорака, который готов его убить за то, что он сказал. Бецальэль, на самом деле, просто обиженный мальчишка, пытающийся оттереть со своей души звезду Давида. В эту долгую ночь в этом противном городе не могло случиться ничего хорошего.

***

Впервые Лиам положил себе в рот непонятную таблетку, которую ему дал Марк, запивая пойлом. Перед глазами летали звёздочки, а мозг твердил одно и тоже имя. ЗейнЗейнЗейн. Лиам так сильно плакал, пока шел к чертовски знакомому дому, что запах слез не проходил даже на сильном ветру. Так больно, так страшно. С каждым шагом все тяжелее дышать, лёгкие стали пунцовые, ноги ватными. Через долгих пятнадцать минут Лиам залез в дом через открытое окно на первом этаже, падая на кресло. И через считанные минуты он стоял перед открытой дверью в комнату, где спит Зейн, наблюдая за тем, как тот сидит на восточном ковре и позволяет держать себя за руку другому парню. — Все точно нормально, Зейни? Не хочу, чтобы тебе снова было плохо, ты в последнее время выглядишь отвратительно. Я переживаю. — Ничего, все хорошо, Джанах. Это было мило с твоей стороны, поговорить со мной. Я рад, что могу рассказать тебе, что чувствую, — он обнял его, шепча спасибо в сотый раз. Их отвлек звук снятия с предохранителя. — Ничего не понял, но могу сказать одно, тебе лучше убрать свою руку, нахуй! — прохрипел Лиам, направляя пистолет на Джанаха. — Что происходит?! — заорал тот, вскакивая с пола, его остановила рука Малика. — Сначала ты признаешься мне в любви, требуя, чтобы мы построили грёбаный гейский Рай на Земле, а сейчас мило разговариваешь с каким-то парнем?! — мозг Лиама выдавал только самые ужасные идеи и мысли, какие могли всплыть в его голове. Он ревновал, впервые в жизни, а наркотик, смешавшись с алкоголем и страхом, только подливал масла в огонь, разжигая его сильнее, чем уже есть. На шум выбежали Ибтихадж и Кабир, девушка пискнула и побежала вниз за телефоном, пока сосед не знал, что сделать и как защитить друзей. — Лиам, тише, убери эту хрень из своих рук. Мы поговорим, спокойно и вдвоем. Он — друг, мы с ним сюда приехали. Джанах ходил в школу на другой улице. Да, все хорошо, то есть, на самом деле все ужасно, но мы решим, придумаем, как жить. Я люблю тебя, Лиам, люблю. Слезы текли по их щекам, а они все пытались вспомнить, когда это началось, когда же все началось рушиться? Может быть в тот день, когда иммигрантов завели в класс? Или в том туалете, или когда они читали доклады, впрыскивая яд? — Я тоже тебя люблю, Зейн. Сделав шаг, Лиам потерял равновесие, еле стоя на ногах, но его рука дернулась. Раздался выстрел.

***

Через пол часа из дома, где пахло женьшенем, читались молитвы и пелись песни, слышался только плач и крики. Мертвое тело Джанаха Махендара вынесли в черном пакете.