Научи меня жить

У разбитых зеркал, Треск которых пугал и ум потрясал, Пылающий жар остывал Обуяло потрясение, всё ходуном пошло – Землетрясение: Изничтожило прежнее, Ранив бросками осколков, В душу беспощадно вонзаясь, Вспарывая грудь, И оттого лишь больнее! Будто зверской стаей волков Хищно, яро, жадно бросаясь, Оглушённые порывом, Спешат урвать себе хоть что-нибудь О! Нестерпимые мучения, В привычку становясь, Всё более кажутся роднее Это безумие, глумление – Уж слишком далеко мучение невыносимое зашло… Когда же лечит время? Врачевать совсем уж поздно: Неизлечимо бремя, Искалечило оно серьёзно, Но спасение возможно Тебя, последнюю надежду, Холя и лелея, Дожидаюсь И с нетерпеньем жду Сколько ж можно? Ровно столько, сколько до́лжно, Ведь там, вдалеке Сплошь рядом иль где-то между Заветных островов, странствуя налегке, Мелькнёт былая затея Вздымается, опускается затем вниз по реке, И сердце тотчас возрадуется чуду, Согреваясь огоньком теплящимся, Будто вно́ве чувства былые позабыв, тускнея Но с этой поры страстно и беззаветно веря: Ты близок – С тем уповая и о тебе радея

       Теперь обстоятельства облегчили положение, а может, всё совсем наоборот… Не могу сказать однозначно. Говорила я о тебе именно, я и моё место – всё это уж совсем не может быть в виду, это последнее, о чём можно задумываться. Этот мир вновь предстанет для тебя со всеми своими красотами и широтами, где сможешь разгуляться. Но неужели, чтобы возвратиться, станешь рисковать даже ценой собственной отвоёванной свободы? Одно сомнение – непростительно; жаловаться, крича о спасении – слабость, проявление страха перед гнетущим чувством. Мне нечего страшиться, уж тем более в этом порыве, взывая о помощи. Решения остаются за тобой, мой герой – я обещаю ни о чём не жалеть.        Всё это необычайно странное, такое необъяснимое… Невыносимо сдерживать эти мысли, и когда хочется говорить, то стало вдруг поздно, а когда была возможность – слова не набирались. Я хотела смеяться от столь несуразных проявлений, но всякий светлый лучик затухает, меркнет во тьме окружения – тогда-то улыбка и смех обращаются в текучие, тёплые и печальные слёзы; не видеть бы их никому, даже тебе... но ведь именно тебе я бы отважилась вверить их горькие, почти даже приторные, обжигающие струйки. Но я свободна и счастлива, зная, что ты не содержишься в этой гиблой неволе.        Я переживу, и тебе этой замкнутости никогда не пожелаю: она пытается задавить тебя, заглушить в тебе жизнь, притупляя все истоки энергичные и бойкие; без твоих ритмов жизни не сложатся и мои – не будет ведущего такта, который направляет, ‒ и эта взаимосвязь прекрасна, её гармония не позволит мраку сгуститься и поглотить нас. Я вовсе не зависима, разве что от единственного – от вспыхнувшего чувства; с этим огнём мне явилось пробуждение, самая неподдельная жизнь, с учащёнными, пульсирующими ритмами сердца. Слабость ли в том, чтобы без уколов и мучений совести признаться в привязанности? – это даже малый, а по себе, всё же, подвиг душевный. Встретившись лишь на мгновение взглядами, я вспомнила ‒ жива, действительно жива. Я слишком ценю нашу первую встречу… Расстояние не позволит мне выразить тех мыслей, которые просятся к тебе, страстью питаясь при мысли: как ласкаю, почёсывая твои забавные и милые растопыренные ушки, ведь именно они способны слушать внимательно и сосредоточенно, слыша большее, чего не услышат другие. А кому я интересна, кроме тебя? В любом случае, это уже означает, что я не одна в этом бескрайнем мире; в таком пространстве непременно сгинула бы бесследно, ведь всё кругом отдаляется так же, как и ты; я понимаю, как далеко ты сейчас, не со мною рядом в эту пору…        Я дорожу твоей свободой больше своей. Честно, я не хочу стать причиной твоего заключения! Попав к ним, они ужесточат меры надзирательства, а вместе с тем и способы – этого не нужно, этого не должно случиться ни сегодня, ни завтра; ни один из промежутков временны́х не посмеет задержать тебя на привязи. Но ведь я не допускаю ошибку, надеясь на твоё возвращение? Встретимся ли вновь? Ты, храбрец, сократишь мучительное, каждодневно терзающее расстояние? Нет! Эта боль... она мне не страшна, я ровно и непоколебимо повторю это. Моя свербящая боль – разлука, но более того беспокоит волнение о грядущем. Видать, я схожу с ума, не то желая твоей безграничной свободы, не то, вдруг срываясь, почти умаляя вызволить себя, чтобы снова взглянуть друг другу в глаза при новой встрече... Да, это безумие зовётся чувством, а каким именно – любовным.        Но пока нет возможности эти признания донести до самого сердца, ничему живому не дано будет услышать ‒ да только ведь и незачем: всё это живое и горячее, изнутри согревающее, поддерживают во мне жизнь, стремятся лишь к тебе, ибо принадлежат, конечно же, тебе одному и нет здесь других – никого; любовью моей избран Ты на всём белом свете. Вот моя вера и надежда, моё знание, в котором сила, в которой мужество и стойкость, а на том и осознание ясное, как в летнее солнечное утро, которое зиждется на шатком ожидании. Ожидание – мой путеводитель, благодетель; вера – ярко сверкающая Полярная звезда. Однажды ею ты и сверкнёшь, я увижу это, запомню и в памяти сохраню надолго. Это будет памятное, блистательное мгновение; не чудо ли жить ради этого? Но жизнь не ограничивается детской беззаботностью и чувственностью… А знаешь, это совсем не в укор мне, особенно спустя признание, помогшее разъясниться с собою. До того чувство разжигалось любопытством, притом весомого и испытующего действия, и жажда познания была непреодолимой. Ныне же это сильное, пуще прежнего и куда более эффектное восприятие, стягивающее страстным влечением. Ах! Прошу не думать обо мне и желаниях моих превратно. Взаимность чувства не ограничивается лишь только собою, я знаю это… и ты это знаешь. Отрадно понимать, к сердцу поближе подпуская и прижимая, что не придётся объяснять – это вовсе лишнее. Ты сообразительный, добрыми началами исполненный – ненужных слов тебе не пристало выслушивать, вернее… Нам, нам вдвоём.        Если теперь заговаривать о нас, то вмешательство человека нас переменило. Чтобы таким образом «перевоплотиться», прежде пришлось мне стерпеть испепеляющую, жгучую силу искусственного луча; впрочем, я поняла это только после наблюдения со стороны. Ужасно с тобой обошлись они! Ты испытал эту напасть дважды. Очень надеюсь, мой милый, на твоё благосостояние и невредимость, что не изувечит тебя впредь ни коварство и злые помыслы этого человека, ни сегодняшнее падение с внушительной и страшной высоты. Прости, пожалуйста, этот вариант был единственным. Мысль о твоём заточении выжигала нутро так же, как и этот чудовищный, горящий луч, и я бы не простила себе, останься ты в их руках… Инстинкт велел спасаться, но ты забыл о его предупреждении, глядя лишь на меня, забывшись.        Я допустила нашу первую встречу, сделав шаг навстречу – как замечательно! Если бы не вожделение чувств, вряд ли показалась тебе на глаза, – но и я бы молча не сознавала, что бедный зверёк вынесет одним истязанием больше. Никогда не осталась бы в стороне, зная это: беспокойство не позволило тогда усидеть на месте, да и бездействие самой было бы невыносимо. Поэтому нужно было быстро, без промедления вернуть тебя в действительность, которая тебе угрожала. Теперь уж лучше прежнего. Главное ты в безопасности. Моё заточение интересует в самую последнюю очередь. Лишь тебя постараюсь увидеть там, вдали: здесь прекрасный обзор, всё свысока гляжу и хорошо видать; я постараюсь. Но где же отыскать тебя среди одиноких ночных пейзажей? Будет новый день, будут мысли, тогда и найдутся ответы.        Эта ночь, однако уж, скудно прикрывалась мрачной, непрозрачной пеленой, укутав небеса в беспросветные тучи. Оттого невольно приливает бездонная тоска, разливающаяся в горечи отчаяния – эти настроения подкрадываются незаметно. Не получается совладать с таким угнетением, но знай, ему не пересилить и не сломить ни веры моей, ни надежды; не смутится и пылкое, сокровенное желание сблизиться, стать ближе так, чтоб неразлучно, без этих границ, препон, томных расстояний и видов высот, нагоняющих тоску, ибо безответно это окружение: затихнувшее, оно таится, не шелохнётся, и можно толковать об этих красотах, но никак этого не сделать вместе, оттого и безответность, отсутствие роднящей, знакомой взаимности разлучает и отстраняет.        Сегодня неспокойно: холодны ветра, блуждающие в ночи: пробивают насквозь, протыкая беспощадно; под их правлением беспокоятся небрежные комки туч, друг с другом срастаясь и растягиваясь вдоль небосвода мутным, зачернённым полотном, сея мрак и холод тьмы. Но одинокая луна брезжит иногда, стоит только подождать, как вдруг проявится, пробиваясь через скудную черноту. В эти едва уловимые мгновения я могу ощущать холодные, щекотливые прикосновения остывших лунных лучей – причудливо вьющееся посеребренное веретено, потупляющееся из-за усердно гонимых туч, перебивающих свечение эталонного аксессуара ночного светила, собою символизируя отрешённость, обречение на скитание, странствие вдоль и поперёк безбрежного простора; этакое «лунное мореплавание»… Подобные грёзы позволяют отдаваться их чудеснейшему эфиру беззаветно, переживая прилив контрастов на себе. И не важно, какой вид, с балкона открывающийся для обозрения, мне впредь будет казаться, ведь любое природное изображение изумительно и неповторимо. Сумею ли я передать тебе эти мысли и приносимые с ними переживания, в сердце и на душе пламенно отпечатывающиеся маленькими вспышками? Наверное, над тем мне и предстоит подумать. Время сможет подождать, и я смогу.        И пусть ожидание утомительно, зато обо всём горазда думать я теперь. На просторе холла даже лучше и красивее окружение: широкие залы, совсем пустые, ничем лишним не заставленные; коридоры выглядят богато, но проходы, ведущие к ним, узки. Холл, в котором я провожу своё одиночество, объединяет два зала, усеянных стеклянными, будто с ветвей свисающих, потолочными люстрами (и их блеск весьма напоминает алмазный, почти искрящийся, и ослепительным, волшебным блеском оттого покрывающийся); под ноги стоит смотреть, так как можно и провалиться: от одного балкона к другому протягивается ровная каменная дорожка; внизу заметна застеклённая крупная рама, по всей ширине поверхности расположенная, служащая потолком для помещения ниже, что мне по нраву: всякое движение в коридорах этажами ниже я не только услышу, но и увижу явственно, даже в блеске внутреннего освещения холла. Картину широт закончат множественные окна, пересечённые снаружи стройными решётками художественной ковки (даже не преследует оттого гнёт заключения, поскольку атмосфера мало перенимает того, что веет клеткой, тюрьмой, напоминая о ненастном заключении); их исполнение именно украшающее; и кругом стены из крупных каменных плит холодного цвета... Воплощение сказки: принцесса спустит свои волосы, по которым взберётся её рыцарь-освободитель, так сокровенно и с надеждой которого она ожидала.        Кто бы стал искать выход в оконном проёме, зная, даже с балкона наблюдая, о предстоящем страхе, который вселяет осознание грядущего полёта? Насчёт балконов если: один в переднем зале, второй является окончанием второго, выходя на окраину, куда, путь недолгий пройдя, и выводит. Пол разделён по частям, поэтому их разрозненность и промежутки преодолевают мраморные мостики, друг к другу тянущиеся, – ровные, гладкие, изяществом исполнены такие дорожки. Не знаю, буду ли я ещё здесь кому-нибудь нужной, потому мне лучше в отдалённости (первый балкон совсем напротив входа в холл, так что я сохраню расстояние насколько мне позволяет возможность). Так меня и бросили здесь с сегодняшнего дня. Тот человек, кстати, грозился улучшить надзор за мной, а вместе с тем побеспокоился и о состоянии своих владений – взаправду, лёгкие шаги отдаются эхом, движение вдруг явилось средь немых и прежде глухих растянутых коридоров и «ютящихся» по углам небольших комнатах и залах, а внизу я наблюдаю людей, облачённых в белые одеяния (они для меня так и являются – белыми пятнами, притом рослые, которых нетрудно увидеть среди мрака замкнутости). Больше не смогу скрываться; право на ошибку по своей воле я исчерпала; если окажусь за пределами отведённых границ – пускай, ведь теперь мне некуда деваться. До того ты был моей движимой силой, которой я повиновалась беззаветно и всегда желанно. В последний отчаянный момент меня хватились, и очень славно – ни позже, ни раньше должного; хотя бы в этом мне с тобою прекрасно повезло. Теперь мне дозволено ждать, это приобрело новый смысл, притом важный и значимый.        Я бы сказала тебе удивительное из того, что я смогла безошибочно выведать: есть здесь одна заблудшая душа, которую губит принудительное подчинение. Этот маленький человек, как и его губитель, тоже низкий ростом, не знает, как ему быть с этим миром и как в нём самому определиться; вместе со злобой что-то смирное, спокойное в нём теснится, взывая к разуму с просьбами совладать с собою, обуздать жгучие искры порывистости и разъедающий гнев. Он и заботился о нас, найдя своё положительное, доброе, благоприятствующее проявление. Ухаживая за нами, заново на белом свете возникших, он цеплялся за гуманность и добросердечность, чтобы те не оставили его пустым, с высосанными жизненными соками. Что же без нас, последних его надежд, сулит для него? Но и он не остался в стороне, навестив меня совсем скоро с момента моего вынужденно смещения на простор холла. Низкорослый, незаметный, он нёс мне пальто. Поначалу меня спугнула видимость тёплого одеяния, самостоятельно ко мне приближавшегося, словно по себе существуя, витая в воздухе, но услышала шаги, – и успокоилась. Ровная, прямоугольная (не совсем полностью предаваясь этой форме) голова, сверкающие глаза, полные надежд, и торчащий из-за нижней губы зуб. Его внешность не казалась мне отталкивающей, пугающей. Поселившееся в нём любопытство я не видала прежде. Шёпотом вымолвила я благодарность, не желая быть услышанной, особенно в пору ночного затишья. С неописуемым восхищением он осмотрел меня, выпучив глаза, словно лягушонок, выпрыгнувший на сушу. Но тоска пересилила его, – и уже отправлялся на выход, медленно перебирая ногами, шедши нехотя, почти волоком, устало сгорбившись, притом стараясь держать голову, чтобы не понурить её вместе со взглядом, который наверняка ещё блестел и переливался живыми огоньками, посылаемыми из самых глубин душевных. Вдруг что-то придало ему сил, и умчится, оставив ненадолго в моей памяти стройный, неуспокоенный силуэт. Ему «спасибо» стоило сказать, может, и не раз; для него таких тёплых слов не жалко, он их заслуживает, вознаградив меня тёплым подарком – всегда хочется мне в жизни взаимного обмена. Бедный, он не вынесет жизни без надежды – он определённо меня понимает…        Пожалуй, он самый непонятный, загадочный человек этого замка, почти даже призрак, и по нему видно, как властно над ним желание витает, оно единственное: в том, чтобы исчезнуть, для взора всякого быть недоступным, стать незримым. Но этого благодетель согреет, спасёт от будущих ветров, а главное поможет окрепнуть надежде, вере в лучшее. И пальто уж впрок он отыскал; укутаться, согреться, не только укрываясь от холодных ветровых потоков, да и с моим летним подбором одежды чувствуется совсем как в зиму – он знал и не прогадал на этот счёт. Этот человек поставил себя в пример… Разве он должен был исчезнуть? Пусть он предваряет надежды и свои, и те, что у других таятся; призрак слишком недоступный, изолированный, его близости не ощутить всем телом, каждой его клеточкой, которая передаст от одной к другой бесценно многое… Может, и в заблуждении я, но такие взгляды я пойму и узнаю; с такой надеждой и с интересом горящим глядят мирные, спокойные создания, ведь и мой взгляд таков же, потому этот настрой я чувствую; это чувство не спутать, и чувство это непременно разделю взаимностью – чувства не обманут и не скроют. Я поняла, что это тоже весомый труд; чувство – искусство, начинающееся с нас и продолжающееся бесконечностью людей, взглядов, эмоций – всего вместе, и в этом объединении наши заслуги заключены, когда мы находим себя в единстве. Ни о каких «но» и мнительных условностях мне уже не думается. Настигнув мысль, становится слишком хорошо и блаженно, чтобы прекращать плавание средь морей и океанов собственных мечтаний, минуя берега лазурные и под синим небом наблюдать восходы и закаты, с ними провожая новые и новые дни.        Нам даровали разум, открыли и поведали его возможности. Произошло такое после человеческого вмешательства, о нём я уже упоминала. Тот человек, всегда злобу с собою несущий и во всё вливающий её, тем самым отравляя, постоянно осведомлялся вопросом: «Речь?» – допытывался он в каждый день до утомлённого бедняги с щемящим добрым сердцем. Теперь он узнал, что во мне эта способность развита после первого выкрика, а вот ты голоса не подавал – таинства всегда чудесны, не раскрывай их преждевременно; путь последователен твой, всё ожидает и явится своевременно. Долго мне всё это приходило: я удивлялась мыслям, осознанному движению губ, из которых вырывались эти самые мысли, да и само состояние казалось чуждым, не родным, ведь прежде не такая моя жизнь была. Конечно, это памятное перерождение, однако дарование нисходило на нас не по доброй воле, оно было проклятием. Много раз слух мой подцеплял часто повторяющееся слово «эксперимент». Нас испытывали, хотели использовать в своих нуждах, создавая как средства, но мы обратили проклятие в изливающемся свете прозрения, и изменились представления, понимания – тогда возродились мы душой, разумом, чувством, дарующим жизнь, не одним лишь телом ограничившись. Но это не нужно тому, кто называет себя Создателем.        Но как бы то ни было, пусть же дарование это позволит тебе всякое желание, любую тебе посильную возможность. Для того и невозможно содержаться взаперти, тебе нужна жизнь – движение. Подвижным будучи, ты чувствуешь эту жизнь в каждом шаге. Мною любимый, незыблемый образ путешественника! Моё ожидание оправдано, да и сама по-своему стала вольной: думы, воображения, представления – мыслительный полёт стремится стремглав вечности, навстречу нашей неразлучности. Раз уж и мне пришло дарование, то я непременно его задействую на самых добрых, чувственных, пламенных и захватывающих началах, ведь теперь возможно каждое начинание. Вот и забота моя таковая – размышлять обо всём, но прежде – о Нас.