Научи меня жить

       Нынче мир земной покоился в обволакивающей ночной безмятежности. Эта пора успокоила округу, а в том числе и дивную местную фауну. Прекрасно известные острова на своих просторах, тем не менее, таили такие же неизменные приключения, которые сулили одному герою, испытав его всевозможными стихиями, главной из которых была опасность; ему она, однако, не внушала страха, боязни перед неведомым, да и само значение специфического слова ангст не ведал он, со страхом видевшись лицом к лицу ежеминутно. Но ещё время не настало, которое мы знаем и верно помним, и припомним всегда безошибочно. Всё же, три розных острова затихли под покровом тёмно-синей ночи, которая пока ещё не выполнена изяществом и искусностью лунного серебра. Слабосильные, мягкие, умеренно яркие, нерезкие лучи одинокого светила, издавна покровительствующего поре ночной, не настигали пока всего, что снизу созерцало ночную гладь, вобравшую в себя блеск лунного серебра; каждое затемнённое облако обводилось сверкающим контуром, обретая, пока неясные, но всё же сколько-нибудь заметные очертания. Скоро засверкает и безграничный, неиссякаемый водный простор и ярко-голубой насытится блеском, являя собою отражение всего прекрасного небосвода, делаясь своеобразным зеркалом, в точности повторяя картинку, даже целый пейзаж, изображаемый природой.        Воистину живописное и ненаглядное зрелище, всегда увлекавшее художников, которые тяготели к красотам природным и восславляли ту самую неподдельную красу естества на холстах – и действительно, ведь даже бездеятельность, безмолвие, одно только наблюдение собою довлеют, и этот достаток принимает бессловесную молву пейзажа; в каждом своём проявлении картинном отображено слово, которое было не сказано преднамеренно, дабы созерцающий сам отгадал всякое слово и всякую мысль, которые сосредотачиваются в едином и неразрывном натюрморте. Так, и художник, и обыкновенный наблюдатель – все они с собственными достояниями оказываются в один момент: первый действует направленно и эстетика направляет его страстью, на ней зиждется стремление, но спокойные пейзажи успокаивают, расслабляют, мудро позволяя действовать художнику, то есть именно неспешно, соразмерно, не отягчая каждую минуту, единую даже секунду – всё время, которое личность творческая проводит, безмолвствуя, может, лишь иногда шепчась, чтоб слово во что-нибудь обратилось, где-нибудь нашло себя среди природных красот; наблюдатель же по-своему эстетичен, если он сам с собою согласовал этакий «сеанс», предпочтя кинотеатру натуральную постановку, не находя природные красоты одномастными, сколько-нибудь себя дублирующими, зная, что всегда новизною веет, и он её лицезрит воочию, принимая добротно все дары: на цвет, на вид, может даже вкусом, – в общем-то, всё это и есть тот вкус, который ощущают они оба, – и художник, и наблюдатель.        Не каждому даётся прослеживать красоты природные и высоко оценивать её несметные достояния, которые существуют независимо от существования человеческого, с собственными установленными закономерностями. Округа покоилась, чего уж не сказать об одном страннике, проживавшем в своём отчуждении. На самом деле он не изолировался затворничеством, однако очень желал бы, если уж только не заставали б его нужды обязательные, собою явно отрицающие возможность его отдалённости; насчёт суетливости замечание всегда окажется безошибочным, ведь такая личность целенаправленно «обрекает» себя на интенсифицированные темпы жизни, пуще векши¹ в колесе оказываясь по положению своему. Известный, вполне непризнанный учёный, пусть и мрачной, скверной наружности, угрюмый и сам себе на уме, Нео Кортекс торопился взойти в собственный кабинет, минуя множественные этажи и секции своего гордо и массивно стоящего, возвышающегося именного замка. Торопившись, он мчался, хотя со стороны могло показаться движение его улиточным, да и походка сугубо старческая зияла, а с такой уж далёко не деться – и всё же он преодолевал этот труд на ногах, а с ним – расстояние; от всего этого он утомлялся ежечасно, а вздымание вверх изнуряло в эту, казалось бы, беспечную ночь. И не то запах гари, не то гораздо было в ноздри впиться нечто терпкое и маслянистое, а иногда зловоние усиливалось, составляясь целой «композицией», и смердило тогда совсем невыносимо. Бензолы затравливали, выхлопные газы были абсолютно несносны, а свежий воздух поминали здесь лишь добрым словом, хотя от всего окружения недобрым веяло, а кругом не менее утешительное безобразие. Никто не добивался в устройстве этого замка порядка и хоть какой-нибудь безотходной промышленной организации. Собственно, вся эта вонь, могущая убить своей удушливостью, пред тем очевидно навредив всему организму всякого живого существа, могла бы сделаться привычной, но Кортекс соответствует своей гнусавой старости, которую он в лицо, ‒ на себе уж тем более, ‒ не признавал.        Делами и обязательствами отчуждённый, сварливый учёный с непропорциональными, аляповатыми физиологическими характеристиками занимал себя вполне самостоятельно, без принуждения (если это можно каким-либо образом вообразить). Но значило ль это, что он не чертыхается в порыве гневном всякий раз, минуя пакостные скопления всего этого смрада, которым он себя окружил? Что-то могло упоминаться о затворничестве – замок был бы ему склепом, останься он в нём безвылазно. Безрадостное, скверное существование наверняка привело к скорому старению одряхлевшего, но ещё остающегося на ходу Кортекса. Возможно, какие-то силы насыщали его и позволяли чувствовать жизнь в каждом шаге, на протяжении своего движения, но старость всё равно постигла его неминуемо – душевная только, невзирая даже не телесную. Да и черты лица, каждодневно огрубляемые, соответствовали душевному его ущемлению, с которым он проклинал весь белый свет и его всеразличные неуды и неустройства. Наверное, он изначально явился этому миру разобиженным, разгневанным и злопамятным.        Впрочем, всё это относится к его истокам, происходящим из глубокого, как и его озлобленность, прошлого, которое ныне он поселил со своим настоящим в кругу мрака и в среде зловонной. На пути к себе он торопился по-прежнему, люто, ужасно, нечеловечески откашлявшись после того, как вдоволь поглотил вредных удушающих паров. Машинное отделение и обстоящие там складские помещения тоже распространяли невыносимый запах; что же касается обозрения, то Кортекс ночью уже не вглядывается во всяческие картинки, – его удовлетворяет вполне отсутствие всякой отчётливой видимости и всепоглощающий мрак замка, в котором заточён он и некоторые другие, с ним заодно, составляя таким образом безвестный круг заключённых, колодников, запертых в остроге. Но едва ли Кортекс признает это фактом, насколько бы он ни был противен и нелицеприятен.        Пожалуй, сейчас важен этот путь, который он горемычно и тягостно преодолевает, вздымаясь по величавой архитектуре замка. Достаточно освещать себе путь керосиновой лампой, нисколько не фонариком иль иным изобретением: что-то он в этом находил, какая-то потопленная, задавленная средь угнетения и злобы мечта брезжила в его ночном похождении, сопровождаемом гулким пространственным эхом, представляя ясно слышимость отчётливую каждого шага своего, искажая в слабом свете изжившей себя лампы элементы самого пространства – наверное, когда является осознание путешествия, Кортекс сам собою забывался, а значит не чувствовал зловонья, удушливых паров, въедающихся в лёгкие и глубоко там оседающие, и он единственно наблюдал, по-своему делаясь тем созерцателем, о котором, собственно, и происходили толкования. И была какая-то нужда разукрашивать в общих чертах этот путь, мучительно-молча им преодолеваемый. Впрочем, муки и истязания организма не менее изведённого старца мрачной учёной наружности практически оканчивались, когда запахи не распространялись далее, и уже близ дверей, в кабинет другого Нео – Брио – ведущие, он не ощущал машинных зловоний, которые противно застаивались в ноздрях, оттуда некоторое время могли не выветриваться.        Уже было намного лучше, говоря об самочувствии, хотя уж как сказать: на смену металлическому перезвону и бряцанью, издали или совсем поблизости порой раздающиеся, и помещениям, из которых доносили они смердящий запах и нестерпимую духоту, являлся Абсолют гробовой тишины и могильного, совсем даже мертвецкого холода. В дождливые дни, часто преследующие ненастный замок, омываются осадками владения именного собственника и, по несчастью, из какой-то треклятой анафемы исходя, влага скапливалась обильно на верхах, не менее пакостно неся сыростью, застаивающейся особенно на этажах, располагающихся выше. Неизвестно, предстоял ли вообще из всего этого ущербного какой-либо выбор так называемых зол – поисками наименьшего Кортекс себя не занимал. Впрочем уж, неизвестно, что также поселялось во всё это время в его большой голове, в этом вместилище знаний, накопленных за года минувшие жизни своей; видно, так оно случилось в его жизни, что остался он со своими знаниями в среде убогой: это во многом значило испытующий характер, который он принял по совести, хотя не стоит отрицать, что он, как всякое живое существо, желал комфорта, тепла, уюта – в противном же он напрочь смог отречься от бытовых угод и, что более ужасно, поселить себя добровольцем в таких спартанских условиях, совсем не насилу это сделав, и это могло быть вполне. Добровольное заточение и истязание – поддаётся ли такое пониманию?        Каждый такой человек – загадка. Он привносит в свою жизнь эту загадочность, а уж мотивы каждому свои: кто-то с собою определиться желает, дабы найтись скорее, требуя сиюминутных окончаний поиска, а кому-то подобные поиски в тягость и они просто ужились с собственными замашками, всяческие причуды объясняя так же просто, «поселившись» с ними однажды. Да, всякий такой человек – клад, однако не каждый такой ларец мог содержать стоящие самих себя сокровища, поскольку первому это самая какая не на есть ценность, а уже следующему, другому, – безделица, престранным или, если совсем уж худо, дурным даже способное показаться. Темы эти отвлечённые, и быльём покрыто на самом деле всё окружение, которое прекрасно в составе двух соседствующих островов; третий же занял архитектурный проект, «нанос» строительный, а сам остров таким образ был приватизирован, отмечен собственностью конкретного владельца. Но что же может быть известно насчёт того строительства, которое происходило, явив конечным результатом запланированное – замок, имение «Его Величества»? Толкования о загадках здесь тоже не случайны, а разгадки наверняка сосредоточены во главе структурного решения. Непременно, все эти знания давно впитал в себя угрюмившийся Кортекс, живший сам себе на уме. Не сказать, что он совсем одичалый, но с такими темпами жизни стал, во всяком случае, и уж наверно, нелюдимым.        Всем самым тяжёлым, всем увесистым думам он, однако, предавал существо своё и мыслил в самом ему родном, неприкосновенном, суверенно обособленном уголке, хотя угол этот был, без всяких сомнений, широк – личный кабинет. Собрание всех накопленных дум, безмолвное хранилище всего личного, а потому-то и кабинет связан соответствующим смысловым прилагательным. Множество мыслей в сосредоточении иногда могло промчаться, но не задерживаясь близ безразличия малодушной учёности Кортекса. В момент угнетения он отчуждается от более привычного, но всякий упадок никогда при себе не имел в виду ‒ лишь кабинет и верное уединение гарантировали ему всякое вольнодумство, ведь вместе с тем случается то личное, которое он готов скрывать до самой верно близящейся гробовой доски. Так можно уточнить, что четырьмя конкретными стенами ограничены и совсем зашторены его малодушные проявления.        Всякое ранимое чувство заволновалось бы и встрепенулось при виде старика-отщепенца, тотчас проникнувшись при его лицезрении состраданием; сам же он многие чувства человеческие выместил, избавив себя от их бремени. Так, сожалея о нём, он воспринимает то́ резко, критично, даже оскорбляясь, как спичка вспыхивая и даже накаляясь – реакция на проявление, которым уличили его в несостоятельности и слабости, что эквивалентно инвалидности физической и даже какой-нибудь метафизической (не зная, право, что вообще можно с этим понимать).        Словом, взгляд его холодный, закостенелый из-за беспринципности, существо человеческое его загнано, а потому и брал всякие «замечания» в штыки, затрагивавшие его ущемлённость. В его большой голове столько гнетущих таинств и задумок: вообразить лишь, сколько всего такого барахла громоздится, теснясь и едва умещаясь поблизости, на машинных складах и замусоренных хранилищах. Собственно, весь этот сброд неспроста упоминается, ведь замок этот ‒ законченное воплощение своего хозяина: внешне стойкое, величавое, над всем земным, импозантно держась в гордом стане эпохальной значимости, возвышающееся, а изнутри ветхое, изничтоженное, сгнивающее под гнётом укоряющего времени, его беспощадного, неумолимого течения, которое испытывало и изводило более внутренность, нежели показную внешность. Такие соотношения действительно синонимичны. И действительно, воздвиг он и памятник свой, и склеп вместе с тем; кажется, что уже замок тёмными, астральными силами насилу заточил того, кого уже совсем не признаёт своим владельцем. И где же душит его собственный «памятный мавзолей»? А губит его тихо, совсем неслышно – на самой верхушке, в разлуке ночной, утомляя и изводя пытливо измором, а главное весь этот распад случается и протекает в удушливом одиночестве, и та же неслышная насмешка звучит в причину наблюдения нравственного разложения, видя то́ нещадное, оставшееся от затворника ‒ человеческие обноски.        За размышлением о падшем немудрено провести время, которого уже и не осталось; словом, случаясь так внезапно, как будто прямо из-под ваших ног каверзным фокусом стянули земную твердь, чего даже и ощутить не довелось – коварные пируэты! Всякие подобные пропажи не дивили Кортекса впредь и уж никогда более, ему главное отворить дверь и сейчас же оказаться внутри кабинета ‒ самой значимой для него части из всего конструкционного могущества античного архитектурного колосса, гнездившегося почётно, как на отведённом индивидуальном стенде, осев на занимаемом острове, и так на возвеличенных лаврах пьедестала почивая.        Но всё же личная жизнь Кортекса сосредоточена в едином лишь неприметном помещении. И слово здесь водворявшееся, прямо-таки вбегало прытко, лишь отворив дверь, тотчас проникало: оно затхлое, нездорово обстоящее ‒ захоронение; но стоило пролить свет и развести чудовищную, беспросветную доселе тьму, и тогда отличия от мрачных коридоров сколько-нибудь предстали, показавшись для глаза хотя бы в некоторых отличиях. Пусть и при свете тусклом, но живом: учёный, благо, хотя бы себя обеспечил светом, любопытным механизмом, наподобие выключателя, прекрасно известного в быту, зажигая керосин внутри ламп с кубическим исполнением стекольных форм, рамы которых враждебно увиты выпирающими наружу шипами, – почти противотанковые ежи напоминающие, – окрашенными в глубоком чёрном оттенке, словно углём вымазаны, и притом отливали при свете огней красивым, но угрожающим металлом (неоднозначная, разносторонняя амальгама, в понимании странная, если приходилось наблюдать). Множество маленьких огоньков юрко забегали, вкривь и вкось рассекая закостенелое уныние тьмы, наконец озарив в эту ночь хоть какую-то часть этой темницы, с виду уничижительной, неприязненной. Сейчас же предстанет кругом смирный, своеобразной тусклостью и холодностью отделанный готический стиль в своих выражениях и проявлениях.        Первооснова, как и лаборатория помощника Кортекса ‒ помещение выложено крупным, толстослойным, цельным камнем; однако же, в сравнении с широтами, в которых обустроился упоминаемый косвенно Брио, другому неспокойному уму осталась на отведении неширокая, скомканная, почти даже спальная, комнатка. В обе стены вделаны книжные шкафы, порядочно бледные и облезлые ‒ в таком виде они зияли; сама ветхость оставляла свои наносы, будто наскальными рисунками – сохранившиеся, сквозя через древние пережитки, – на обветшалых и кривых полках, казалось, по которым, как по трамплину, под аккомпанемент зычного грохота тотчас съедут книги стройным рядом, прицепным составом, все до единой; тем не менее, ряды строй сохраняли верно, не нарушая установленного временем порядка, держась, не колыхнувшись. В остальном же цветов ассортимент из окружения не представлял пышного букета: холодный плиточный пол, чёрный – всепоглощающая бездна – морозящий, как в вечную мерзлоту, а в дополнение готический узорчатый потолочный орнамент, которым вырисованы искусно и натурально, точно живые, силуэты летучих мышей (ведь и в самом деле думалось, что всполошатся рукокрылые создания немедля, остро и чрезвычайно резко среагировав на возникновение света, им в глаза нестройными пучками впивающийся, разрезав излюбленную темноту ночную), обрамляя продавленный барельефный потолок, визуально удалявшийся дальше и дальше, неестественно отдаляясь; здесь же «ютятся» близ входной двери литые бронзовые подсвечники, исполненные благородных, правильных округлых форм, в которых задержался расплавленный, бледный воск.        Другого изобилия, окромя тусклых и обесцвеченных тонов, никоим образом не удалось бы заприметить. Но подавно учёный преклонных годов не обращал своего внимания на скудно меблированный простор, в корне наоборот ‒ отдавал без раздумий предпочтение простору, мизер которого он обоснованно не решился загромождать, тогда уже поживая прижимисто, сугубо по-своему, и всё своё он воплотил в одном кабинете. Ему в действительности довлел единичный шерстяной бледно-бардовый ковёр, на котором нанесён некий символ, весьма походивший на орден – и наверняка Тевтонский, раз уж толкования шли о чёткости и сдержанности узорчатых проявлений готического стиля (как видно, ортодоксально смешанного с символикой резонной давности сроком в несколько столетий). Какова вероятность, что замок этот реконструирован иль реставрацией возвращён всему белому свету, который он знавал прежде, в первозданном виде своём?.. Настенные флаги тёмно-лилового шёлку, пылью обременённые, полотна, подолы с разрезами – относительное обилие знамён; стяги и штандарты тоже мелькали в числе прочих, но нечасто – округлые щиты со скрещенными позади, через рукоять, мечами. Средь всего этого античного убранства проживал Кортекс, словно средние века не спешили покинуть его бесследно и беспамятно (возможно, он и сам приложил руку, чтобы навеять оформлением старинным ушедшие эпохи, которые он поселил вокруг себя).        Но всем этим он уже не проникался так, когда ещё мог, когда под силу ему это было. Ныне же во главе угла состоялся стол письменный: в нём он отчётливо различал обширное поприще своё, прежде всего мыслительное, может сколько-нибудь и творческое. Кстати, который час отсчитывают старинные часы? А, вот уж полночь грянула ‒ он подоспел. Внезапно, но нисколько не резко тишина разрезана мерным гулом часового механизма. «Тум! Тум! Тум!» ‒ усердно, почти завывая, силился младший братец Биг Бена отбивать всегда загадочный, однотонный ритм, являясь в тишину, как и подобает в пору полуночную, отмеряя движение стрелки. Нечто призрачное поселялось в одночасье на пустующем просторе кабинета, и госпожа Мистерия, своё безвестное преосвященство являя, непременно водворялась, как-то невольно, а вроде и по своему желанию добровольному, блуждая взаперти, наверное, вокруг да около учёности Кортекса в какой-нибудь безмолвной надежде и ожидании. В раздумье проведя неточные секунды мимолётные, Кортекс неспешно и молчаливо направился к столу, покуда ослабевший слух его улавливал спокойные, одинокие ноты стоячих часов, отмерявших полуночное время.        Перед посадкой он стянул мутный, затёртый, белёсый пуловер, лениво продевая текстиль через разрез для головы: верхняя накидка призвана согреть его замёрзшее тело. Со скрипом усевшись, взор старца с беспокойством блуждал: томно он глядел на мерцающие огоньки, несильно и чуть совсем подвижно попрыгивающие взаперти керосиновых ламп. Этакое причудливое теневое шоу занималось ‒ первое, на что обратил внимание испытующий, недобрый и цепкий взгляд Кортекса. Даже столь занимательная, в уединении возникающая безмолвствующая антреприза не увлекла за собой совсем никаких мыслей, соображений, представлений; учёный угрюмился по-прежнему, пожёвывая губами и ворочая нос (видать, зловонье машинное задержалось, застоявшись внутри ноздревых стенок), и всё без конца отвлекается мыслитель, по выражению лица которого видна явственно усердность и сосредоточенность, которые он задействовал, предпринимая потуги к уготавливаемым темам для всеобщего размышления, приведённым к единообразной форме, ибо не в состоянии был Кортекс думать комплексно и многосторонне о чём-либо для него стороннем, – но пока для него безрезультатно всякое приготовление.        На месте он не усидел; дрожал, как кленовый лист: смрад, сырость и этакая сумеречная обстановка, в кабинете царившая, беспокоили бы ум, да и всё человеческое существо не удосужится принять титанических усилий, дабы стерпеть на себе ярмо нахлобучивающееся, издёвки среды, мало даже сказать неприятно осязаемой – чего уж толковать, когда неминуемо ощущается пробивной, сокрушающий могильный холод. Впрочем-то, всякий обрекает себя на подобные истязания, оказываясь в заточении мрачного замка, который, кажется, лишь поглощает всё приходящее снаружи и не возвращает впредь и никогда ни при едином условии всевозможного благовидного предлога; заточение это не выкупается, цена лишь одна ‒ собственная жизнь, с которой пришёл и без которой останешься, вряд ли вызволив себя, не успев до того утерять человеческий вид и саму сущность. Как бы это ни удручало, заточение замка, – его неумолимого, измывающегося над всем живым острога, – было Кортексу злополучным только когда приходилось спускаться вниз, минуя по уровни этажей, секции, отделы и прочие структурные градационные деления.        На своём же этаже, в кабинете, в выси оказавшись, там он совсем иной и воспринимает тягость замкнутости иначе, будто делаясь ко всем невзгодам мучительным невосприимчивым; в кабинете он оказывается сам для себя, ведь он редко даёт отчёт о своей жизнедеятельности, в такой же равносильной степени забываясь насчёт смысла своего нынешнего существования. Не таков он, однако же, был по натуре своей учёной, чтобы бороздить глубины, в которых таилась бы квинтэссенция его экзистенции, давно утерянной в пору малодушия; эта безотчётность и неразличие осквернили душу, загубили её, а с ней и всё живое в Кортексе зачахло. Может быть, что-то живое истязает себя до последнего борьбой за собственное восстановление, однако он едва ли позволяет такой натуральной жизни вызволяться из заточения: если он сам изолирован, то и экспрессивные проявления жизни должны смолкнуть, затихнуть – так он повелевал, прижигая всякое такое проявление, как назойливую бородавку, выскочившую так да вдруг... Оттого всякая борьба внутренняя и созревающие революции преломляются, затухают. Индифферентность и безвременье сливались в одном мощном водопаде, снёсшем ударной волной целую личность, оставив от неё обломки в качестве бренных памятников, напоминающих о былом мореплавателе, отдавшему себя одинокому, безликому предприятию – бороздить просторы морские. Но для того ещё время не подоспело, об том уж чуть позднее.        Ощущение спазматическое тревожит, тремор сворачивает и выворачивает так да сяк, прям-таки из шкуры вон прогоняя, повторяя неоднократным образом претерпеваемую тактильно богомерзкую, болезненную жуть, а могильный холод, чрезмерная сырость, почти равная местности болотистой, сковывали во льдах нравы и существо Кортекса (и не удивиться, если ненароком в таких условиях заиндевеет всё из того, что «числится» у него растительностью на голове и у подбородка). Совсем запамятовало время, столь скудное и мрачное, о прибытии Кортекса в облачении травяного, тёмно-зелёного комбинезона, поверх которого и облачил он также пуловером, эвентуально и кстати нашедшегося, замёрзшее тело своё, по-прежнему дрожа нестерпимо; пешим ходом он шагал ажно в вибрамах², из толстой кожи сделанные, принимая вызов дальних дистанций, прежде всего толкуя об износоустойчивости, обеспечение которой чрезвычайно важно ему как путнику, исследователю (недаром поминая динамику ландшафтов островных). Следует из того: многое он за своей спиной скрывает, вот даже сейчас, вернувшись в сумрачные «хоромы» свои.        В раздумье озябнув, ‒ как вдруг нечто резкое дёрнет его, словно жаля пчелою, и он со скрипом глухим подорвётся с места – с тем и оканчивалось преждевременно и скоропостижно его молчаливое вольнодумие, за которое он никак не мог приняться, отчего и, естественно, раздражился. Каждое несуразное действие беспокойного ума стоит запечатлеть, поскольку так теперь измывалось над старцем затворничество, и не столь важно, насколько часто он покидает своё добровольно-вынужденное заключение; пути множественные непременно возвратят его в собственнолично уготованную темницу, пирамиду, в которой странный, совсем будто юродивый фараон себя схоронил преждевременно, предавая погребению одно оставшееся тело своё, ибо бездушен, в самом деле неживой, какие-то ложные, уже противоестественные признаки жизни подавая; властитель сей с чёрствым, бессильным и повреждённым сердцем, немощный, когда-то помнивший лучистое, палящее солнце, каждым жгучим лучом, вытягивающим влагу и обращая земли в безжизненные пустыни, напоминая о воле Ра, солнечного божества ‒ он приготовлялся к вечному сну, который вряд ли перед тем ощутит, будто укол анестезии (вернее, это уж была совершенно верная, законченная эвтаназия); в заключение от передозировки и амба³ совсем настаёт, в эвтаназию, собственно, и обращаясь. Но даже при таких условиях Кортекс намерен сохраниться, принимая всё окружающее безумие, – если дано это вообразить, – по разумению. Бесспорно, это изощрённый, даже аномальный ум, ущемлённый и нарушенный надломленностью своего здравия. Преломившаяся, но не покорившаяся внешней силе жизнь; она борется сама, перестав надеяться на волю своего «владельца».        Воистину каждое неловкое движение, чуть ли не рывками буйными, неестественными перемещаясь, показывало неспокойствие, брожение воспалённого ума, который до сих пор ни к чему не приткнулся. Бесцельно, в растерянности потоптавшись по ковру, как бы неосознанно проминая и вдавливая эмблему Тевтонского ордена, Кортекс не находил себе места, будто единомышленник вождя Советского Союза – Ленина, неусыпно искав свою деятельность, и может даже вот-вот величественным росчерком запляшут строки громкого, всесторонне направляемого манифеста, выводимого изящными и ловкими движениями руки, каллиграфически записывая мысль, как документ социально-строевого значения, обращаемым самим вождём; разве только ассоциироваться могло детище, да и само существо Кортекса с вождём пролетариата? Это сравнение явилось скоро, – так же и уйдёт, дабы не мистифицировать заурядность учёности Кортекса, которая скрывала потенциал, вот только неясно какого значения (хотя перевес непременно в пользу отрицательного). Понурив голову, взад и вперёд шагал матёрый старец, походкой Муссолини измеряя замкнутое своё пространство. До того, мирные темпы адажио сторонились его беспокойного ума, но с собою обойтись удалось-таки согласно ожиданиям собственным, хоть и сторонясь грации плавности и неспешности. С усилием, стоившем трудов моральных, над собою сделанным, Кортекс расположился близ своего «пространственного, всеобъемлющего, всевидящего ока» ‒ широкое прямоугольное окно, о котором не бывало никогда ни единого упоминания.        Позади стола письменного, как и у Брио, оно не покрывалось какой-либо гардиной или тюлем ‒ видать, обзора желал затворник неограниченного, непрекращающегося ни на единую секунду. Тонкие, изгибистые, разлапистые решётки очерчивали грани оконной рамы, остриями устремляясь вверх, будто небеса желая проткнуть, а меж ними просачивалась одинокая луна, казавшаяся размером с горошину, из-за тесноты и непогоды как будто действительно принимая неестественный по себе размер. Без звёзд тосковала она, пейзаж оскудел из-за мотивов скучных и из-за томящегося одиночества, но даже безрадостные картинки кругом не навеяли Кортексу распространявшуюся тоску ‒ он оставался сам собою всё так же, омрачённый глубокой задумчивостью. Едва проникающие высеребренные лунные нити ниспосылаемых лучей преломлялись и затухали, пытаясь озарить огрубевшую, несколько дряблую, сухую, чуть стянутую кожу старца. Его старость, повторяясь вновь, не такая бездонная, до беспамятства не доведена и существенным былинным временем не тяготила, но едва грянет задумчивость, и вид, и фигура тотчас приобретают соответственный его учёности стан: осанка искажается, становится невыразительной и безобразной, уже в эту пору нескрываемо выдавая напоказ старческую тяжбу жития Кортекса.        Между тем, в левом углу примостился скромный букет небольшого кустарника, найдя себе место на незанятом конструкцией наскальном закутке, по которому можно заметить невооружённым глазом, что едва цветёт он, если уж совсем не цветёт, не насыщаясь живыми, душистыми, зелёными букетами лиственными; видно невооружённым глазом, затравлен беспощадно ядами промышленности, смертельные, удушающие пары отправляя в изгнание, на волю, выбросы воздушные в атмосферу производя. И этот почти прахом павший и осыпавшийся бездыханный нежилец собою свидетельствует пагубное воздействие химических парообразований и выбросов, травящих живое и жизнь его напрочь изничтожая. Хилые, беспомощные, хиреющие ветви, в бессилии понуренные, выдохнули свою жизнь, которая когда-то в них протекала; они окончательно зачахли, покрытые лютой смолистой чернотой и осквернённые потоками смога, к которым примешивались выхлопные газы, собою живое сметая, оседая на них губящей чернеющей росой. Это растение много схожего с собою замечает с тем, кто чахнет день ото дня: они вместе погибают, и этот изживший кустарник ‒ зеркало жизни старика скверной учёности. Действительно ли сходства эти друг от друга неотличны? Их невзгоды синонимичные находят отражения, оказываясь под давлением гнёта и отрешённости, и безвестная найденная погибель ‒ роковой приговор самой жизни, который вознесли они парно, но вряд ли бок о бок, ибо, верно, каждому своё. Но неужели ты, растение, совсем такое квёлое⁴ и безжизненное, питаешь надежды, выглядывая из-за своего угла, чтобы видеться с несчастным старцем сколько-нибудь дольше, нежели чем тебе отведено на существование, обречённое прерваться в безвестности своей прикреплённости? Не обездвижен ли подобным образом, по-своему, и он сам? Может, так же ущербен, как и твоя зияющая смертная чернота, веющая мертвецким духом. Неподтверждённая степень инвалидности.        Но если бы Кортексу в этот момент думалось о минутах уходящих свысока⁵ ‒ нисколько. Он мог оказаться с убеждением, что мысли подобные абсурдны и вовсе излишни и что пережитки ‒ напрасные воспоминания, груз, багажом тащимый в тягость, волоком, а лишней ноши учёный не приемлет, даже если это является неотъемлемой частью его личного пространства, которое он, впрочем, покинул, оставив нынче скверным терновником, в запустении. Если бы он только увидел жизнь увядающую, почти совсем потерянную, ушедшую, у окна безнадёжно погибающую ‒ едва ли. Ночь непроглядная сегодня, впрочем уж, и мало чего можно углядеть кругом, разве одни лишь покоящиеся во тьме острова: насупротив племенное наследие, Эн Санити, по левой стороне, на удалении ‒ Вумпа, отличившийся деревом с мощным, крепким, дебелым стволом и раскидистыми, пышными ветвями, удерживающими широкий, густой зелёный покров, в размерах кажущийся полем, видно представляя свой остров, на верхушке которого он гордо воздвигнут; их-то, двух этих безмолвствующих тропических наследий, ему и надобилось держать под надзором, дабы испытующий взгляд Кортекса никогда не терял из зоны видимости важные для него географические объекты, потому и не загромождая видимость, ведь и выпуклых, очернённых наносами смога, нестройных решёток ему было за глаза… а ему нужно было глядеть во все глаза беспрестанно.        Обозревая затишье теневое, которое покрывало острова, всматриваясь в их абрисы и нечётко очерченные, размытые контуры, о многом можно бы сейчас подумать, обо всём, что бы на ум пришло, ‒ однако мрак ночной для этих размышлений пищей обделён в понимании Кортекса, потому глядит до сих пор невидящим, пустым и утомлённым взором, что-то столь усердно выискивая, пытаясь разглядеть в темноте хоть самую малость (но зрение уже не отличается орлиной остротой, да и общее состояние здоровья весьма занижено, более из-за внешней среды, нежели, обыкновенно, оказавшись под влиянием возрастным). Рядом с окном его пробивала всё та же морозящая дрожь, стоило ему забыться на минуту, ушедшую от него скоротечно и взамен вернув скверные ощущения, от холода ёжась и хмурясь, оттого становясь мрачнее тучи. Не таково ли оно – страдание, которое бередит вследствие потерянности и бездеятельности? А он так хочет во что-нибудь приткнуться, найтись мыслью занятной, предметом для размышления прежде – попросту занять себя, но пока дело в ясности не заставало его, не обрисовывалось и было таким же теневым, как и ночной покров, в котором укутались сегодня острова, немо и глухо покоясь в ничем не нарушаемом покое.        Ещё же этот кабинет озирала другая пара глаз, помимо хмурящегося владельца. Кортекс взглядом вдруг кинулся, оторвавшись от пейзажа сумрачного, резко ретировавшись, на единственный портрет, обрамлённый тонкой рамкой, украшенной тем же готическим вычурным орнаментом с холодным контурным серебром, вьющимся в пределах толщины рамки. Педантичный и импозантный, в стане величественном глядел устремлённо и уверенно кайзер Вильгельм II⁶, чуточку сощурившись, стоя ровно, как аршин проглотив, опираясь на трость, сделав солидный, но несильный упор на металлическую набойку, что придавало позе его устойчивость, наравне со всеми удобствами занимаемой позиции властителя. Монархия средневековой Германии, её доктринёрство и властолюбие перемешались в кабинете с чем-то малость прусским, и всё это соединилось в нарочитой безродности, безотносительности мистики, которой надышалась, насытившись тем самым, готическая стилистика, ставшая элементом несущим, вместе с тем и ведущим, даже направляющим, а более того ‒ связующим. Что-то свойское заприметил Кортекс в этом взгляде, найдя в нём явно родной манер и выражение: взор, втайне буравящий, цепкий, порой оловянный и испытующий, как и подобает держателю власти, у которого сосредоточивается неприкосновенность абсолютизма, ибо только такой взгляд присущ надзирателю, ведущему тотальный свой контроль, вокруг которого обильное множество всего, за чем непременно надобно следить.        Не всякому дано обращать натурально и умело вместе с тем подобные взгляды, дабы их сбивчивая однозначность пускала пыль в глаза смотрящему, которому прежде и сообщается скрытая укоризна, претензия, конфузящая и дезориентирующая попавшего под влияние. Люди при власти, закоренелые в самодержавии, выучены подобным манёврам, и такие жёсткие, въедающиеся взгляды ощущаются ажно всем телом, в первую очередь тем, кто напоролся на визуальную ненастную напасть; это накаливание, напряжение возникают рефлекторно, стихийно, так что природа наша укажет всегда чувством тревожным то́ невозможное, недоступное разуму, чего он не сможет настичь по причине объективности и прямолинейности толкований, которые вовсе излишни и лишь обвивают путами ‒ конечный результат, которого и добиваются обладатели такого взгляда; у некоторых он выработан автоматикой или дан по наитию ‒ амбивалентно воспринимается такое дарование.        Когда этот взгляд перепал, стянувшись обратно, Кортекс завидел всё смутное кругом: луну, задвигая, окутывали будто бы пустынные, песчаные барханы туч, угрюмившихся и переполненных видами неприязненными, под стать наружности Кортекса. Единственное, смутное светило затянуло, будто всосав и махом проглотив, прожорливыми тучами. К слову, в уходящем лунном свете он заметил поток, носившийся суетно и безостановочно ‒ свирепствовал снаружи жуткий ветер, впрягающий тучи и ведущий их по своему хотению, тянув вожжи единолично, по отношению к ведомым безответно. Тотчас и отлип от холодной каменной стены Кортекс, явственно слыша залихватский, взбалмошный, хаотичный свист, куролесящий теперь вдоль вытянутых коридоров; лишь кабинет его ‒ самодостаточный, укромный затишек⁷, и не тревожат огульные, рьяно мечущиеся, в беспорядке носящиеся ветра.        На сей раз на место своё Кортекс судорожно, вяло припал, до сих пор потрясаемый в буквальном смысле холодом ночным, к которому примешивалась погребальная, самая какая не на есть подвальная затхлость. Очередной невидящий взор споткнулся об предметы настольные: полупустая чернильница, отёкшими чернилами снаружи измазанная, книжная подставка с проржавевшими, даже закоченевшими стамесками, покрытые коркой, цветом весьма походившей на ржавчину; всё это собрание «почивало» неподалёку друг от друга; стол тоже ветхий, как и его окружение, будто это свойство ‒ неизменный, главенствующий атрибут, постулат, которым постится всё внутри замка с предельным послушанием, вплоть до каждой вещи и каждого уголка. Испытующий, замученный взгляд ‒ немудрено зачахнуть в таком соответственно испытующем заключении, изнашивая себя в этом замке пытками, как на бойнице; тут уж не только взгляд и огонь живой в глазах затухнет, но и всякая жизнь надломится и хрустнет пополам с зычным, сухим треском. При таком существовании жизнь обращается в одно лишь смрадное, докучающее ожидание худшего ‒ сплошь неблагодарности и изуверства; мука как способ развлечения, игрового постановления, инсценирующего поначалу гибель, а затем предваряя отрепетированное въявь.        Разумеется, разбор причин и следствий исходящих ‒ дремучий лес, в котором увядает жизнь и все её многоразличные формы и проявления; дремота эта скучна и леностью опорочена, потому безответна, всякие утверждения и положения содержа при себе без толковых обоснований, остальных заставляя слепо принимать то́ на веру, сколотив таким образом «добротное», для себя утешительное, сугубо символически позитивное n число беспрекословно повинующихся заключённых («верноподданных»), поддавшихся нелепому, выдуманному, абсолютно мистифицированному, сюрреалистичному воздействию извне, ‒ и эта фикция, самое ужасное, отождествляется самым сущим, да ещё и самодовлеющим проявлением, и не важно, какое оно имеет внешнее своё отображение: личность ли, что-то иное может также быть, к примеру, неодушевлённое; в любом случае, нелепы выдумки и поиски покровителя, но ведь так и находятся они: не то монарх Вильгельм, не то собственное заточение и предание своего существа увядающего бездушности, прежде всего своей, а затем уже и тому, чему вверяется эта обнищавшая, распроданная всем внешним злобам жизнь.        Говоря о проявлении, воплощении реальном, да, замок реален, а вот его «магическое» влияние, выворачивающее здравые умы ‒ пустозвонный гвалт, но иррационализм нагло рушит все понимания и толки, отчего фикция успешно материализуется, находя свои внешние проявления (заметить вновь уж стоит ‒ свои собственные); очередное слепое возвеличивание, находящее себя в бездумности индивидуализации, собственного обособления вымысла ‒ искусственно «амортизированного», ‒ для того чтобы умалить относительное губящее воздействие принимаемого языческого идола, собою воплощающий пустоту нигилизма (это уж избавляет не только относительность бытия, но и всякое его целостное проявление).        Всеразличные и всеугодные игры разума никакого азарта не возбуждают, и сначала бросаются кости игровые, затем ‒ человеческие. Всегда удобно и практично сослаться на Нечто, выдумку поставив в приоритетном первенстве числовом. Это игры фатума, наваждения, проклинающего умы и сущности человеческие, доселе остававшиеся здравомыслящими, и как видно, некоторые не от великого ума сводят себя в мавзолей вперёд жизни своей, даже не гнушаясь собственной заочной безвестности. Но стоит признать, что течение случая ‒ это непременно о Кортексе: он принял одни только обстоятельства, оставив на потом их в изначально убогом виде, неисправимо откладывая до иллюзорных «лучших времён» ‒ свежесть оазиса повеяла совратительной, дурной иллюзорностью, пообещав дары безграничной утопии. О том и был толк, нашедший формулировку данного заключения совершенной, в которую Кортекс бы уже и не смог внести чего-либо от себя, ибо поздно, ‒ не ему отныне распорядительствовать. Обстоятельства с их своевольной безнравственностью и бескомпромиссностью пакостны, противны и они одерживают верх благодаря пагубному альянсу со временем: обстоятельства пакостят, время разносит их козни всесторонне. Как часто гениальное могло казаться как на ладони, быть примитивом элементарным?        На размышления подобные Кортекс не заступал ‒ не горазд: он интересуется мало своей жизнедеятельностью; аспекты столь отвлечённой для него думы чужды, глобальной мысли вовек не сыщет, а потому всё прежнее осталось без детального разбора, лишённое по разумению приходящегося препарирования с целью внести ясность, избавившись от размытия, ‒ но примитив не может становиться в комплексе, он дезорганизован и разрознен вдрызг, а значит никакой ясности не внесёт, лишь туман да дымка забытья витают поверх, рея кругом, как Валькирия, с собой забирающая всё умершее, лишившееся витальных токов.        Отставив подобный сор, он потянулся, руку направив вперёд, к вороху бумажному, отобрав некоторые листы из смирно стоящей стопки, расположившейся на правом краю стола, когда-то ещё блиставший лаковым нанесением (а теперь уж оказавшийся под гребёнкой ветхости и неустройства), с покатым верхом. Пишущие инструменты ‒ ручки, карандаши с зарубками и треснутыми, будто надкусанными грифелями ‒ находились под рукой. Дрожь наконец-то оставила Кортекса, и он принялся выводить на пожелтевшую, жухлую бумагу всё, им накопленное внутри мыслительного вместилища. Какая-то идея или мысль оживили его – реанимация, восстановление, или только презумпция жизни?        «Вот уже спустя которую вылазку я провожу время один и возвращаюсь так же ‒ без сопровождения и без лишних глаз. Меня мало интересует чувствительность ушей, внимающих грохотанию моих шагов в коридорах, и хотя я ступаю спокойно, небыстро, то и дело скрипящая ручка лампы непременно доложит о моём прибытии. Впрочем, это никакой важности не имеет. Важны мои труды, плоды детища, ведь всему этому нет и года. Но срок тоже из ряда малозначимых, ведь обосноваться на острове, на дистанции, вдали от всех посторонних – нечто непривычно новое для обывательского восприятия, да и зарекомендованная приватизация своего места определила многообещающие начала, которые обрисовал я в мгновение, немедля приступив к реализации собственных замыслов, оставив цивилизационную гущу, в которой кишит суета и всякий сброд, всегда мешающий и меня по мелочам беспокоящий.        Нынешнее положение весьма напряжённое, однако остановок, хоть даже малейших прерываний ‒ ничего не должно быть из этого, ни единой заминки; когда я так близок к успеху, мельтешение затормошит ‒ непозволительно. Планы и замыслы я излагал, сидя как-то за прошлыми записями; мои анналы вполне могут срастись в цельный альманах, однако вне аргументов всякий замысел бессилен, неразумен ‒ значит, не время думать о постороннем. Бумага лишь средство, и она пока что терпит. Средства кругом, и я их задействую, никак не коллекционируя, чтобы при случае допускать бравирование, кичась заслугами, увешав их, словно медали, ордены, блеск которых будет фальшивым. Не нужно таких крайностей, все подтверждения будут благонадёжно держаться бок о бок с своими исступлениями⁸ ‒ я имею в виду воплощениями, с данным словом понимаемые именно таким образом.        Всё образуется, нужно лишь пикировать, чтобы находиться на позиции безубыточной, ведь стоять ‒ бездействовать, в полёте пребывать ‒ позиция уязвимая и рискованная, что никоим образом не оправдано. В настоящем уж у меня порядок, каждый связующий элемент согласован со структурой актуально соблюдаемой сингулярной⁹ иерархии, говоря о систематизации и логическом устройстве. Всё организовано и равномерно выполняется… что уж не сказать насчёт огрех треклятого прошлого с его громкими позывами; всё это со свистом пролетает через плечи при каждом воспоминании, дуя со спины и вея богомерзким холодком.        Здесь я впервые запишу никудышное, побочное для мня название ‒ «Академия зла». Не знания приобретал я в этой взбалмошной коллегии неучей и дилетантов, а одни укоры и осмеяния (часто из числа которых стремглав моему посрамлению, объявившись в удобный час, вырывались в публичном порядке). Это уж более чем не импонирует и возмущает. Здесь, средь этих строк, совсем не нахожу я места, отводимого воспоминаниям своим, а подробностей я и вовсе не возьмусь воспроизводить: реконструкция прошлого необходимость свою не в состоянии доказать основательно, дабы выводить нелицеприятные, вопиющие строки, от которых усилится моя латентная¹⁰ хворь, выработавшаяся привычкой в качестве защитного механизма, так как при ухудшении состояния, зная первопричину, мне куда меньше захочется продлевать это колкое «удовольствие».        Я непомерно многое вынужден был сносить, ‒ а всё же приложил единственно свои усилия, чтобы для себя и утвердить первенство, и не для кого-то, а именно для себя. Хотя ожидал ли я иного от того убого места обучения? В «Академии зла» зло и есть квинтэссенция поучения и воспитания ‒ хоть это соответствует высказанному, а то и столь элементарное доселе я не брал в толк, выживая, ущербно пресмыкавшись и адаптировавшись к среде; это была точная хроника «В мире животных» ‒ так бы она и называлась согласно моим убеждениям и на основании эмпирического заключения. Впрочем, умом здесь нечего достигать, в том образовании мало чего разумного было, потому приходилось развиваться вразрез с паршивыми устоями и избитыми образовательными программами. Всё оставшееся там ‒ отходные пережитки, нашедшие своё отражение в забитых до отказа хранилищах и токсичных стоках секции «N-facto». Я не приверженец абсолютной стабильности: малые изъяны допустимы, даже если кажутся массивными и их масштабы якобы далеки от достоверных показателей ‒ безотходно действовать невозможно, ведь это действительно невозможно, в первую очередь зная постулат физики об относительности всего пространственного мира¹¹.        К примеру, сколько изводит бездумный, ветреный задохлик Эн Брио по случаям курьёзным промышленных объектов? Вот я и подступился к первичному о нём упоминанию. Теперь отвечаю: неприличное число он изводит, совсем неприемлемое. По всей видимости несмышлёный и чересчур в себе уверенный, близорукий Брио, мне на удивление, оказывается таким так да враз, внезапно, и дело принимает плачевные обстоятельства, по-прежнему допуская всякие повреды, всякое новое крушение и ущербы ‒ здесь об одних только убытках и непреднамеренном, но всегда неловком действии, сулящем очередной убыток (в особенности его «даровитой криворукости» приглянулись парящие иллюминаторы, зонды, нужные мне для обеспечения видеонаблюдения, ведь иначе за своими владениями мне явно не уследить во всех соотношениях, учитывая просторы и объёмы охраняемых владений, ‒ а он мне соли килограмм на рану, уже засыпал в конец и взбешён я оттого, как бык). Не знаю, как эту его спонтанность объяснить… Стало быть, с такими психологическими неустойчивыми характеристиками он во многом хуже моего, а может пространство сводит нас с ума на пару – вроде пытаюсь оправдать его и пожалеть, а вроде порицаю и стремлюсь ущемить.        Впрочем, это лишь печально известный его аверс¹². Учитывая лишь одно, я поведу вслед массу упущений, которые, в свою очередь, допустимыми быть не могут. Как бы я его не дискредитировал¹³, отстранять от дела ‒ ни при каких стечениях обстоятельственных недопустимо, иначе все усилия пойдут прахом и всё в мгновение станет шатким, неустойчивым, а там уж и завершение ‒ тотальный коллапс, исчезновение, истребление Ледниковым периодом. На самом деле хвалить я его горазд столько же, сколько и бранить, за каждый проступок порицая, но я не могу срываться на нём, так как это придётся делать ежедневно ‒ моя нервная система с такими темпами станет ни к чёрту. На самом деле обстоятельства не до того плачевны, чтобы казаться критическими и запущенными.        В любом случае, как бы тому не было дано быть, свою рецессивность перед моей доминантой он должен помнить, знание это принося в каждый новый день. Конечно, «на радостях» он может ополчиться, возбудить в себе бунтаря и пойти напролом против тирании моей и деспотизма, а там уж подключит к делу лаборантов; по факту, едва ли бывать тому. Эти люди ‒ куклы, состоящие на подчинении и исполняют одни только служебные обязательства и поручения. Будучи исполнителями, они не способны мыслить настолько самостоятельно и таким образом в общем, чтобы осознать необходимость подобной разжигаемой революции, да и навряд ли Брио, оробелый и, опять же повторю, несмышлёный, сможет хоть кого-то повести за собою, поскольку будет ведом одним лишь гневным пароксизмом, останется слеп, как щенок, и тогда уж совсем беспомощным станет, а потому и безвредным, ‒ напрасно страшиться напастей мушиных лапок, которыми он попытается с видом грозным помахать перед моим лицом, якобы пригрозив таким образом существенно, как оно тому подобает быть. Я только определил вероятность этой угрозы, а не её опаску ‒ глупо и неразумно трусить перед тривиальной практикой того, что не выплеснется в таком проявлении, а будет делаться подковёрно, со стороны, с соблюдением безопасной дистанции. Все порядки и устройства останутся для него прежними. В конце концов, быть его зажимщиком¹⁴ и вербально разить за каждый неуд незримым хлыстом ‒ всё это для меня стало обыкновенной, таки существенной, зарекомендованной делом и сроком практикой.        Ещё с академии он поплёлся за мной, а в связи со своей несколько психически нестабильной натурой в личность независимую, естественно, не удался, оказавшись в итоге на подчинении и служении, в каком-то роде даже зеркалируя повсеместных лаборантов и ассистентов, в белых комбинезонах облачённых, предназначение которых он первый обратил на себя. Каким бы он ни был по степени своего сумасшествия, его конструкторские решения и пространственную ориентацию, весьма искусную и сверхчувствительную, я не могу отставить в сторону, иначе и я оказался бы глуп, уведя от нашего дела его значимую часть, которая необходима, ‒ и это законченное утверждение. Я упоминал уже «даровитость» кривизны его рук ‒ совсем иначе обстоит процесс создания, который он исполняет самолично, чему я удивляюсь наравне с его «эвентуальным безумством», а вроде и не совсем, чтобы предавать нестабильности скепсиса. Глазомер Брио, видать, исполнен прецизионным¹⁵ совершенством, выдержанным с точными измерительными параметрами и значениями, если он высматривал и обнаруживал каждую мелочь и конструкционные наносы, маркировки, номиналы и обозначения помня при ясности дневной, а во время сборки замечал того, чего не улавливал мой взгляд. Наш тандем непререкаем, но уж очень он тонко исполнен, а в тонкости я особенно вникаю, – разумно, без фанатизма, сдержанно и адекватно.        В сборочном отделе его руки «выпрямлялись» и дар истинный тогда вызволялся, стоило инструментам прикладным попасть ему в руки и крепко сжаться затем в кулаках, в которых задерживались крепко, как на зажимах ‒ с выводами потому я не торопился, порожняка не допускал и не рассуждал верхоглядством одним лишь только; признаться, своим неординарным примером он тоже по-своему учил меня этим нюансам и аспектам, и с тех пор в корень я гляжу иначе, со всех углов обозрения, – но и на том утверждение, тем не менее, не закончено… впрочем, не о том уж. Процесс сборки в его исполнении справедливо мог ровняться ваянию статуи, даже целого памятника; собственно, «Evolvo-Ray» и был памятником нашего кооперативного труда и одновременно положенным началом детища в области генной инженерии, начатой втайне от мира, безлико и отчуждённо – так и происходят в действительности истинные прорывы научно-технических идей и их воплощений. Добиваясь явления электромагнитного резонанса, мы могли получать на выходе быстротечный, скоростной луч, усиливаемый посредством ионизаторов, преобразующих гетерогенную среду в единообразную с целью снижения допустимой и ожидаемой в процессе колебаний разности потенциалов.        Благодаря типизованной и общепринятой кольцевой форме ионизаторов луч, получаемый слиянием когерентных волн, фактически минует электрическую цепь в виде лазерного концентрата, а проходя через ионизированную среду, под влиянием уже указанного изначально электромагнитного резонанса, поле усиливает лучевой поток, преломляя луч лазерный и модифицируя его в концентрированном потоке до электростатической волны. «Кольцевая» ионизация исполняет не только роль проводника, но и накопителя (результат аддитивного¹⁶ интерпретирования двух разнородных процедур); притом также следует знать, что испускаемый луч, моментально видоизменяющийся вследствие когерентных волн, – происходит в момент излучения всплеск таковых по причине нестабильного уровня фазы концентрирования, поэтому погрешность здесь заключена в неотвратимой утрате части энергии, которую скалькулировать даже приблизительно весьма трудоёмко ‒ уже безостановочно направляется в заданной траектории, а мощность импульса находится, учитывая варьирование показателя, в пограничных значениях от семисот десяти до тысячи двухсот вольт. Естественным образом поток такой мощности, поверх учитывая наэлектризованную среду с таким критически нестабильным показателем разности потенциалов, ни коим образом не удастся удержать даже в гомогенной среде, ведь действующая сила, перманентно оказывающая воздействие двигательное (движение и направление ‒ понятия пространства, а, следовательно, как величины, векторные), прямо-таки пронзает эту среду – неясно даже, какая проносится миллисекунда, являя данный процесс. Впрочем, инициация весьма длительная: генерирование луча прежде должно произойти в пределах установленной области сформированного электромагнитного поля, под воздействием которого активизируются частицы, приобретающие электромагнитную энергию; старт дан, ведь тогда возникает ток ‒ упорядоченное движение заряженных частиц именно под его воздействием и происходит (также не забывая о воздействии электромагнитного поля). Мы с Брио законченное дали описание всего этого процесса. Многое уделялось категории генерации луча ‒ самый комплексный процесс, имеющий дифференцированное устройство и способ структурной организации иерархии (говоря о вышеприведённом процессе), который поэтапно происходит, в весьма сложной последовательности, так что даже отвлечённо я не смогу дать исчерпывающее, законченное объяснение, опуская один из этапов, ведь тогда нарушится неделимое звено той самой последовательности, что повлечёт иное нарушение, касающееся целостности иерархической структуры. Так что я на справедливых основаниях ограничиваюсь формальным приведением обобщённого принципа действия «Evolvo-Ray», не оставляя на этой бумаге принципиальных технически-проектировочных аспектов; также не затрагиваю всей специфики конструктивного решения, так как это тоже доподлинно отображено в соответствующей прилагаемой технологической документации. Вдруг неповадный какой доберётся до моих записей…        И это достижение относится ко мне. Брио лишь важничал, с зазнайством и горделивой позой пуделя, которую он всегда принимал ‒ выработка рефлекторная ‒ на «вооружение», с таким нелепым видом вторгаясь со своим вольнодумством и надутой значимостью собственного мнения и всякого озвученного слова. Это уже наши межличностные споры, которые я тоже отложу, не решаясь расписывать за ненадобностью, так как таким количеством листов мне не запастись, да чтоб ещё и про запас ‒ тем более. Его нелепые увещевания, в мой адрес летевшие стройным авиаполком, на самом деле воздух сотрясали, будто мы выступали на сцене, исполняя отведённые театральные роли. Эти антимонии утомительное имели на меня воздействие, так что занятый делом Брио полезен ввиду прагматичности ‒ подтверждено мною во время наблюдений за ним эмпирически. Да, малоразговорчивый он более сносный, нежели чем без умолку и без дела трещащий.        Ко всем его причудам в дополнение прибавлялось престранное поведение с подопытными объектами. Он даже раз сорвался на мне, ‒ позволил себе удовольствие, нашёл отдушину, ‒ раскритиковав, подумать только, мою бездумность, в порыве горячки уличив по поводу умерщвлённых экспериментальных подопытных: лемура и лемминга. Как и всегда, я выбирал живую мишень без особых разбирательств и специфичных критериев, и эти две жертвы мною осуществлённой селекции, скончавшиеся на процедурном столе, не были в последующем беспрецедентными случаями. Но тогда руганью сопроводил Брио мою первую попытку обратить мутаген в ожидании предполагаемой гибридизации. Вообще, луч действительно способен испепелить дотла; всё те же двое не приняли энергетического резкого потока и луч пробил стол, прожигая впечатляющую дыру насквозь впоследствии. Дуальные эксперименты с тех пор я решил отставить, и они прекратились скоро, спустя несколько других летальных исходов.        Ну, а ранее начатую мысль тогда и доведу: Брио ‒ ранимый протектор и покровитель живых существ. Его терзала видимость страданий живых существ… Уже тогда я не понимал проявления субъективные, от него исходившие. После создания генного модификатора необходимыми стали, разумеется, животные местной фауны. В насмешку над собой, быть может, он отыскал кенгуру. Скверный эксперимент: спустя мутацию животное сломило абсолютное, непроходимое полоумие, как будто унаследовало патологию от недалёкого своего «брата по разуму». В сторону мою иронию с её смехом в бороду… С тех пор Брио не доверяется поисковая операция; ему я это рационально аргументировал неумением осуществлять селекцию «контингента» подопытных. Поначалу безумец развёл трескучий дрязг, прикрываясь единичностью курьёза; по мне, рецидивов я более не желал, зная, что у Брио горе от ума к чему-то другому не приведёт и при этом он только накличет нам осложнения, совсем ненужные и расходные.        По ходу пьесы он свыкался с ролью няньки-сиделки или даже гувернёра ‒ в общем, он лишь теперь принимал тех, которых вылавливал я. Брио же в своей роли незаменим, ведь он, всё тем же трепетом преисполненный, почти в беспамятстве предавал себя уходу за животными; внезапно он нашёл себя в столь занимательном деле ‒ Мать Тереза, создание, ниспосланное «Гринписом»… Словом, мы молча выполняли свои обязательства, тайно оборачиваясь друг на друга, исподлобья глядя да раздумывая, сами себе на уме остававшись тогда, но уже не сцепляясь в буйных сварах и не сорили отходными дрязгами. Таким образом, он выполняет то, чего я совсем не желал и думал избегнуть, ‒ что, однако, произошло, ‒ «пеленания» мутантов. Конечно, кто бы их одевал? Ассистенты? В моём они распоряжении, и их занятость едва ли переправилась бы в подобное русло. Всё мы, только мы, – разрозненная «семья», – и хорошо, что в ней нашёлся нянь, почти полностью забывшийся с собою; его сентиментализм и экспансивность предпочту дистанцировать даже далее, чем на расстояние вытянутой руки. Одним словом, обстоятельства на сегодняшний день сложились удачно: как я и писал, Брио «пеленает» экспериментальных животных, ‒ делает это без нареканий и каких-либо претензий, ‒ я же вылавливаю подопытных (потому в ночь и возвращаюсь, приступая к похождению тогда, когда смеркается, либо дожидаясь глубокой ночи).        Я уже не опасаюсь ночных вылазок, хотя знаю, что животный мир опасен. Поначалу свыкаться было нелегко, всё какие-то осложнения мешались да в голову дурное и нездоровое вторгалось, забредая без спроса и какого-либо позволения. Я думаю, главное – наличие экипировки, а всё последующее приложится по нарастающей, методом накопительным. Нет, на самом деле я не такой боязливый учёный, каким бы субтильным¹⁷ не казался внешне. С ходом времён я осознал достояния вылазок: поначалу меня вела явная цель, а позднее даже обрисовывалась толика прилива эстетического удовольствия. Действительно, часть жизни скаута или рейнджера мне приноровилась, весьма приглянувшись; тогда уже несерьёзно было останавливаться на полпути, когда уже было начато шествие. Соседствующий остров с гигантским деревом «на макушке» ‒ чудное место для того, чтобы разгуляться. Чтобы описать всё на том острове, мною увиденное, понадобится время да бумаг побольше ‒ ни тем, ни другим я не располагаю. Поросшие джунгли, каскад прибрежных многомиллионных пальм, кроны которых, ‒ прямые или склонившиеся у берега, ‒ несильно колосились, когда проносились неспешно ветра морские, внимая вместе с тем композицию, к которой примешивался лёгкий прибой, морем приносимый, ‒ а в центре всегда ожидает собрание для всякого, ожидающего приключений.        Я действительно был бы ограниченным, со своего места распоряжаясь ассистентами и им приказывая отправляться в путь за необходимым подопытным ‒ нет, в этом деле лишь я, я из него все соки получаю, всё как надо. Известны мне там два заброшенных города: один походит величественной своей архитектурой на храм Ацтеков пирамидальной конструкции и, собственного, достаточно выпуклого, объёмного фасада, во все стороны выпирающего массивными, стойкими плитами; второй же более схож в понимании с городом, однако поселение и специфика градостроительства тоже напоминают собой храмовую архитектуру; тогда проживавшие там над своими головами воздвигали широкий купол (ныне дефектный, разрушившийся чуть более, чем наполовину), огораживающий от избыточного солнечного света; поблизости располагается действительный храм, совсем изолированный и освещаемый огнями, которые зажигали в плоских чашах с небольшим донным углублением (огни в них горят по-прежнему ярко и бесперебойно, что любопытно заметить). Знакомиться с бывшими и уже подавно ушедшими поселенцами возможно, если провести серию экспедиций, ставя на ходу тенденциозности исследовательские, в частности этимологические и археологические. К слову, для своих же нужд они обеспечили два своих города связующим сообщением ‒ мостовой переправой, следующей от тёмного храма к пирамиде, и наоборот соответственно.        Престранно мне было наблюдать затуманенную мостовую переправу: пелена холодная, вьющаяся подёрнутой дымкой, а её просторы бороздят завывающие, бушующие ветра, которые разносили облачные пористые массы ‒ неподдельное ощущение, будто небесный свод обрушился на мост, напрочь стерев с лица земли всё, что там было; и лишь вдали едва виднелся мой выглядывающий замок, вернее, его верхушка, обозревая всё вокруг и поодаль, на большие и обширные дистанции; замок виднелся – тот часовой, который днями и ночами надзирает, обозревает всё кругом, ведь в этом его истинное призвание. Да, этим записям я мог бы уделить время, чтобы корпеть над составлением сводок и описаний, так же исходя из собственных наблюдений. Пока же мысль бесплодно кочует, а я же путешествую, не покидая до сих пор предела пограничных трёх островов. Всё это были выборочные выемки из того, что мне удалось повидать воочию…        Ещё же насчёт этого острова: Брио по своей глупости преумножил заботы и число осложнений, от безмерности количественного поползновения которых моя голова нынче забита, словно ватой; рохля с ввинченными в голову шурупами растерял кряду двух успешно произведённых мутантов. Полоумное кенгуру, скрытно за ним наблюдая как-то раз, сравнительно недавно засёк резвящимся на водопаде (сумасшедший смешок визгливый и грохот взрывчатки даже глухого бы шокировали и привели в чувства). Там какая-то надстройка в виде пасти некого животного ‒ там именно и ютится неадекватный мутант-попрыгун. Благо, Брио накинул на взбеленённое животное смирительную рубашку (ему бы и самому, пожалуй, не помешает облачить себя тем же; время от времени послужило бы хорошую службу); в общем, при случае изловим беглеца.        Аффектация¹⁸ коалы повлекла более плачевные последствия. Большое, раздутое, как воздушный шар, мускулами животное не сможет ввиду своих непропорциональных габаритов залезать на ветви, чтобы пожинать листья эвкалипта… да, он уже и коалу мало напоминает, а если эвкалипт остался его естественной пищей, то сил его хватит, чтобы вырвать целое дерево с корнем и держать его, как рожок для мороженного. Гигант не устрашился перед высотой и стремительно выбросил своё грузное тело с балкона, сопровождая бег диким грохотом (до сих пор помню вмятины и треснувшие следы на каменном полу, а звон в ушах, а в голове какой грохот отдавался… будто мозг замесили в качестве теста – совсем дрянное ощущение); благо, окно не приглядел, иначе вместо обыкновенного проёма была бы дыра как после попадания снаряда, выпущенного из полевой пушки во время осады. Нам повезло неописуемо, что верзила предпочёл поскорее покинуть место своего перерождения, которому он вряд ли был рад. Он уцелел, о скалы не разбился (невозможно было упустить из виду тот всплеск, который последовал после его кардинального погружения, опять же, взрыв снарядный напоминавший).        Никто из нас не навёл ходатайство по его обезвреживанию или обездвиживанию, хотя и невозможно было предотвратить форс-мажорное стечение обстоятельств, экспромтом вытащив решение, точно кролика из шляпы при показе пресловутого, дешёвого, клишированного фокуса. Если бы мог предполагаться такой громкий успех, а вместе с тем и такой большой, с которым ничего не удалось поделать; если бы только знали, предполагали хотя бы… Впрочем, экспериментальный характер процедур, а тем более генной инженерии, из контекста выводил один верный, печально известный атрибут ‒ рискованность.        Дурно вышли обстоятельства, одним словом. Начинание наше претерпело аберрацию¹⁹ вследствие утери двух образцов. Теперь придётся их вылавливать, однако слёту средства и способы для поимки трудно отыскать. Пока что главное остаётся за мониторингом и наблюдением: эта деятельность, бесспорно, ведущая на данном этапе. Насколько известно на сегодняшний день об этих двоих, кенгуру на водопаде, коала ‒ остепенился в недрах истекающего лавой активного вулкана (он где-то там, в глубине; я ещё не отважился углубляться; животное недурное, я сразу заметил, что за время минувшее он как-то пробурил туннели и установил настенные факелы, найдя для них деревянные держатели, – а в противном не он это всё обустроил, но пока наверняка я ничего из того не знаю). К детине соваться не стану, иначе он от меня и мокрого места не оставит с такой поистине грубой силой, приобретённой в результате мутации. Собственно, многих ещё выводов мне предстоит достичь с этим взбалмошным и суматошным Брио относительно последствий воздействия всегда опасного, непредсказуемого луча «Evolvo-Ray».        Впрочем, все эти неурядицы и погрешности будут решены вне порядка очерёдности. Очень надеюсь, что никто из двоих не переберётся на остров к аборигенам; мне туда «посчастливилось» навеститься: копья, стрелы, вопли на непонятном, примитивно звучащем языке – весь гвалт разразился при моём обнаружении. Во всяком случае коала уверенно и безоговорочно гнездится в вулкане, и без нужды его покидать не станет (разве чтобы пищу раздобыть), так что ему, действительно, резона нет куда-либо переезжать, а вот синее кенгуру, видать, какие-то рыбьи в себе истоки и продолжения генные нашло, раз уж невозбранно и беспечно плескается в водоёме и свободно перемещается по водному пространству (сужу априори, видеть не доводилось, однако догадываться несложно и вполне возможно). Это единственное, чему я отдаю приоритет – перманентности их позиций, но в ожидании чуда толк тоже никакой, за это время они ещё могут набедокурить.        Поможет непременно случай, который наступит в эту ночь, вот уже совсем скоро. Уникальный главнокомандующий, по всем моим осмыслениям и заключениям, поведёт за собой грядущую армию. Прежде он вернёт утерянных субъектов; с ними проблема решится после процедуры, общее и превратное имеющее употребление – «промывка мозгов». Не все исходные результаты нуждались в этом, но большинство смело заявляет о крайней необходимости – что и делается перед последующей эксплуатацией. Я смогу набрать численность выдающуюся; массивные порядки, целые ряды будут выстраиваться, и тогда мои труды заговорят во всеуслышание, далее теоретизированных формулировок и бумаг, в которых они поселены, а мировое господство не размоет импозантностью, которая меня не слепит блистающим троном или изливающимися лаврами средь водопадных колоритов обильных. Труд мой не окончится; признание совершенства, Абсолюта – вот очевидные иллюзии. А пока любопытно то, с чем я закончу истязать безответные бумажные листы.        Я до сих пор сомневаюсь в избрании верховоды. Бандикут ли всем будет управой? Он сплотит ярость мутантов и обратит её разрушительное действие на засидевшихся аборигенов? Их постройки, оборонительные сооружения с наблюдательными вышками, заграждения из точёных толстослойных брёвен, из которых воздвигнуты целые крепости… Дойти бы до вождя, у них явно такой пользуется признанием, это ж общины, племенные формирования – примитивы, пережитки постаревшего и давно поседевшего прошлого, – правда, они ещё сохранились в настоящем. Решено так: на острове им не бывать, при необходимости камня на камне не останется от их существования, а прежде от места, которое они для себя обустроили. Тотальная ликвидация, экстерминация, совершаемая сокрушительным, ураганным массивом; планы перебьют надежды, а вместе с ними и несбыточные, бесцельные ожидания.; лишь уничтожение, даже без помилования аннексией. Всё славно: конфликт локальный, никто о нём в жизни не узнает, ничьи лишние уши не дотянутся туда, никаких посторонних глаз или уст, о случившемся доносящих, и всё на подносе, только возьми и воспользуйся по разумению. Снос старины и всей её мишуры, а на место, освобождённое от мусора, – новую процветающую промышленную зону, даже комплекс… Планы, планы, планы: они так же велики, как и мои ожидания и мои представления… теснятся рядом с попытками сопоставления и сравнения. Да, именно, я закопёрщик²⁰ вандализма и насилия, а потому я непременно произведу поиски первичного практического исполнения, – там уж стану раздумывать о дальнейшем. И всё это вверить бандикуту?        Я к этому вопросу возвращаюсь так, будто просыпаюсь после не совсем страшного по себе сна, однако пугающего загадочностью и неопределённостью. Сумчатое это шустрое и выносливое, что отчётливо выделяется в проявлении его биологической натуры, вернее, природы. Странное и возмутительное для меня стечение возникло с первым образцом этого животного вида. Первое «поступление» оказалось за самкой. Я тотчас поёжился, застав преобразование, ни в едином проявлении своём не изведённое мутагенным излучением: рослая, обаятельная блондинка со свежей и мягкой ярко-рыжей шерстью. Каким образом свершилось чудо такое, которого я вовсе не прогнозировал и явно не ожидал в исходном варианте, тем более от беспощадного по своей мощности луча? В этом негодовании оставшись, я приказал Брио скрыть наготу, облачить одеждами – всё остальное уже было за ним, моего участия совершенно не было и быть не могло. Зачем мне сейчас понадобится это существо? Понадобится ли вообще? Значимость этого субъекта для меня сомнительна. Но что-то расплывчатое, необъяснённое вперёд вразумительного на ум приходит мне на её счёт, будто эти приблизительные домыслы, гипотезы стоит допускать, чтобы обличить догадки в конкретно поставленные законченные утверждения...        Её внешность дурманит; мы наделили её проклятием, с которым будет щемиться в удушающем теснении её существование. Эту красоту я поставлю в пример ненужности и пустоты; с этим проклятием её достаточно оставить в обществе, бросив там на съедение, и где ей будет в сотни, тысячи раз хуже нашего – именно там её неминуемая погибель подстерегает: пошлость загубит, ревность принудит к становлению собственностью, и заклокочет громыхающая конфронтация между представителями противоположного пола, которые захотят обзавестись мнимым совершенством и будут из-за неё только вести суровые гладиаторские бои; она же увянет под действием гнетущих, бесчинных гонений и оскорблений, которые будут ей как опий – убивающим ядом, заставляющим страдать от отравления, протягивая впивающиеся корни ненужной агонии, которая будет мучительной и, хуже того, неотвратимой, долгоиграющей. Каждое слово и поступок изничтожат её, – вот так и погибает, ненастно чернея, некогда благоухавший цветок; он затухает, меркнет, иссыхает – и вот, безжизненность сломила вдруг её. На это разложение и жизнь уходящую я погляжу прежде инициации глобальной зачистки.        На второго бандикута, активность которого избыточна и гипертрофирована²¹, мы намерены воздействовать облучением дважды – это будет беспрецедентным решением. У Брио одежды нашлись и для второго экземпляра: нянь совсем увлёкся, но пускай уж будет сам себе на уме, я не лезу… Он же предложил повторное воздействие лучом «Evolvo-Ray»: он заметил, что первый поток исказился по причине невозвратности исходной фазы магнитного поля, что повлекло за собой убольшившийся показатель резонанса, который, в свою очередь, каузировал²² диссипацию²³ электрической поляризации. Иначе говоря, аберрация превысила порог допустимой погрешности (искажения). В отличие от самки, этот экспериментальный образец не утерял состояния вменяемого, однако был дезориентирован в пространстве. О профилактике дефекта мы не ведали ровным счётом ничего, потому элементарное предложение Брио не получило, как обычно (то есть от обычного отлично, не так, как случается «по умолчанию»), моего центростремительного препирательства, и всякая муторная полемика тотчас сгинула, проскользнув бесследно. Вот и засвидетельствую я первого субъекта, который дважды стерпит на себе стихию карательную – электрическую; а с ней является моя нефизическая сила и мощь – ум, заматерелый и взращённый наукой и прогрессивной формой познания – экспериментальной, достигаемой моделированием, пробами, прикладными применениями, представлениями, с эскизов и их неточных, примерных очертаний вырываясь въявь стремглав, в объективной реалии находя своё распространение и проявление. А с тем я решаю жизни: сначала животные, затем и остальные. Видно, наступает будущее бандикутов, а может оно уже пришло».        Разве ль не горе этому человеку, свою учёность от мира отстранившему, а гноящееся личное доверяет, образно говоря, еле дышащей бумаге, которая могла бы обратиться в прах при одном только неосторожном дуновении? Да, ум его искажён, нрав разобиженный, оттого немудрено, что сам и он себе как будто не принадлежит вовсе ‒ это уж от беспокойства. Мысль гонимая, идеи, рождаемые под эгидой одержимости идея фикс, и возможности, которые взаправду реализуют всё то, куда устремлён и на что ориентирован творец. Впрочем, не то что уж рано, а не то и совсем поздно мыслить над тем множеством строк, которые Кортекс натружено выводил one by one. Всего этого слишком много; масштабная, суженная, глобальная ‒ всякая мысль заскакала ретиво по строкам. Гораздо проще каждому остаться с собственными рассуждениями и входящими «новациями» в отношении соображений, возникавших при созерцании активной, зачастую такой же неспокойной, как и сама его натура, мыслительной деятельности.        Кортекс вдруг, не при себе оказавшись, забылся, продолжая, уже безмолвствуя, поглощать сырость могильную и её цепкий, всё такой же пробивной холод, зацепляющийся за фибры душевные и срывающий эти сверхтонкие, позолоченные, быть может, ниточки вместе с живой плотью (хотя все эти струны расстроены и душа учёного не исполняет более органичных, сколько-нибудь патетических, витально насыщенных мелодий). Он безуспешно выискивал утерянные мысли, проваливавшиеся в недра его бездонного разума, в голове посеяв хаос, а в душе ‒ напряжённость, вызванную проявлением вакхическим, ‒ так и затерялся он в лабиринте разбереженного²⁴ разума; так и выходила ни живая ни мёртвая тщедушная личность Кортекса.        Пустое и безликое одиночество гнетущим Дамокловым мечом над ним нависало и неясное было одно лишь предположение: когда оборвётся злосчастная нить, изнашивающаяся и ослабевающая в постепенности?²⁵ ‒ тогда-то и обрушится бремя снедающее, убийственно пронзающее единственно и навсегда своим холодным острием. Но теперь вызывает одинокого старца дело, от размышлений всесторонних отдаляя; дело, которым он увлечён, хотя вряд ли исполнительное, объективно посредственное обязательство увлекало его, ибо лелеял он лишь об эпилоге этой деятельности, её кульминации, о долгожданном свершении своей великой мысли. Кто уж не возвеличит эту приходящую мысль, как сам её основатель? Но после реализации Кортекс предпочёл иную славу вместо патентования, зарекомендовав себя таким образом правообладателем, о котором могли бы узнавать всемирно: он возжелал иначе представить своё имя и слава эта будет, бесспорно, дурной. О всём ли таком фундаментальном и многообразном думал Кортекс в этот момент?        Ни единым проявлением признака, даже самым незначительным, он не «сигнализировал» об окрасе мыслей приходящих; по всей видимости, всякие тона уже не доходят, пульсируя изнутри, во всей своей полноценной и цветущей красе до сердца учёного заскорузлого, закаменевшего, но и то немудрено, хоть и совсем невдомёк кажется вследствие возмутительности, притом самой крикливой, вопиющей до невозможности ‒ не переживёт он чувством; эта чувственность забетонирована, заморожена, что более походит на состояние бессознательное ‒ анабиоз: такая жизнь ограничена именно идеей, которую мало-мальски двигало желание; желание оставалось движителем, единственным проявлением личностным – всего остального для Кортекса будто не существовало вовсе.        Здесь основательно стоит заключить на опыте его личности, что одержимость является вместе с непреодолимым желанием – это самое последнее проявление личности, оконечное, притеснённое у самых границ. Всё остальное заглушено, захоронено, задавлено и прахом разнесено по ветру. Личность калечит себя нравственно, если, чудом, не физически, с собою расправляясь – всё это фанатизм, его происки, садистские издёвки. Если мы накликали эту анафему, на себя обратив её смертельное веяние и ауру удушающую, разрушительную, то разумно ли обращаться к иному уму, с собою прежде не определившись? Иногда, а то чрезмерно чаще обыкновенного приходится идею выстрадать, день ото дня её вынашивая.        Далее следующее психологическое течение трудно разобрать на составляющие части, ибо оно личностное и тут уже по следствию приходится интроспекция²⁶, которая действует над личностью: около неё, над нею – всесторонне; не зная личности, не познав её, словно книгу, всякие описания, толки будут даже не около, всегда вокруг, но не между – только далече, удаляясь с каждым новым утверждением или положением. Сделать этот разбор личности того ради, чтобы узреть происходящее внутри, свои отражения находя уже вовне, выражая и проявляя таким путём: идея такая и всякая ей подобная ‒ сильнодействующее наркотическое средство. Утеряв источник, питающий «держателя» концепций, он утратит смысл былого и значимость потускневшего настоящего; будущего он вовсе не заметит, совсем даже в упор, ни впредь и, наверное, уже никогда, ведь возвращаться ‒ нет точки отсчёта, первоосновы, а уж следовать далее ‒ алогично: нарушается тогда логическая структура, ибо невозможно являться из пункта А в Б, если направление не задано и, сверх того, к великому удивлению, если пункты эти не заданы – их нет. Задача не решена, даже не сформулирована и не поставлена для решения.        Подобная зависимость двух хронологий временных – прошлого, настоящего и будущего ‒ компонуется из массивов соотношений и взаимосвязей, связующие компоненты которых обременены несправедливым, всём те же алогичным следствием, над ними произошедшим: свойство хрупкости, неустойчивости, и таким образом всякая значимость представляется фарфоровой вазой в качестве неповторимого антиквариата, утратившего значимость и служащего лишь изящным, элегантным, но колким напоминанием о безвозвратной, ничем не компенсируемой потере. В этом же риске числился и Кортекс, толковавший о присвоении себе мирового господства (и таким тоном поставил, будто это случится само собою).        Игра с солдатиками на шахматной доске не продлится в его исполнении, хотя и не сказать, что при достижении преследуемых намерений Кортекс допускал неразумную инфантильность, ‒ но успел угодить в сети казуистики²⁷ ложной дихотомии²⁸. Но им допущенное избрание собственного решения непросто охарактеризовать, означив в понимании исключительным упущением, даже зная ведущую мысль, поставленную в передовом положении, ‒ этим окажется исхудалый, самый тощий признак, проявляющий себя в качестве пересуда. Если кинуться на его чувствительную натуру, негатив лишь обострится, прорастая глубже цепкими корнями внутрь затравленной души. И не одни только эти напасти окружения, наряду с его ущербностью (им она составлена и избрана самолично), перенесённые из «Академии зла», свербят, его, хиреющего, усиливая апатию. Тщедушие сгрызло, обглодав Кортекса, как кость, и осталось лишь мало, приторно и с язвой мелкой-мелкой брезжащая пароксизма злобы; самый худший исход кульминировала собою затаённость ‒ это и калечит личность, удаляя её от действительности всё дальше и дальше.        Кортексу ничего не оставалось, никакого альтернативного, уж тем более мирного варианта, дабы усидеть по-прежнему с миром и спокойствием непоколебимым, оставшись пацифистом, про себя ропщущим скверну всяческую, ‒ но невозможно удерживать этот настрой, он сверлит всё изнутри, насквозь проходя точащим, кроваво бурящим сверлом, так что невыносима такая мука при каждом своём проявлении и в каждый момент своего проявления. Для него лишь слепая, кровоточащая вендетта, окроплённая ало-малиновым цветом от последствий насилия, ‒ исцеление; свою отраду он нашёл в худших проявлениях, которые затаил и носил с собой день ото дня, качественно ведя себя к личностному регрессу: показная добродетель и производное от неё лицедейство, давящая мания величия, желание утвердиться вандалом, захватчиком, поработителем, заполучающим господство, и устанавливаясь в заключение в том самом долгожданном стане, который втайне холит и лелеет он про себя – культ личности в облачении Вседержителя.        Имя собственное ведёт слепого, старого крота, которое он возжелал, до изнеможения алча, безустанно, в порыве ненасытности присваивая, притязая себе, лишь своей исключительности. Мания, которой гоним он, как чайка, не могущая заземлиться из-за помех или безналичия берегов, воспалилась в пору студенческого отрочества; возраст перевалил давно, но ущемления прошлого не позабыл и не простил, зная, что таким останется он для окружающих навсегда ‒ бросовым и смешным гаером²⁹, который так и не выучился «своему ремеслу», которому он был предан исключительно вследствие заблуждения, а оттого нашёлся лишь как развлечение, безделушка, ставши предметом потехи и осмеяния того необходительного невежества, проявляемого по отношению к нему смолоду со стороны общественности, так и оставшись со своими престранными наклонностями. Эти гонения вполне известны и практика их всегда остаётся актуальной, но много ли умов задумывается о последствиях, о том, что случается с угнетённым, когда в его руки попадают именно возможности, способы решения? Хуже того, когда этим становится оружие, ‒ тогда только последствия могут быть вспомянуты и одни крайности предваряют плачевные следствия.        На самом деле из всего этого содержательного анамнеза важна одна глубоко сокрытая выемка: неуверенность, сомнение по поводу иллюзий, о которых он явно писал с опаской, нарочно отрицая – вот что можно подчеркнуть в качестве умозаключения. Если план весь иллюзорен, с самого своего начала и во всём продолжении основания, то тогда и весь он, всё его существо кроет дурная фикция, ‒ и экзистенция неотвратимо удушается бессмысленностью сплина, кругом смутно и пусто становится, цвета угасают, сереют, тускнея, понуро загибаясь от уныния… Как вдруг он уже, совершенно внезапно, заступил на тот самый туманный мост, где вдалеке ему виднеется верхушка злого памятника своего, кургана – замка; но все эти картины из воспоминаний утратят былое осмысление. Так несносно пролегает страдальческий избитый путь по дороге, ведущей в никуда³⁰.

It's cold outside, And the paint's peeling off of my walls ... Now the light fades out, And I wonder what I’m doing In a room like this³¹

       Наверное, все эти думы пронеслись в голове Кортекса а-ля частицы, в ускорителе разносимые сверхбыстрым разгоном, с каждым кругом набирая чрезвычайно бурную и безостановочную поточную скорость; эти заряды тоже в своём роде наэлектризовали мыслительную среду учёного. Быть может, оттого он нервно засуетился, несуразностью неловких движений явственно демонстрируя смятение и обуявший его жар замешательства: неспокойные настроения вторглись, влетели в его голову знойным роем, внедрением инородным выступив с покушением на здравие рассудка.        Зашелестела бумага, ручка будто сама отлипла наконец от ладони Кортекса, замученная свершившимся над собою «насилием писаря» (без толики превратности в понимании подобных вихляний словесных резкостей, разумеется). Ухватившись за тусклые, мутные серебряные ручки выдвижных ящичков, он кропотливо упаковал натружено сделанные, будто даже слёту совсем выведенные рукописи, и так внезапно нашлась вся эта суета, словно опаска шпионажа внезапно его всполошила: беспокойный ум и нрав враждебный приводят к формообразованию мнительности в смешении с тягостью недоверия. Успокаиваясь, Кортекс вышел из-за стола, похлопав прежде листы пару раз и взбив, как подушечные перья, их оставив на сохранение в закрытом ящичке, пододвинул стул к прежнему месту, сопроводив действие данное всё тем же немилосердным скрипом и протяжным сухим трением ‒ так и оканчивался абстракт письменности, в который учёный ушёл с головой. Затем и отправился, мерными шагами сблизившись с дверью входной, затушив лёгким единственным нажатием огни, танцевавшие причудливый, упоённый ночной вальс внутри керосиновых ламп; но вальс огоньков печален был вместе с тем из-за ощущения гнёта окружения и владельца – причины всех несчастных истоков.        Пуловеру до́лжно остаться на нём, ведь ветра и впрямь загуляли по коридорам лихо. Зато возникло освещение, только превалировало потолочное относительно настенного. Подвешенные на цепи, конусные лампы раскачивались, в точности маятникам, лианами нависая над безобразным низом и его неотступно следующей затхлостью и запылённостью. Попутно из окон брезжили пустые, совсем почерневшие во мраке ночном картины, так что даже и безрезультатно всматриваться в попытках выведать что-нибудь из того, что обстояло снаружи.        Путь недлинный вёл к необходимому помещению. В ночь узкие катакомбы замка пугали, а вместе с тем и завораживали; можно даже утверждать, что благообразие художественное по-своему изваяло верхушку замка: обилие развешенных портретных рамок, коими усеяны стены, подсвечников, небольших тумб, стоек с безмолвствующими стражниками-рыцарями, в латах облачённые и преисполненные стройной, мужественной, поистине благородной стойкой с мечом, упиравшимся острием в пол, и обхватывали рукоятку мёртвой хваткой, ‒ и молвят всем видом своим: «Кто с мечом на нас пойдёт, тот от него и погибнет».³² Эти смотрители верно наблюдали за коридорами, малыми комнатками и небольшими, почти минимизированными залами, принимавшие идеальную пространственную форму куба.        На каменной наружности помещения невозбранно ужился мох, крайне положительно воспринимавший здешнюю обильную влажность; пожалуй, это был единственный представитель сколько-нибудь украшающей живой растительности, а вместе с тем это и тот гость, который гостил сам по себе в единственном своём роде, ‒ иное внутрь замка по своему пожеланию даже и не совалось. Даже таким образом Кортекс культивировал и насаждал напоминания о монархии как о государственном устройстве средневековья. Этот путь помпезный, шикарным убранством «вымощенный», вёл будущего монарха к заветному месту, сопровождая его глухими фанфарами, об его пришествии всегда возвещая неизвестных и таких же безмолвных, как он.        Местом этим было архитектурное решение такое: башенная надстройка возвышалась над ниспадающей конструкцией; точнее быть, это бельведер³³, которым и заканчивалась верхушка замка. Собственно, это и была главенствующая часть замка, за наружностью которого таились аксессуары³⁴ учёности, «зеркала» её персоналии, загубленного, но богатого внутреннего мира. Рабочая область внутри обширного чердачного помещения, внутри башенной надстройки, впечатляла, и разойтись тут можно было, ведя себя шагом широким, нестеснённым пространственными ограничениями.        Пространство, само ничем не стеснённое, относительно недавно пробудило интерес Кортекса с момента установки «Evolvo-Ray». Объект кропотливых стараний позиционировался над неглубоким провалом, углублением в полу, откуда исходили разномастные цветовые колориты и их смешения. Углубление просекал бугристый каменный мостик, позволявший пройти к комплексному устройству в случае необходимости (допустим, сервисной). Все широкие и вытянутые оконные проёмы арочных форм перекрыты блокирующими ровными, стройными решётками, расстояние которых едва миллиметром мизерным соблюдалось в соотношении друг с другом. Перекрытие было вертикальным, без горизонтальных пересечений. Из единственного балкона, визави которого нависал «Evolvo-Ray» потолочного крепления, блекло струился лунный свет, ко внезапности смогший пробить себе путь, протыкая вздутые монструозные тучи, до сих пор гоняемые ветром в хвост и в гриву.        Столь невыразительное сияние пыталось озарить скудную темноту, выровнять огрубевшие очертания чердачной замкнутости, которые принимали ломаные, безыскусные абрисы и нестройные силуэты, ‒ но этому окружению не надобилось художественного благородства и изваяния, – они натурально явлены, без просьб и приглашений. Остальное из элементов окружения таилось в кромешной тьме. Разумеется, во всяком случае наличие искусственного освещения и эксплуатируемого оборудования явственно и неопровержимо доказывало ‒ замок электрифицирован (было бы странно полагать что-либо против этого факта, ставя его под сомнение; в противном бы свечками да факелами и ограничивались в обиходе).        Не сказать, что тьма была непроглядной, однако ключевой объект, имеющий актуальный вес собственной значимости, один только находился на виду, отражая световые потоки, исходящие из искусственно сделанной ямы, углубления – уж как угодно можно это представлять; собственно, явление интерференции привносило цветность, распространяя сверкающие порции лучей на всё близлежащее. Остальные источники света неяркие, совсем тусклые, скудные, и утомительное оказывали воздействие. Смутно виделось, как неразборчиво раскидано всё кругом: царапанные столы операционные у стен, теснящиеся друг с другом баки, контейнеры, переполненные фармацевтикой и медицинскими средствами всеразличными, торчащие рычаги, скверно ползавшие вездесущие ка́бели, елозившие по полу и извивавшиеся, со стен и потолков сползали в подвешенном состоянии, вперемешку с которыми громоздились и плелись, будто на веретене, провода, а в довершение поползновения их общего «ансамбля» ‒ нелицеприятные тернистые сплетения, в которые они объединялись; все эти соединения и коммуникации мешались под ногами: для завершённости ажиотажа при таком избытке проводников и соединений предполагалось использование дефективного материала, и оголённые провода уверенно и справедливо приравнивались тогда к угрожающим широтам минных полей, ‒ или всё для бега с препятствиями, чтоб ноги в коммуникационном «клубке» плелись не хуже нитей, обращаясь даже в толщи, подобно канату. Прочее же как-то некстати затерялось и всякое слово обошло упоминание о них, даже совсем броское, приблизительное.        Кортекс тоже ни во что не всматривался: он моментально зафиксировал свой взгляд, с потаённым умыслом хлопнув дверями, ведущими в данное помещение, выше которого лишь «аэропричал» его персонального аэростата (такой можно было наблюдать именно с этого этажа, но за стенами ручной «птенец» скрывался, так что углядеть можно было с балкона вполне, хотя и не полностью). Теперь тишину нарушали поступь прибывающего учёного и гудение, исходящее от излучателя, иногда переменяющееся монотонным гулом. Тем не менее весьма заметно было деактивированное состояние, в котором покоилась массивная машина «Evolvo-Ray»: «россыпь» светодиодов, сигнальных огней, маркеров, датчиков и меток, а также внешних, поверх прилагаемых гальванических элементов ‒ никакой прибор не демонстрировал наличие входящей электроэнергии. По пути Кортекса время от времени пробирал преследующий холод, а концентрация влаги ощутима замещена воздухом наэлектризованным; духота усиливала блуждающий по помещению смрад, к которому примешивались запахи, во многом распространённые в учреждениях медицинских (антибиотики, увесистые порции препаратов, но больше что-то из металлического материала противно смердило).        Кортекс сблизился с подготовленным в ненастную ночь местом встречи. Брио, должно быть, ожидал верно и терпеливо, вперив пустой и несколько усталый взгляд в Кортекса. Теперь оба они визави друг друга, а меж ними пограничный элемент ‒ будущий герой, уже облачённый в лёгкую одежду спортивной подборки. Он, ещё без имени, при одной только специфике (в частности, биологической), был атакован дрожью, поскольку «ложе подопытных» явно ледяное, как глетчер³⁵, да и ветрами рыжего низкорослого героя бандикута продувало, как нещадного щенка. Вряд ли чёрствые учёные с нездоровыми, воспалёнными умами заботились, хотя бы даже задумывались о благосостоянии живого создания (даже Брио, зная его таинства, раскрытые в рукописях Кортекса, безразлично наблюдал бедолагу, снедаемого тремором жутким, отчего даже вибрация чувствовалась, стоило прикоснуться к холодному, заледенелому столу «для истязаний»).        Никто из них, впрочем, даже и не взглянул, хотя бы вскользь, на страдальца, пережившего страдания первого эксперимента, которому они его подвергали. Молчание же одного и другого продлилось сверх минуты. По-прежнему не глядя на подопытного, Кортекс требовательно озвучил вопрос, в точности как при судействе подобрав оттенок речи (недоставало заключительного образа – судейской мантии и парика с вычурностью и изяществом буклей) ‒ суровый, нарочито осевший для придания густоты и всё той же скверности:        ‒ Почему не закован? Конечности не закреплены ‒ недовольно прыснул Кортекс, с укоризной нескрываемой глядя на Брио.        ‒ В том нет необходимости – засвистел высокий и чуть пискливый голосок «ответчика» Брио, уподобив мимику той, что была напротив, ‒ а напротив угрюмая, недовольная, кислая физия Кортекса, который и теперь не опустил глаз, чтобы глянуть на подопытное существо.        ‒ Нет необходимости? – недоумённо переспросил Кортекс, недоверчиво всмотревшись Брио в глаза и приподняв густые брови, даже малозаметный выпроводив оскал в этот же момент.        ‒ Образец не обладает той гиперреактивностью, которую ты прочил после первого его облучения – тараторил «компаньон поневоле», обыкновенно раздражавшийся, когда напасти Кортекса испытывали его шаткий, раскалённый и при критических стечениях закипавший темперамент. ‒ Наоборот, он сейчас малоподвижен, неактивен. После облучения он страдал от неясного мне приступа, в противном это было проявление катаплексии³⁶, которым он пытался спастись – действовал, видно инстинктивно. До этого же бился в конвульсиях, но плачевно это не окончилось и длилось непродолжительный срок – отрапортовал отчётом Брио, на лбу которого проступили не сдержавшиеся первые бусинки пота.        ‒ Вот и славно ‒ холодно и безучастно отрезал Кортекс хлопотливые объяснения Брио с усталым, изнурённым видом (даже буква «N» на его лбу будто сползла, скатившись и утеряв прежнее жирное начертание). – Погибшими останутся только те двое, за которых я получал твои глупые нагоняи, – тут среагировал Брио на замечание, насупившись, ‒ а остальных не в счёт. Его реакцию на мутаген я помню. Ты за ним надзирал и всё верно доложил, я услышал. Как вижу, притворство он своё прекратил. Не забывай о записях, где зафиксированы проводимые наблюдения: я их обязательно должен прочесть временем позже. Теперь произведём первую проверку чистоты эксперимента.        Кортекс указал рукой на вытянутый и достаточно специфичный рычаг: заглубленный внутрь на одну четверть глубины и на штативе креплённый, половинная осевая рама разделена на пять секций, каждая из которых маркирована; данный одинарный манипулятор прилагался в качестве средства подачи энергии на потолочную установку, со стороны казавшейся гигантской. Фронтальный токопроводящий элемент законченной заострённой и слегка зазубренной (это уж совсем, впрочем, было трудно заметить) формы, идущей вдоль поперечного сечения, напоминал комариную иглу, которая, кажется, вот-вот пронзит подопытного. Скрежет и металлический стук вновь нарушают относительность тишины. По половинной оси рамы (угол сто восемьдесят градусов), встроенной в несущую конструкцию штатива, лениво, улиточными темпами поплелась стрелка, вся забелённая и светодиодами разукрашенная. Каждый этап подсвечивался собственным цветом по мере прогрессирования указательной стрелки. Сперва яркий, будто рентгеновский, белый цвет высвечивал секцию «Генерирование». Устройство постепенно насыщалось собственными колоритами. Щёлкавшие, друг за другом загоравшиеся световые приспособления и засверкавшие ионные кольца, обрамлявшие неплотную токопроводящую «иглу», внушали бандикуту необузданный страх, который он, конечно же, не мог выразить вербально.        Жуткое, нервы щекочущее гудение всё громче сближает направляемый луч. Согласно позиции стрелки, она почти миновала этап «Фокусировка», далее следовавший после инициирования, в цвете ярко-солнечном высветившись, а уже во время последовавшего этапа «Излучение» стрелка набрала темпы, высветив квинтэссенцию всего прошедшего подготовительного процесса. Агрессивный фоновый красный цвет извещал о направленном луче. Накопления электроэнергии малыми порциями прытко сочились вовне, вырываясь из генератора, злостно и обильно искрясь, сопровождая ломаное звучание скрежета. Луч ещё не сформировался, однако к токопроводящему стержню неспешно поползло злополучное накопление. От температуры каления проводник в точности напоминал в таком состоянии цвет кожи Хеллбоя; порции сверкали, некоторые из которых разносились во всевозможные стороны. В это время Брио напрягся, места себе не зная, отчего малость задрожал, а его взгляд ни на чём конкретном не останавливался. Другое дело Кортекс: теперь-то он глядел только на дёргающегося бандикута, а грубые, искрящиеся цвета резких тонов в жутком виде отображали его искажённую мимику; лицо скверно, сдавленно улыбалось, выражение это устоялось и не менялось.        Стрелка обманчиво, наперекор прежней черепашьей медлительности, скользнула по синей отметке этапа «Концентрация», кольца насытились приходящим потоком электричества и луч заструился пучком, поражая подопытного, принимающего карательное действие орудия на себя вновь. Тот лишь сдавленно, чуть слышным воплем высвобождая, переживал уже вторую принятую электростатическую концентрированную порцию. Брио не вернулся к прежнему месту, но и близ рычага также не находился, оказавшись где-то между, – для него главное сохраниться где-нибудь в стороне от происходящего. Теперь он уже за панелью управления, ведёт мониторинг состояния процедуры и её статуса. Мучения страдающего скоро прекратились: стрелка резво перепала на заключительную секцию, бледным белёсым, снежным цветом высветив «Фаза 0» . Буйство излучаемой стихии затухает, потом и всякий след вовсе простыл, и статика прекращает грозный свой треск, а генератор ослабляет звериную силу свою.        Кортекс поморщился – престранный запах гари впервые впился ему в ноздри так резко и внезапно. Дымок, забежавший ему в одну ноздрю сперва, затем в другую перебежавши, исходил от бандикута, словно от костра; к счастью, луч не сжёг бедолагу дотла и не подпалил гладкую шкурку. Всё же, ожидалось неладное. С полминуты они наблюдали, пока Брио не выступил в порыве несдержанности и своевольной фривольности.        ‒ Тот же результат! – прогневался писклявый, голосистый учёный долговязого, скудного телосложения, руками размахивая, как на взлётно-посадочной полосе. – Опять за своё! Наверное, состояние хуже прежнего. Проклятье! Топчемся на одном месте!        ‒ И почему же твоя затея не удалась? – негромко, провокационно спрашивал Кортекс, нагнетающий взгляд направив на Брио и его оскорблённое недовольство. Он хотел было продолжить очередной тирадой, «нахлобучив» брови, сделав из их соединения мостовую переправу (здорово и даже весьма напоминая сведение многочисленных мостов петербургских). Ошеломлённый, подопытный вдруг подал признаки жизни.        ‒ Итак? – вновь адресовался он к Брио, удивлению которого не было в этот момент предела. – Ты сам мог бы напортачить из-за одной только своей нетерпеливости. Теперь он в самом каком не на есть готовом виде. – Дьявольская улыбка старца заматерелого удалась вширь, как у Чеширского кота, сквозь которую озвучил указ: ‒ Действуй же, чего медлишь? Сейчас же воздействовать на его биополе и резонансными волнами повлиять на структуру головного мозга и активность нейронов; всё то же, что мы делали с остальными.        Брио фыркнул, поскольку знал, что исполнитель единственно он, а против указки Кортекса делать ему было нечего. Осторожничая, он помог бандикуту, дважды новорожденному, подняться, даже не гнушаясь запаха чуть подгорелой шерсти, и препроводил к другому чудовищному устройству. В своих записях Кортекс толковал о «промывке мозгов» ‒ тому сейчас и быть. У стены, в левом углу мрачного «чердака» томно, близ окон, покоилось нужное приспособление: оно весьма напоминало вздутую, совсем неплоскую летающую тарелку, центральный отсек которой отворился после того, когда Брио усадил пациента в кресло, управляемое поднятием гидравлического привода (естественно, вручную, никак уж без заполонивших помещение рычагов и без толкований об автоматике). Было заметно, что после шока бандикут пришёл в себя скоро, а потому во всё время сохранял спокойствие. И что-то любопытное привлекло его внимание.        Его блондинистая, очаровательная и рослая судьба, одетая в точности как он, ещё же вдобавок с привлекательным топиком сочного, наливного малинового оттенка. Это была Она, выглядевшая так же спортивно, легко и естественно. С беспокойством неописуемым, она страдала от бездействия, молча наблюдая, томившись у дверного проёма, из-за которого выглядывала, правую часть двери слегка отворив крайне боязливо: опаска, вызванная сомнением, нерешительностью, а страх – перед тем, как бы не оказаться замеченной; всё это стенало неумолимо, щемило душу и сердце обаятельной красавицы, изукрашенной гладкой рыженькой пышной шерстью. Это стройное яркое пятнышко он не мог проглядеть, ведь так отчётливо виднелась Она для него среди всепоглощающего мрака замка.        Скрежет рычага, подаваемого Брио от себя, затем второй; он подымался выше и выше, переживая Её испуганный взгляд; проявление этой боязни в помеси со страстью наделяли эти очи теми искрами, совсем не похожими на те, которыми грубо и грозно брезжил гудящий «Evolvo-Ray», ведь это витальное проявление искрящихся чувств, которые заметят лишь понимающие, даже сверх того, ‒ любящие сердца, внимающие трепетному ассонансу друг друга. Взгляды довлели, а в другой уже момент ‒ перестали. Хотелось объятий скорых, умалить тягость расстояния и сказать недостающие слова, дабы услышать, внимая сокровенному голосу. Амурные пароксизмы налету схватываются юностью, эти проявления чувственного она понимает безошибочно, запоминая образ, ставший отныне такой стихией природной, как огонь и вода; воссоединяющиеся в стройном, страстном и искреннем проявлении, их ваяет неисчерпаемое чувство – оно и объединяет, разности стихий обращая в ощущение синонимичное, такое знакомое, отчего готово разделять свой трепет с единственным верным избранником, к которому привели пути экспрессивные, потому чистые и искренние, ибо не ведо́мы они посторонним излишком, нарушающим гармонию этого воссоединения, союза, близости; переплетения двух сердец, услышавших друг друга, ритмы пульсирующие прочувствовав, отыскались после долгих странствий, чтобы предстать в воссоединении. Так и случились их добротные начала.        Гулкое эхо множественными отзвуками распространилось вдоль коридоров. Брио отвлёкся, неотёсанно акая, покосившись взором к дверному проёму, но глядел лишь вполглаза. Следом же повалились грозные предупреждения и выкрики. Всё кругом возбудилось от такой ударившей глухое окружение внезапности. Суматоха возникла тотчас же спустя секунды. Бандикут взвизгнул, ослеплённый светом светло-голубым, и мигом засуетился, прытко ретировавшись прочь со своего места. Отвлёкшийся Брио был очень кстати, и зверёк тогда с кресла вытек, будто желе, соскользнув со спинки кресла, и вылетел из промежутка, поскольку не был поднят полностью, имелся зазор, достаточный для него и, разумеется, для побега. Брио слетел с катушек и в полнейшей неразберихе затрубил ‒ вызвал тревогу, немедленно заверещавшую. Отчаявшийся заметил, что Её окружили вдруг высыпавшиеся невпопад ассистенты, оттого скомпрометированной³⁷ их прибытием; иных вариантов не оставалось ‒ перепуганная вбежала в запретную зону.        ‒ А эта ещё откуда взялась? Нельзя сюда! Изловить, живо! – Заорал визгливым тоном Брио, жадно вцепившись в настенный рычаг для вызова сигнализации охранной; он будто прилип обеими руками к рычагу и был не в состоянии оторваться.        Кортекс агрессивно впился в бандикута пытливым взором. Он до сих пор не знал, куда деваться и в какую сторону податься. Бандикут лишь преданно и любовно глядел на совершенство; Её краса чрезвычайно резко рознилась с убогим, загробного вида окружением. Он отдавался визуальному наслаждению беззаветно, с упоением разглядывая стройную, рослую блондинку с пышными волосами и шелковистыми с виду локонами. И всё бы ничего, да только злобное гавканье Кортекса развеяло грёзы юноши, вернее, совсем ещё молодого парнишки, зверька (но уже не томимого неволей и который чует свою свободу).        ‒ Брио, чёрт тебя подери! ‒ Выругался взбеленённый учёный, ядовито ощериваясь, хищным взглядом бирюка его пронзав издали. ‒ Не стой столбом! Лови мелюзгу, истукан! Шевелись, увалень! Не до неё сейчас, они разберутся – хватай сбежавшего!        Так переполох и устроился – всем нестройным, взбалмошным гамузом³⁸. Она была совсем близка; Её обаяние, вот оно, совсем-совсем рядом, визави! Но тут вмешиваются назойливые ассистенты, совсем некстати… Бандикут очнулся вдруг, завидев неспокойствие: Её сопротивление, противодействие, оказываемое этакой местной страже, ‒ и Она отдаляется, криком, из сердца вырывая, оглушив очарованного: «Беги!» ‒ стараясь громче крикнуть, чтобы услышал он и чтобы не помешал окружающий шум. Это глас спасительный: он будет тосковать по нему, уповая на скорую встречу.        Здесь он бы ничего не сделал, потому бежать, действительно, ‒ последнее средство. Кортекс выстреливает раскалённой красной сферой, испущенной бластером ‒ явно предупредительный, раз цель не разил, умышленно допустив промашку. Яростно угнался стрелок большеголовый за бандикутом вперёд остальных; позади мчалась другая тройка ассистентов, которых впрягли для поимки беглецов. Озорной беглец рванул куда глаза глядели, и так лихо притом, что отдышкой замучил приходящую старость Кортекса, скверно дававшей знать о своей немощности. Ноги понесли бегуна в кроссовках стремглав мимо «Evolvo-Ray», умчавшись по мостику, а затем, миновав его, ускорился и прыжком влетел в окно, пробив и раму, и стекло ‒ всё вдрызг, вылетело с зычным треском, удаляясь во всепоглощающем мраке сегодняшней знойной, неприглядной ночи. Кортекс успел совершить второй выстрел, уже тёмно-фиолетовой сферой с мерцающим ядрышком («сердцевиной»), однако та вылетела из окна, не настигнув ловкача. Нанеся повре́ду частному имуществу, ‒ на то, впрочем, невзирая совсем, ‒ герой отдался тьме, стянутый во мрачное, беспросветное дно.        Еле добежав, Кортекс застал разбитое окно, а вместе с ним и свои прогнозы, всё, что запланировано было вперёд: ожидаемое оказалось в аналогичном сейчас состоянии. На полу валялись тленные мусорные останки: стёкла битые и хлам, от рамы оконной оставшийся ‒ вот и все следы, оставленные сбежавшим экспериментом на память. Старец крайне удивился крепости и выдержке образца, который с виду не навевал таких резонных характеристик (он перерос все ожидания учёного).        Жутко отдыхиваясь, задыхавшись, прерываясь на кашель сухой, Кортекса беспокоила боль, укалывавшая в бок. Его растительность на лице колосилась, ветрами обдуваемая, когда он подошёл к окну, напропалую сквозившему, чтобы тщетно пытаться разглядеть «дары» бездны, одним видом своим внушавшей непреодолимый ужас, в самую глубину души заползающий; глядишь и думаешь, будто лишился зрения насовсем, помутнело в глазах, того даже и не заметив. Всякое живое ужасалось бы этой враждебной тьме, царствующей снаружи. И глядел теперь Кортекс пустым, растерянным и бессмысленным взглядом, мало-помалу сознавая действительность произошедшего. Он шептал себе под нос что-то ‒ явно ругательства. Весьма «кстати» неуверенно и робко, пятившись прежде и в сторону жавшись, пристроился Брио, не желая сближаться с очагом раздражительности ‒ самим Нео Кортексом. Он, угнетённый, сменял тотчас обуявшую тоску язвой негатива, неодобрительно мотая головой, с порицанием объявляя:        ‒ Теперь и третий на свободе ‒ хрипел Кортекс, устало щурясь. ‒ Уже третий, Брио, куда ещё? Или, по-твоему, больше ‒ лучше?        Ответить он ему не позволил; Брио принялся невнятное что-то мямлить, стараясь свести оправдания, прежде всего на себя, но вряд ли Кортекс вообще слушал бы его в этот момент, ведь вопросы он задавал с порицанием риторическим, так что нужно было угадывать, когда говорить, а когда молчание становилось золотом, которым нужно было дорожить.        ‒ Болван! Никакой у тебя реакции нет – сетовал угрюмо Кортекс. ‒ Напрасно я слушал твои глупости о ненужности средств обездвиживания ‒ всё, теперь он может бежать на все четыре стороны и безнаказанно разгуливать ‒ и он неудовлетворённый выдал всплеск правой кистью, обратив агрессивный жест в темноту.        ‒ Если только не разбился и не утонул, ведь он вряд ли научен плаванию ‒ бубнил оробело Брио, сгорбившись и попятившись при встрече с гневом Кортекса.        ‒ Утонет он или разобьётся, ‒ тогда, узнав это, я распоряжусь, чтобы и тебя постигла та же участь ‒ скверно, кисло улыбнулся Кортекс, а его губы неуклюже сползли вниз, лицо сделалось аляповатым, каким-то небрежным, с линиями и очертаниями перекошенными и скулами добившись «барельефа» в отдельных чертах лица. Затем он отвернулся, не желая Брио в зоне видимости располагать (слышимости писклявой и невнятной его речи утомлённому старцу хватало сполна и было определённо за глаза).        ‒ Что ты толковал в первом наблюдении насчёт замечания о гиподинамии³⁹ подопытного? ‒ Осведомился Кортекс, выдержав болезненную паузу, изо всех сил стараясь не повернуться к Брио (а хотелось, дабы порицательным взглядом прожигать его глаза, пока те совсем бы не выгорели – беспощадный тиран). ‒ Ему это совсем не грозит. Сверх того, спешу тебя обрадовать, его активность катализирована повторным облучением. Поздравляю! Как насчёт праздника по этому поводу? Праздника, на котором я буду пить за твою нерасторопность и безмозглость!        Брио затараторил пулемётной очередью, тотчас вняв услышанному, впервые не испугавшись острого заявления:        ‒ Уверяю, он был замучен асфиксией⁴⁰, состояние было критическим, эм, о… о-он практически оказался в состоянии бессознательном и… ‒ заикнулся второпях, будто подавившись чем-то крупным, не пережевав ‒ и едва ориентировался в пространстве. Он был обездвижен, чего уж там говорить! Как при параличе, притом физиология подверглась дефекту и прежде всего говоря о нарушении и дестабилизации опорно-двигательного аппарата. Это же инвалидность! ‒ жалобно, с придыханием отрывистым Брио протянул гласные последнего слова.        ‒ Инвалидом остался теперь только ты, ещё и меня таким же сделаешь! А он им был да потом иначе стало: теперь из него вышел мастер по бегу, готовый совершать километровые марш-броски! ‒ свирепо сорвался Кортекс, более не сдерживаясь от повышенных, инфернальных тонов. ‒ Будет носиться со световой скоростью – не нагонишь, попробуй слови его! Он ещё хуже тех двоих, неужели ты до сих пор этого не понял? Двое на одном острове, а третий чёрт знает где! Ты идиот, Брио! Кретин! Остолоп! Никакой реакции, проглядел коротышку!        Немного погодя, Кортекс успокоился (пытался поначалу успокоиться), задышав равномерно. Он ушёл от окна: люто завывающий ветер худо влиял на его самочувствие. Брио суетливо семенил шажками, подвигаясь, точно улитка, оставаясь чуть в стороне от Кортекса, выслушивая его нагоняи и терпя бури обрушивающихся на него вербальных оплеух.        ‒ Он не умрёт, и он вовсе не инвалид ‒ эти два утверждения ты должен усвоить. Он уникален: единственный образец, перенёсший две фазы облучения; даже не нужно было проверять это с предыдущими, тогда оно того не стоило, а с этим же биологическим типом все прогнозы подтвердились. Как я и сказал, его не станет ‒ тогда не сносить тебе головы. Пропажа эксперимента на твоей совести прежде остаётся. Наши заботы только убольшились, можешь возрадоваться. Надеюсь, что ты не такой безнадёжный и с памятью проблем не испытываешь, а значит и повторять дважды не придётся ‒ чего я и не собираюсь делать, имей в виду. ‒ Как вдруг и заключит с пылом и с жаром, заставив содрогнуться Брио и чуть ли не рассыпаться в пух и прах: ‒ А теперь выметайся, чтоб сегодня мне не «посчастливилось» увидеть тебя разом больше ‒ и процедил грубо, выговорив с дотошной отчётливостью, с особой язвой в оскорбительном тоне, ‒ Эм Брион.        Уязвлённый учёный скоро удалился, второпях, даже не видя в упор, миновав толпившихся лаборантов. Неудовлетворённый, он отозвал всех, кроме двоих, схвативших хорошо известную особу с выдающимся, блистательным обаянием, которую Тавной величают. Кортекс глядел на неё исподлобья, задрав голову высоко (ибо разница роста, как-никак, очевидна), после распорядившись:        ‒ Девчонку запереть в холле и вести за ней тщательный надзор. Ответственным за исполнение поручения, данного мною, не будет снисхождения, если я однажды узнаю о её побеге. Выполнять ‒ скомандовал Кортекс, стойку генеральскую заняв (голова кверху, осанка пряма, как столб, руки за спиной), с важностью озираясь кругом, проводив взглядом последних убывающих – и стало пусто, лишь он один.        Он не спешил покидать место происшествия, вместо того издали глядя на разбитое окно, потом на молчавшие, но всё ещё неслышно трепетавшие осколки, а потом растворяясь зрительно во темноте, вглядываясь в чёрную дыру...        ‒ Не тут-то было, оказывается. Вот теперь-то она мне понадобится, даже очень, от неё будет прок – отрадное известие. ‒ Он поглядел на бластер, который подкидывал и ловил то одной рукой, то другой. ‒ Ну, что ж, беглец, удирай как можно дальше, мчись скорей, подлец, всё равно бумерангом вернёшься. Я знаю, что всё так и будет. Первой слабостью твоей я воспользуюсь, такой шанс упускать неразумно. Вот уж каков ты, Краш Бандикут ‒ явно подходящее имя для верховода: уничтожающий, крушащий прямо на бегу. Приди ко мне, мы повидаемся вновь. Ты за ней, я ‒ за тобой. Взаимозаменяемость ‒ Кортекс коварно посмеивается внутренним голосом, утробно. ‒ Морями, островами ‒ всеми путями пройдёшь и вернёшься в мои владения, где тебе и подобает быть, как и остальным неверным беженцам. Перебежчики мне ни к чему ‒ ты отпрянешь от их рядов. Она твоя слабость навсегда. По тебе было видно… Излюбленный подарок, а внутри бомба замедленного действия, которую я внезапно обнаружил. Вы лишь марионетки; я вас создал, я же и управляю вами ‒ не забывайте об этой зависимости, ведь она неразрывна, и втуне пытаться вам от меня отделиться; никакой свободы, никакой независимости, только служба и подчинение воле единого, непререкаемого властителя. Твой якорь, тянущий вниз – глупый юнец; но тем и лучше, что ты её увидел, ведь появился смысл возвратиться сюда. Ты был создан для того, чтобы служить, так что не прикидывайся Робин Гудом – не к лицу это тебе. И во всём ты будешь винить её ‒ для этого она была создана. _________________________________________ ¹ Ве́кша ‒ белка. ² Вибра́мы, или треккинговые ботинки (англ. trekking boots) ‒ специальный вид обуви, предназначенный для ходьбы вне дорог с твердым покрытием, по неровному естественному рельефу. ³ А́мба – здесь употребляется в значении прекращения чего-либо, окончания, погибели. ⁴ Квёлый ‒ слабый, хилый, вялый. ⁵ «Не думай о минутах свысока» ‒ название песни в исполнении Иосифа Кобзона (из к/ф «Семнадцать мгновений весны»). ⁶ Вильгельм II (1859-1941) ‒ последний германский император и король Пруссии с 15 июня 1888 года по 9 ноября 1918 года. В Германии кайзером именовался соответствующий титул ‒ монарх. Слово происходит от римского титула «Цезарь» (лат. Caesar); о древности свидетельствует сохранённая начальная буква «К» ( Википедия ). ⁷ Зати́шек (также и зати́шок) ‒ тихое, защищенное от ветра место. ⁸ «... с своими исступлениями» ‒ смысл употребления данного слова ‒ исступление ‒ кроется за действительной отсылкой, сходящейся к названию одного из уровней будущего: заключительная часть первой трилогии («Warped») именуется одним уровнем (девятнадцатый по счёту) «Future Frenzy», что вполне отчётливо и переводится в качестве «Исступления будущего». Эта интерпретация и подразумевает идейный взгляд по отношению к концепциям Кортекса, которые он предваряет для себя и находит их отображение в будущем; собственно, футуристический город вполне основательно может считаться проявлением действительного исступления. Говоря иначе, он соотносит концепции будущего, создаваемые в настоящем, оттого и получая заключительное исступление будущности. Основная мысль в том и сосредотачивается: содействие и обратная передача между планами на будущее, положенных в настоящем, с которым и поддерживается обратная связь. ⁹ Сингуля́рный (англ. Singular) ‒ одиночный, единственный (из Толкового словаря Ефремовой). ¹⁰ Лате́нтный (англ. Latent) ‒ скрытый, внешне не проявляющийся (из Толкового словаря Ефремовой). ¹¹ «... об относительности всего пространственного мира» ‒ в обращении оказывается распространённое высказывание «Всё в Мире относительно», относимое к значимой фигуре средь поставленных изучений в области физики ‒ Альберту Эйнштейну. Высказывание имеет собирательный смысл, как было указано, для «всего пространственного мира», то есть выходя за пределы физики как науки и становясь применимой на основе всемирной. ¹² Аве́рс ‒ лицевая сторона монеты, как правило, противоположная стороне, на которой находится номинал (Викисловарь). ¹³ Дискредити́ровать (англ. Discredit) ‒ подрывать доверие к кому-либо, чему-либо, умалять чей-либо авторитет, достоинство, значение (из Толкового словаря Ефремовой). ¹⁴ Зажи́мщик ‒ тот, кто препятствует свободному проявлению чего-либо (из Толкового словаря Ефремовой). ¹⁵ Прецизио́нный (англ. Precision) ‒ имеющий повышенную степень точности; высокоточный (из Толкового словаря Ефремовой). ¹⁶ Аддити́вный (англ. Additive) ‒ относящийся к сложению, основанный на сложении, получаемый путём сложения (Викисловарь). ¹⁷ Субтильный (лат. subtilis) ‒ тонкий, нежный, хрупкий по телосложению (из Толкового словаря Ефремовой). ¹⁸ Аффекта́ция ‒ здесь применимо значение, производное от английского эквивалента «to affect»: нарушать, повреждать, оказывать негативное влияние аналогичным способом. ¹⁹ Аберра́ция ‒ отклонение от нормы, искажение. ²⁰ Закопёрщик (в переносном значении) – тот, кто затевает какое-либо дело; зачинщик (из Толкового словаря Ефремовой). ²¹ Гипертрофи́рованный ‒ здесь применительно значение чего-либо ярко выраженного, особенно заметного, проявляемого чрезмерно обильно и учащённо. ²² Каузи́ровать (нем. kausieren) ‒ способствовать появлению, осуществлению чего-либо, становиться (стать) причиной чего-либо, вызывать (вызвать) что-либо. ²³ Диссипа́ция (лат. dissipatio) ‒ рассеивание, распад (Викисловарь). ²⁴ Разбере́женный ‒ обеспокоенный, потревоженный; раздражение, вызванное вследствие боли. ²⁵ «… когда оборвётся злосчастная нить» ‒ известное явление о Дамокловом мече по случаю своему вознесло известное переносное значение: нависшая над кем-либо постоянная угроза при видимом благополучии. Сущность отображена в данном упомянутом случае по отношению к Кортексу не только в этом «видимом благополучии», но также идея кроется в так называемой нити. На самом деле сиракузский тиран Дионисий Старший, предложивший на один день занять свой трон фавориту Дамоклу, подвесил меч, не вставленный в ножны, над его головой на конском волосе; это происходило в разгар пиршества, когда Дамокл и завидел нависающую над ним явную угрозу. Понятие конского волоса складывается определённо: сверхтонкая, она удерживала на весу карательное холодное оружие. В этом и сосредоточен смысл – в сомнении Кортекса насчёт того, когда оборвётся этот образно представляемый конский волос, неблагонадёжно сдерживающий угрозу, о которой он и задумывается, притом задумывается больше не об угрозе, а об её неминуемом свершении (согласно описанию, приведённому в данном фикшине). ²⁶ Интроспе́кция ‒ самонаблюдение, извлечение кем-либо знаний из наблюдения за самим собой, из анализа собственного опыта, состояния и т. п.; также метод, основанный на данном принципе. По значению синонимично рефлексии, отражающей результат действия Cogito (Викисловарь и Википедия). ²⁷ Казуи́стика ‒ изворотливость в аргументах при доказательстве сомнительных или ложных идей; крючкотворство (Википедия). ²⁸ Ложная дихотоми́я, или ложная дилемма ‒ ошибка в рассуждении (например, при принятии решения), заключающаяся в упущении иных возможностей, кроме некоторых двух рассматриваемых (Википедия). ²⁹ Га́ер – шут, клоун. ³⁰ «… по дороге, ведущей в никуда» ‒ подразумевается действительное название уровня первой части «Road to Nowhere». Затуманенная мостовая переправа упоминалась самим Кортексом; располагается на острове Вумпа, являясь аналогом второй такой же переправы, находящейся на острове самого Кортекса, соединяющей две скалистые части острова. ³¹ «It’s cold outside…» ‒ строки из музыкального электронного исполнения в жанре дарквэйв трека «Are friends electric?» авторства Гэри Ньюмена (англ. Gary Numan). ³² «Кто с мечом на нас пойдёт…» ‒ точная формулировка высказывания такая: «Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет!» Произнесено Александром Невским, героем сражения со шведами на Неве и с рыцарями крестоносцами на Чудском озере. ³³ Бельведе́р ‒ надстройка над зданием в виде башенки (обычно круглой), откуда открывается вид на окрестности (из Толкового словаря Ефремовой). ³⁴ Аксессуар ‒ в переносном значении: частность, подробность, которые сопровождают главное и являются его принадлежностью (из Толкового словаря Ефремовой). ³⁵ Гле́тчер ‒ ледник. ³⁶ Ката́плексия (др.-греч. κατάπληξις ‒ «страх, ужас, смятение») ‒ термин, предложенный немецким физиологом Прейером для обозначения своеобразного состояния, в которое впадают некоторые животные под влиянием испуга. При внезапном, неожиданном захватывании животного оно как бы теряет всякую способность к произвольным движениям и, будучи выпущено из рук, остаётся спокойно на месте. ³⁷ «… оттого скомпрометированной» ‒ здесь применимо значение английской глагольной формы to compromise ‒ подвергать риску. ³⁸ Га́музом ‒ все вместе, гуртом, кучей, всей толпой (Викисловарь). ³⁹ Гиподинами́я ‒ нарушение функций организма и проявление болезней и осложнений в результате малоподвижного образа жизни (из Толкового словаря Ефремовой). ⁴⁰ Асфикси́я ‒ резкое расстройство дыхания вследствие недостатка кислорода и избытка углекислого газа в крови и тканях; удушье (Викисловарь).