Научи меня жить

Небо и земля, огонь и вода

       Мысленно Тавна не покидала просторы парка. Он без конца возвращался ей во снах, воспроизводился в точных картинках, которые не уступали реальным. Когда они покидали парк, она успела заметить, какой изнутри он был необычный и красивый, а главная его особенность – просторность; его широты открывали виды на отдалённые места городка. Хотя парк находился на склоне, другая его часть расположилась на обрыве, откуда открывался изумительнейший обзор: зияли темноватые пейзажи городка, его многочисленные маленькие здания, обведённые лёгким контуром стройных фонарных столбов, всегда являющиеся непременным сопровождением и их, и улиц, которые они собою образуют и тянут далее и далее, навстречу новым, с которыми встречаются перекрёстками.        И вот, кажется, ей удалось во сне полюбоваться видами, которые она провожающим взглядом отпускала, тоскуя, что банально не было времени, чтобы просто встать у небольшой каменной стены, положить на неё руки и осматриваться вдоволь, сколько было душе угодно для получения эстетического наслаждения. Да, Тавна любит глазами, своими прекрасными глазами, сияющими блеском изумруда… который всегда увлекал Его. Теперь его имя вспоминалось не так болезненно, как название какого-нибудь недуга, ей думалось о нём легче и спокойней. Эти лёгкость и спокойствие наконец-то пришли в её жизнь, и даже не нашлись сомнения такого резона, которое смогло бы встрять и пригрозить Тавне за её легкомысленность и однодневные настроения.        Вдоволь полежав на постели, она встречала новый день, а с ним и новую неделю – миновал воскресный день. Возможно, если бы она мысленно пропела колыбельный мотив Гральди, то продлила бы сон. В её комнате было так же спокойно, как и у неё на душе, и всё обстояло смирно, тихо; всё вокруг неё не желало, чтобы нарушался этот покой: не желал смирный из всех смирно стоящих торшер у изголовья её длинной кровати, не желал с комфортом расстелившийся кругленький ковёр – такой цветастый, как радуга, и пушистый, словно кот, свернувшийся клубком, – а тем более немо и активно ратовали за невмешательство шума уже известный прелестный из-за своей миниатюрности дамский столик с выдвижными полочками, светло-коричневый шкафчик, стоявший напротив двери, шоколадного цвета с узорами на внешней стороне дверок.        Остальные, кажется, оставались в стороне и сами по себе: сверху глядела искусно сделанная стеклянная люстра, закрепившаяся на потолке розоватого цвета, а стены, декоративно облачённые белоснежными узорчатыми обоями, скромно заняли бра светильники, созерцавшие покой блондинистой красавицы, которая была, точно картинка – загляденье, притягивающее блуждающие, усталые или рассеянные взгляды.        Всё бы оставалось в ничем не нарушаемом покое, и веки Тавны едва бы отверзлись, реагируя на золотые нити солнечного веретена, изливающиеся из окна – непременно осталось бы… Но стук в дверь, а за дверью приветливый, нежный голос, в котором зазвучал мелодичный, небывалой сладости французский тон; после истончённого, чистейшего французского bonjour последовал английский, в котором тем не менее не затерялся тающий акцент. Тавне очень необычным это показалось, словно даже слышит она этот благолепный, певчий голос впервые. Пока она вставала лениво, по голосу очевидно молодой человек, расценивал это, по-видимому, как одно сплошное молчание.        – Мадемуазель, просыпайтесь, уже давно пора начинать новый чудесный день – как и всегда, я спешу Вам в этом помочь.        Возможно, она специально не подавала ни звука – хотелось как можно дольше внимать галантному французскому кавалеру, любезно обращающемуся к ней с просьбой. С другой стороны, ей не хотелось показаться перед терпеливо ожидающим джентльменом невежественной, ибо злоупотребляла его вниманием и временем (но едва ли бы он это так расценивал). Беззвучно зевая, широко раскрывая ротик, и потягиваясь, она подходит к двери, – поняла, что каблук был отнюдь не беззвучен, как её щедрый зевок.        – Bonjour, месье Жане́н – так же любезно и улыбчиво приветствовала она ожидающего со сластью французского произношения.        Пред нею, не сказать иначе, оказалась такая же, как и она, картинка: среднего роста пудель с густой, вьющейся шерстью, цветом чрезвычайно напоминавшей те снега, что лежат на вершинах гор, и со взглядом оживлённым, уверенным, но благосклонным по отношению к Тавне – именно так ей внимали его глаза небесного цвета, очаровывающие блеском и кристальной прозрачностью, будто в этих глазах действительно помещался маленький небесный свод, медленно проплывающий в его глазах, – и такие же темпы и такты в точности соблюдал юноша. Его облачение составил зауженный чёрный костюм: укороченные чёрные глаженые брюки, удерживаемые нетугим ремнём с монотонным цветом под цвет костюма, и жилет такого же цвета на изумительно переливающихся светом серебряных пуговицах; обувью юный господин себя не обременил, и это было даже очень кстати для его облачения, ибо тонкие лапки и вправду должны были ощущать то, на то ступают, без преграды в виде подошвы, да и их вытянутость виделась благородной, придавала почтенность и статность, которую обольстительный пудель не спешил выводить вперёд своих манер и воспитанной в себе сдержанности.        В своих лапках с мягчайшими подушечками он, по-прежнему любезно, держал серебряный поднос с довольно крупной выпуклой крышкой, не менее галантно убрав левую руку за спину, и при виде Тавны гордо поднял голову, обходительным жестом попросив впустить его. На удивление она уловила всего лишь на самый незначительный миг исказившийся взгляд любезного Жанена, который так же быстро она смогла истолковать для себя: было достаточно обратить на себя внимание, чего она не сделала до того, как отворить дверь милейшему юному господину.        Без внимания в комнатке Тавны остался маленький квадратный столик, приставленный в упор к углу, притом сохраняя достаточное расстояние между дамским столиком и шкафчиком; его миниатюрность равнялась гному, в чём очевидно конкурировала эта миниатюрность с дамским столиком. Всё говорило, что Тавна жила в комнатке Мальвины и сама была такой же, разве что не было никаких внешних совпадений с невысокой сказочной красавицей.        – Позвольте мне заметить, мадемуазель, Вы ещё даже не успели умыться и прихорошиться – постарался сказать данное Жанен нейтрально, но проскакивали умеренно нотки личной симпатии; в это время он сервировал столик. – Пожалуй, это что-то новенькое в Вашем случае. Прошу не смущать Вас своим присутствием – я обеспечу Вас кушаньями, а Вы за это время в аккурат всё успеете.        Насколько стало известно, любезность и грамотное обслуживание Жанен стройной и неделимой парностью вкладывал в каждый новый день (во всяком случае будний) и действовал с удовольствием, не обременяя себя таким распространённым понятием, как работа. Но фактически, надобно потрудиться, чтобы говорить о большем: сомнения и желание проверить заявленное разумны и себя оправдывают, потому стоит внимательно сопроводить Тавну в её обычный день (хотя он уже оказался необычен, ибо тактичный и пунктуальный француз тут же заметил несколько иное время, с которого начался её день).        Следуя прямо по коридору, не заворачивая налево, к лестнице, встретив две одинаковые с виду двери, она открыла левую – ванная комната, и не сказать, что обделённая размерами (подобное утверждение уже встречалось). От свежести влаги минувшего дня не осталось следов, но всё же ей было приятно обыкновенно умыться, насыщая личико влагой и получая эффектный заряд бодрости, особенно если начинать с холодной, без «вмешательства» горячей.        Это обыкновенные условия, предусмотренные для верных постояльцев «Моулина», живущих на своём собственном картинном бразильском острове – таким уже был представлен необычный, относительно узкий коридор. Тогда отчего бы не вспомнить, как пользоваться этими бытовыми удобствами? Задушевный разговор с Гральди будто наново явил Тавну белому свету, подняв из самых недосягаемых глубин и вытащив оттуда, чтобы поставить её на земную твердь. Тёплый душ, гели и шампуни – приятно закрыться и предаться всем этим телесным наслаждениям на некоторое, даже если не совсем продолжительное, время.        Насухо вытираясь и чувствуя себя свежо, Тавна всей своей засиявшей улыбкой, грациозной походкой и размерными шагами выражала готовность вернуться к раскладам буднего дня.        Но для полной готовности недоставало вкусной и сытной пищи. Немного запоздавший завтрак уже распространял свой соблазнительный аромат, вмиг пробудивший аппетит Тавны. Это было бесспорно и, по большей части, неминуемо, ведь во рту ещё и маковой соринки не оказалось, а сервированный миниатюрный столик не смел обидеть съестным минимумом, и действительно: густой кремовый суп, в котором «самоотверженно» и безбоязненно утопали маленькие гренки, а утопающих сопровождала пышная зелень. Рядом с суповой тарелкой укромно расположились кружечка с вытянутым ушком, наполненная душистым травяным чаем, и пять друг на друге лежащих бисквитных печенья. Стрелки настенных часов над дверями заняли свои позиции: часовая – между девятью и десятью, минутная «спешила» перейти на пять; Тавна удивилась – стоило спешить.        Маленькое пиршество блондинистой, рослой Мальвины было прекрасным, и хотелось бы продолжения, да только, кроме чудесного запаха, витает дух манер Жанена и его умеренности, кои оказывали влияние на Тавну, потому она тотчас совладала со своими, казалось, непреодолимыми желаниями в приёме пищи. Её смущало разве что то, как бы за собой прибраться; удивительно, но эта мысль немедленно вызвала Жанена, даже если она совсем не была озвучена. Легчайшие шажки пуделя она едва услышала, лишь только когда он был почти у порога – она услышала его присутствие.        – Надеюсь, мадемуазель, Вы остались довольны приготовленным завтраком – почтенно произнёс юноша, уверенно направившись к столику. – Вы выглядите растеряно, осмелюсь заметить. Вас что-то смущает? Не волнуйтесь, я всегда убираю после того, как Вы откушаете.        Сколько проницательности и чуткости в этом приятнейшем молодом кавалере! Разве она забыла то, что стало привычным? Как будто нечто кардинально изменилось после прогулки с Гральди; Тавна некоторое время была сама не своя: растерянная, в своих действиях неопределённая, она сердечно поблагодарила Жанена, на что тот со своим изысканным французским произношением отвечал тёплой взаимностью и с искусной, мягкой улыбкой. Эти сочетания приковывали её взгляд и даже наводили украдкой навеваемую эйфорию.        До момента, когда настанет пора слиться с будним днём, остаётся единственный шаг – внешний вид. Пудры, помады, лёгкие наряды – приталенные платья для песенных выступлений и пышные – для больших и широких жестов, сопровождающих активное исполнение – всё, чем можно украсить себя, наделяя наружность эффектом ослепительным и приковывая любопытствующие взгляды.        Этот последний пункт был вскоре ею завершён, и наступала пора явить своё обаяние всякому посетителю. Средства и способы украшения себя призваны подчеркнуть, явно выделить свою неповторимую внешность. Пожалуй, для каждой девушки и женщины подобное мероприятие действительно ответственное, просто им, быть может, будет непривычно это преподнести в таких необычных словах, ибо привычное и сделавшееся обыкновенным вряд ли удосужится оказаться преподнесённым так выспренно. Но это только неловкие предположения.        Неловки слова, особенно там, где во всю до́лжно говорить чему-то другому, чуждому словам. Золотистое платье, звенящая тонкая шпилька и покачивающиеся при каждом таком шаге золотые локоны, являющиеся изящным продолжением её объёмных, пышных волос – яркая, как летнее солнце, она шла навстречу новому дню.        Спускаясь неспешно и аккуратно по лестнице, она внимала смешению голосов, но пока в этом смешении не слышалось симфонии и вообще чего-либо песенного: это был насыщенный и горячо поддерживаемый всеми посетителями гул. Со своего места Тавна видела, насколько в данный момент редкая может быть видимость кого-либо, томно и неприглядно расположившегося на своём месте и, пребывая в таком настроении, скучающе проводя время за скромным своим заказом, которого могло и вовсе не быть при нём (посетителе). Такая редкость не попадалась Тавне на глаза, а если и был такой… зверь, то он либо с нетерпением ожидал скорого к себе присоединения, либо был временно покинут – отошли, быть может, вышли на порог (что в любом случае сходилось к одному – к ожиданию). Тавна знает взгляд скучающий и ищущий, такой от неё не скроется. Ей только подумалось об этом, но она поспешила вернуть улыбку своему лицу: бесспорно, его улыбчивость и сияние бесценны и стоят того, чтобы защищать себя от невзгод суровой реалии, стремящейся затушить, точно свечное пламя, отнимая свет и живое тепло.        Эстрада, а лучше сказать сцена – небольшая, но широкая, размером не обиженная, – занята усердствующим мини оркестром, а усердствовал каждый исполнитель, ибо все прилагали старания для создания развлекающей мелодии. Задорные духовые инструменты, подыгрывающее их безостановочному дуэту пианино, и к ним с шумом и треском спешили присоединиться том-том в компании звончайших тарелок и даже нескольких бонго¹ – все источали единый задорный, пробуждающий изнутри звук. Тавна даже малость изобразила на лице реакцию на избыточный шум – чуть сощурилась и пошевелила губами, словно что-то жуя.        Самые непродолжительные секунды она решила провести, глядя на активность, оживлявшую всю обстановку в холле, но даже с высоты ничто бы не приглянулось вниманию… Тогда стоило всё-таки спуститься. Неспешный шаг её давал понять, что для неё пора выхода на сцену ещё не наступила.        А первым обнаружением стало молниеносное перемещение Жанена, который непонятным для Тавны образом проскользнул мимо неё и уже занимал своё привычное место – за барной стойкой. Встретив её удивлённый взгляд, он, мешая всеразличные коктейли, обязательно с любезностью, кивнул ей головой, – и продолжил увлечённо «заведовать» той частью заведения, которая обычно распространяет налево-направо спиртосодержащие угоды, или которые, во всяком случае, примешаны к чему-то изначально неалкогольному. Но его угол сейчас был спокоен и ни в какую суету он не погружался, чего уж не сказать про всё, что было в основе бурного каждодневного сюжета «Моулина».        Сегодня ей в глаза ярко бросалась суета одного конкретного чело… зверя: он только и успевал обслуживать одного посетителя за другим, с тоннами записанных заказов влетая в двойные двери, что левее барной стойки; когда двери с ужасом «разносило» после того, как бегун-официант влетал в них, словно ожидая встретить за ними бетонную стену – скрытая, немая угроза – эти мгновения позволяли вызволить совсем чуточку ароматов. Если бы Тавна была голодна, аппетитные ароматы тотчас соблазнили бы её и она, столь беспардонно, ворвалась бы вместе с суетящимся официантом. Такого целеустремлённого трудоголика спешили обсудить двое из тех, которые уже представлены вниманию.        – В последнее время его быстрый бег несколько настораживает меня – как-то невольно заговорила вдруг Тавна, притом вполне естественно и по своему желанию подходя к барной стойке.        – Внутри этого крепкого пса очень много энергии – проникновенно и несколько вдумчиво подхватил Жанен её слова. – Но вижу в нём нечто большее, чем одно лишь наличие сил и энергии.        Вопросительный и заинтересованный взгляд Тавны тут же попросил Жанена ответить, то есть продолжить начатую им мысль.        – Это стремление достичь наиболее законченного определения слова «работа». Трудится, совсем изредка прерываясь на отдых – вот уж и вправду для меня загадка. Иногда мне хочется сказать ему что-нибудь, что смогло бы его остановить ненадолго ради его собственного блага. Но, думаю, я ему не указ… Но с губ вот-вот, кажется, да сорвётся громогласное «Тайм аут!» с объявлением его имени, которое уж точно ни с чем на свете не спутает.        – Кро́мбальт – покачивая головой, произнесла Тавна ещё одно имя, ставшее теперь известным, глядя притом на затихшие двери, откуда нет-нет да доносились звоны столовых инструментов и общая, интуитивно воспринимаемая кухонная обстановка.        Жанен так же, как и Тавна, увлечённо наблюдал всякий новый забег официанта, но, не как она, прибавлял своему взгляду восхищение, а она вместо того – обуявшее её удивление. Разве ли за год всё стало таким привычным для неё? Может, обстановка заиграла совершенно по-новому? Столько мыслей взросло в одночасье, стоило лишь увлечься ей на пару с французским юношей суетливостью Кромбальта.        Облачение его было таким же, как и у Жанена, только чёрная жилетка покрывала белоснежную рубашку, свободно державшуюся на нём, и лишь слегка прилегала к телу. Изыскание придавал вполне обычный, самый простой элемент – галстук-бабочка, импозантно у шеи, под его крепким подбородком державшаяся. За интересами посетителей гнался прирождённый бегун – бульдог. Для его описания не грешно будет воспользоваться приведением аналогии, которая позволит ассоциативно добиться большего, нежели чем самостоятельно отысканные для того слова. Спайк из всемирно известной мультипликации «Том и Джерри» был точным его подобием, хотя Кромбальт не был таким массивным, крупным и корпулентным, но, впрочем, внешность его всё равно не утратила однозначность телесной слаженности и силы, которую со всею солидностью репрезентирует собой Спайк.        На всём протяжении той суеты, в которую он был весь погружён, в лице он не менялся, лишь изредка искажая некоторые его застывшие посуровевшие черты, чтобы визуально не смущать посетителей разных возрастов… точнее, пород и семейств – не сказать иначе.        – И всё это даже невзирая на наличие у Кромбальта вполне реальной по своей весомости поддержки – запел Жанен, как оперный певец, пролонгировав своё восхищение тоном и специфическим жестом, интенсивно взбалтывая герметично и плотно закрытые сосуды. – Справедливо, весьма справедливо признать развитый им профессионализм.        Для них день начинался с официантов, пусть их было всего-навсего двое, однако их малочисленность не затмевала ту уникальность, при которой они действовали для обсуждающих так, что вызывали неподдельный интерес (и явно не одних только их они впечатляли).        Среди гурьбы посетителей, из которых мало оставалось необслуженных, проникаясь живящим ритмом живого оркестра, как будто на сцену выходила ягодка. Такое внезапное сравнение не было сколько-нибудь приукрашенным, уж тем более не казалось неуместным, ибо исполнена цветами сочными и вкусными: голову накрывало подобие соломенной шляпки, только тёмного цвета, лёгшей набок, и на которой приютилось украшение – цветок жасмина, будто сам по себе росший, съезжал чуть в бок вместе с головным убором, касаясь правого ушка; клубничная блузка, нежно-розовая шёлковая юбочка, и этот воистину сочный коктейль накрывала белая прозрачная накидка, – подобие шарфика, который неспешно и в свою угоду ползал по её шейке и вдоль плеч. На прозрачном покрое расходился чудный узор, переходивший в целую картинку: островок, две пальмы, наклонившиеся, чтобы оглядеть непримечательный островок или чтобы не обронить ненароком свои крепкие плоды – цельные кокосы. Вот такую легчайшей и гордой, уверенной походкой вели с виду едва заметные плоские туфельки, с заснеженными носами, будто погружённые в снежный покров – такую вели стройную, среднего роста черноокую пантеру, которая вместо хищного взгляда лишь аккуратненько, игриво осматривалась, сменив охоту на выступление модели, выходящей на подиум, – это было её своеобразное шоу, но главное, что её.        – Другое дело несравненная, относительно невысокая, зато достойно выглядящая красавица Джулифа́ – довольно прибавил Жанен, как бы ожидая эту «прибавку» в дополнение к Кромбальту.        Проходя мимо, она так же игриво и особенно приветливо помахала им своей тонкой и длинной лапкой – больше походившее на махание веера, дарующего всегда желанную лёгкую прохладу в пору изнуряющей жары. Возможно, имея в виду присутствие Жанена, она обратила искромётное подмигивание в более безопасную и нейтральную сторону – в сторону Тавны, после чего она могла не опасаться за последствия (хотя это не опаска, а более некоторое понимание возможных интерпретаций таких откровенных жестов, выполняемых с отличительным шармом её обоюдной, юной женственности). Когда она, чуточку совсем вразвалку шагая, покачивая талией, «растворилась» в дверях пышущей жаром кухни, крайне презентабельно неся один из многочисленных подносов, держа его на уровне груди, она благородно избавила двери от очередного удара регбиста Кромбальта по ним (со стороны казалось, что он прилагал усилия и напор, а стойка тоже казалась специфической, уж именно как у регбиста), и даже поднос притом не мешался в руках (благо, не было с ним обращения как с предполагаемым игровым снарядом – мячом).        – Такие непохожие – разные планеты: одни предпочитают окунуться в космический свет, других он чересчур слепит и им лучше отвернуться от него, чтобы не мешал.        Тавна на сей раз и сама не избежала восхищения, которое предварила игривая пума со своим «выходом на подиум», и с этим восхищением проводила её. Они не только разными планетами были, но и, пожалуй, стихиями – огонь и вода: она разогревает страсти и душевные огни, оживляет, впечатляет, пробуждая и наделяя необычной силы энергией, он – остужает холодным потоком, но притом вторит огню, несясь, словно волна, пытаясь угнаться за его амбивалентной стихией. Но на самом деле Кромбальт в отношении неё выглядел мало заинтересованным и увлечённым такой экстраординарной игрой, которую весьма горазда выдумывать такая озорная и энергичная особа, как Джулифа; речь даже не сколько об исключительно личной, приватной симпатии, а о чём-то наиболее общем, насчёт объединяющего интереса, который зажигает огонь одинаково у обоих «пламенных танцоров». Да, пожалуй, это был парный танец, но слишком розный, вовсе даже не парный – такой алогичности добились они, невольно призывая не обращаться к потугам логики и взаимосвязанности, обоснованной разумом или, по крайней мере, принципом соотносительности, возможности этого соотнесения одного с другим, а в их случае – одного к другому. Личности даже могут уйти за сцену – останутся квинтэссенции этой безмолвной игры: образы и контрасты эмоций, как и подобает парности антонимичных стихий.        Круг посетительский чрезвычайно разномастный, необычен по своему составу; хотя эта необычность всегда присуща местам специфическим, «Моулин» отличился полноценным животным составом. Антропоморфная форма жизни находила свои проявления и сплетения в мире людей, вот только «Моулин» казался обособленным от людского мира, – но можно ли о кажимости рассуждать исключительно априори, допуская оплошность неосмотрительности и верхоглядства?        В заведении обстановка была максимально естественной (пусть и неизмерима, по сути своей, степень естества), в точности по-людски: досуг, насыщенные и даже азартном пышущие разговоры и речи, широкие и живые жесты – все «пушистые и во шкуру облачённые люди» были некими такими продолжателями ясного утра сегодняшнего дня. Что же ещё может стать известным при проникновении вглубь таких интересностей? Сейчас показался коллектив, но, наверное, выглядит неполным, незаконченным. Выступление Тавны? Время пока терпит, действует выжидающе, как будто с этого дня его посетило предчувствие сосредоточенного на нём внимании, ощущение слежки спинным мозгом – такой абстракции не стоит гнушаться никаких, даже самых нелепых и абсурдных образов.        Компенсаторный резон свой оправдывает показавшаяся весьма полноценной в солнечных лучах внешняя обстановка, поэтому «Моулину» пришла пора представить себя, притом так, между прочим – без хвастовства и напыщенности, ибо вне этих самоотверженно принятых отграничений он затмил бы себя нескрываемой, наглядно и для всех зияющей роскошью: широкий круг, словно арена в Колизее, но это слишком пафосно утрировано, применено только чтобы передать какое-то отрывистое напоминание; весь этот объёмный круг тёмно-красный, больше к винному цвету восходящий – к бордо, вея увеселительной обстановкой и атмосферой, всегда обращённый к гостю и его увлекательному общению с другими, как и он, гостями. Помимо щедрых по диаметру окружности столов гостевых, которые сервировались и заставлялись изысканными, аппетитными кушаньями, с тканевым накрытием аналогичного цвета бордо, вдоль стены, начиная от входа – двойных дверей изумляющей художественной отделки, – до самого встречного угла тянулись особенные места, отличавшиеся от всех, стоявших перед сценой; всего шесть мест, и каждое выполнено на различный манер и вкус, демонстрируя прежде всего отзвуки мировых культур. Каждое такое место отделялось невысокой стенкой, и на фоне каждого были наклеены специфические обои.        Первые три места (счёт от входа начиная), которые были обозначены для «Особых и прихотливых» (For especial and capricious) – свидетельствовали таблички из чёрного металла со сверкавшими буквами – поселили на обоях самую малую часть стран: Англия (Трафальгарская площадь), Германия (Бранденбургские ворота) и Париж (догадливый гость всегда поймёт, лишь только увидев гигантски-рослую Эйфелеву башню). Двое, далее следующих в этом отличительном ряду, отдалились от конкретики в обойном концепте, запечатлевая «определённую неопределённость»: это абстракции, только не могущие, то есть предположительно не способные воздействовать на изображение, позволяя отличать закравшиеся в неясном сюжете изображения или картинки – словом, места, отведённые мечтателям и художникам с собственным видением и представлением об окружающей действительности. Последний же репрезентировал себя в лучших традициях, которые были узнаваемы без всяких мест достопримечательности или мест особливо узнаваемых: обособившееся место, не ограничившее себя одной лишь сплошной стенкой, а позволившее окружить себя обаянием и «апологетикой» ширмы, представленной незаконченной шестиугольной формой, которую просекала по всей длине расписная чернильная надпись, сопровождаемая, кажется, снегирями на яблочно-розовом фоне и грацией натружено выведенных иероглифов, к которым было приложено творческое старание и вложено личное переживание и дума – невербальный дуэт, запечатлённый на письме традиционной данности и непререкаемой значимости. Отличительный элемент и неизменный атрибут – аксессуар² – спешил однозначно обозначить принадлежность преемственной традиционности: маленькие комфортные диваны, слитые воедино вокруг закруглённого у краёв столика, исполнены белым цветом, в котором, как в молоке, будто утопали лепестки цветущей и благоухающей сакуры, хотя композиция демонстрирует их сорванными с ветвей несильным, созидающим их полёт ветром. Что более того, из-за ширмы и возле входа внутрь её заветных таинств, кои скрывает она, служа верой и правдой, зияли самые настоящие деревца, посаженные в относительно небольших горшках (разумеется, непохожих на цветочные).        Слишком не такой он – «Моулин»? Может, видна его яркая, роскошью напитавшаяся будущность? Тавна изо дня в день приумножает носимые с собою секреты, и надобно внимательно глядеть – обронит, небось, один из всего множества, но и это начнёт, в общем-то, ненужный по себе детективный мотив. Но был ли это весь «Моулин»? Он не такой исчерпывающий, а если противное всё-таки попробует это утвердить, то никак не в таком утверждении дано отозваться о его всегдашней внутренней активности… Во всяком случае, утренние дни неминуемо задорны и несказанно веселы.        Взгляд всё как-то не касался задней обстановки, и немудрено: пышная, ослепительная светотехника всех угодных габаритов и цветовых наборов отпугивала взгляд ввиду резкости световых квантов, врезавшихся в глаза. По всей длине полукруга с расчётом детальным рассредоточились «смотрящие в ночь»: те, которые не нуждаются в постоянном присутствии руководства, над ними вышестоящего, которые смотрят ночь и по-своему её создают, но известно в их присутствии присутствие человеческое, – а человек и хотел этого – создавать для себя ночь, а лучше уж сказать тьму, изукрашивая её всевозможной цветовой палитрой. Для их мест выстроена длинная платформа, видимая как выступ, который не шёл вразрез с обстановкой, ибо располагался многим выше, как будто на уровне небес, – чтобы только блуждающий или ищущий взгляд мог их позицию, желаемую ими всегда неприметной сохраняться, уловить, поймать, как в лассо захватив.        Что же с этим «Моулином» обстоит? Что таит, что не выводит напоказ? Безмолвствующая подозрительность. Но пусть оставлено всему дальнейшему своё собственное развитие, чтобы оставалось оно таким, каким дано реальности в нынешний день и нынешнее столетие.        Ещё некоторые минуты позволили Тавне остаться в забвении и, вместе с тем, в компании Жанена, коя всегда ей приятна и которой не удавалось увлечься дольше того, что зовётся «положенным»: если время позволяет ей спокойно наблюдать, то Жанен подхватывал энергию окружения, которую источает посетительское собрание, и увлекал себя чем-то большим, чем одной только единичной компанией Тавны. Её отношение к этому – очередная путанная загадка.        Разве этот обычный будний день начался как-то совершенно по-другому? Ей казалось, что со временем все к ней привыкали, но это привыкание исключительно визуальное – как же насчёт других способов восприятия целой личности, которая в мире не повторяется? Но такой тоскливый мотив не смущал её: не только задорная атмосфера, но и что-то большее зажигало изнутри, озаряя ум и сердце.        – Не перестаю удивляться двойственности нашего заведения: всё вокруг, вроде, меняется, однако сохраняются неизменными отдельные его части – мечтательно, будто нараспев, говорил ей Жанен, протиравший стойку, которая преображалась на глазах наводимой им кристальной чистотой. – Наш простор расширяется, насыщается, но изнутри он остаётся таким же развлекательным, тёплым и душевно всех принимающим. А что-то тем же временем входит в обиход, как, например, Ваш вклад.        Следует неминуемый взгляд Тавны: заинтересованный, привлечённый и на Жанене вмиг сосредоточенный со вниманием всепоглощающим. В очередной раз он понял немой её вопрос, точнее, просьбу – развить, но уже не мысль, а некое нарисовавшееся известие.        – Кажется, после наступления славной весны – поры оттепели и тёплой солнечности, – удовольствуясь, заметил, кажется, всегда восхищающийся француз (натура его уж такова), – Вы, почтенная мадемуазель, получили, мм… больше возможностей… А, нет! – Торопливо пробубнил он, брезгливо мотнув головой. – То есть свободу действий, и стали тогда просто ходить по холлу… Я текущий год имею в виду – с кольнувшим чувством скорректировал он себя. – Многим понравилось Ваше с виду обычное действие. Какие взгляды Вы привлекали! Смотрели, точно на голливудскую звезду. Может, я тривиален в сравнениях, но после посетители стали примечать Вашу специфическую гостеприимность, ведь Вы ещё и общались с ними. Признаться, мне бы такое под силу не оказалось – вновь упомянул себя Жанен, всегда в такой момент делаясь совсем толику серьёзным (хотя это было больше отражение уверенности, смешанной с решительностью). – Наверное, Вам не скажут, но это требует сил и терпения, которыми Вы запасены, кажется, на года вперёд. Я бы выпил за столь чудесный тост, но… – смущённо улыбнулся. – Сочтёте за дурной тон… Но как-нибудь непременно, в нашей скромной компании да выпью.        Неповторимые тонкости французской «отделки» Жанена стали вдруг странно восприниматься Тавной, то есть вкладывалась в них тотчас какая-то совершенно иная загадка; и пусть вихляющий слог у него, но он был для неё явно не таков, как сейчас. Она приняла к сердцу выраженное им восхищение, и с самым чутким, ближним ей чувством, среди которых было выделено одно для неё, вняла его нежным словам. Сила в терпении – важно не сочетать, а выражать одно через другое. О какой же силе обмолвился Жанен?        Пожалуй, стоит привыкнуть к раскладу наличествующих «говорящих стен» – все уста, молву держащую о ней; это тоже скромная особенность её маленького мира: она умалчивает, другие представляют её и знания о ней – все, какими располагают, – и к ним не присоединяется она.        Ещё минута задумчивости вдруг оказалась рядом с ней, как бы сев рядом, у барной стойки примостившись на этих самых длинных стульях, которые были даже чуточку выше самой стойки. С этим безмолвным, анонимным «гостем» любезный молодой француз, контрастирующий чёрно-белым, оставил её, вливаясь в общее движение. И всё только Тавна не спешит присоединиться ко всеобщему восторгу: видно, что-то ей надобно от себя прежде получить, чтобы только потом «вверять» свою компанию весёлости посетителей. Видно, задумалась над тем, что он упомянул.        Момент, и музыкальный состав меняется: затихают звонкие тарелки, успокаивается деловито и важно стучащий том-том, и уже без них пианино и духовые инструменты стали пуще прежнего резвиться, ощутив вольность и свободу действий. Свободу действий… Где это сочетание только что мелькало? Тавна искала призраков своего пропащего сознания, но не была притом увлечена своими мыслями так, чтобы быть поглощённой в итоге безвозвратно. Получался, может, экзотичный мотив, который перехватывал её внимание, взывая к деятельности заинтересованного слушателя.        И вся эта совокупность, всё обильное множество одного только небольшого мира, самой его маленькой, микроскопической части будто только сегодняшнему дню показало себя, до этого оставаясь лишь выдумкой, какой-нибудь идеей. Утро стало идти, но каждый час не проходил для Тавны незаметно.        Безупречна, неотразима, солнце, никогда не заходящее за горизонт – сколько приятного в её адрес! Не просто слова, а искренние в них вложения. Не приходится сомневаться в этой искренности, поскольку такую лёгкую обстановку невозможно было отяготить чем-нибудь, резко врывающимся и следующим вразрез. Не сказать иначе, Тавна витала по холлу, находя самых разных собеседников, и прежде тех, которые уже когда-то её примечали, во время прошлых своих визитов; бесспорно, большая часть беседующих – мужская, сеньоры и кавалеры. Ей с трудом запоминались темы разговоров и о чём беседующие могли с ней увлечённо говорить. Она никогда не хотела бы сказать, что такое общение напоминало бы эхо – то, что просто повторяется. Но именно таков был принцип, для которого она находила силы. Родной её «животный человечный» слой общества воспринимался непринуждённо, и их множество даже зажгло её интерес: тогда занимались её ярчайшие улыбки и умеренные смешливые проявления. Выходит, она – живой символ «Моулина», его верный талисман?        Тогда-то уже и не оставалось времени, чтобы за самим, собственно, временем следить, – чем оно и пользовалось, своевольно скользя по стрелкам часовым и скоро покидая измерительное ограничение. Оно проходит, и с собой уже хочет утянуть солнце, – но одно солнце продолжало светить, озаряя окружающих. Тогда Время зазывало втайне безликость Обстоятельства и неуёмность Случайности, которая только и ждёт, чтобы её хоть куда-нибудь уже да направили – не вопрос, Время направит.        Какие-то такие загадки и абстракции предваряли то самое, которое стремится идти вразрез. Первый случай заведомо уникален, но не значит, что неповторим впредь и никогда более – совсем наоборот, повторяет свои мотивы, которые удаётся предсказывать. Но и это, о диво, одни загадки…        Яркие лучи, проникавшие через оконные проёмы, были теперь не более, чем остатками постепенно затухающего светила. Близилось вечернее время. В это время Тавну практически единым голосом звали посетители, желавшие поскорее сделаться её зрителями (естественно, самыми громкими интерес выражали те же сеньоры и кавалеры, внимание которых вызвало её привыкание, судя по реакции и скромной, сдержанной улыбке). И вправду, как же она сама не догадалась разнообразить день? Правду готовящихся к «зрительству» она принимала по разумению, с нею согласившись (прежде всего внутри себя).        Большинство изъявило желание послушать её голос в исключительности – без всякого музыкального сопровождения, что несколько её удивило, но не ввело в затруднительное положение. Держатель для микрофона на авансцене, поближе к готовящемуся зрителю. За небольшое время, данное ей по пути на сцену, она определялась с вокальным исполнением. Её увлекающие мысли зрители перехватили вступительными аплодисментами, которые посыпались столь бурно, как будто выступление уже удалось на славу – во всяком случае, предвкушение успеха сияло в глазах многих максимально заинтересованных зрителей, отвлёкшихся от заказанных съестных изысков. Она широко улыбнулась, ослепляя улыбкой и показывая, что светит для них до сих пор в своём поистине солнечном платье.

Когда корова миссис О'Лери Ударила по фонарю в Чикаго, Говорят, что начался пожар, Который сжёг Чикаго дотла. Эта история обошла весь мир, И правдива она Во всём виновата Мейм, ребята, Во всём виновата Мейм, Мейм поцеловала покупателя, он не был городским, И этот поцелуй сжёг Чикаго дотла, Так что во всём виновата Мейм, ребята, Во всём виновата Мейм

       Многие тотчас были обольщены, и внушены им были улыбки ещё большей ширины, даже больше той, с которой начала Тавна. Владельцам музыкальных инструментов, однако, вспомнился мотив, и зазвучали с момента припева, подхватив зрительские ритмичные аплодисменты, которыми они её радушно сопровождали. Музыкальные инструменты присоединились такие, которые молчали; немного о них говоря, располагались по обеим сторонам зала, но не доходили до зрительских мест, ибо не тянулись далее авансцены, так что это было особенно притязательно в визуальном отношении во время глубоких вечеров и уж тем более ночей в славном развлекательном «Моулине». Вверх поднялись бокалы, с лихвой залитые шипучим сладким шампанским светло-золотистого цвета, встретившееся удивительно на многих столах: бутылка цвета зелёного листа с узеньким горлышком, а на этикетке яркие, расписные каллиграфические буквы – «Soleil».        Раззадорившись, бодрый певчий голос Тавны сопроводили бокальными звонами со зрительных мест, и она, пританцовывая, резко продолжила.

Ах, здравствуйте! Когда случилось землетрясение в Сан-Франциско, Тогда, в 1906-ом, Говорят, что вся Матушка Природа Показала свои старые трюки Эта история обошла весь мир, И это верная информация Во всём виновата Мейм, ребята, Во всём виновата Мейм, Однажды ночью она начала танцевать, И от этого случилось землетрясение в Фриско, Так что во всём виновата Мейм, ребята, Во всём виновата Мейм³

       Повторяющаяся часть ненавязчивой, лёгкой песни, звучащей в лучшем повествовательном формате и с нарочитой наивностью, оказалась на устах, опять же, и конечно же, многих, даже тех, которые прежде смирно держались, ни о чём Тавну не прося. «Вот, а вы не хотели! – из всего множества задорных голосов слышалось ей. – На этот счёт у меня для вас есть кое-что интересное: мы не знаем, чего хотим, пока нам этого не предложат» – и так случился раскатистый тост, и чрезвычайно щедро разошёлся по всем столам и бокалам отдыхающих. Тавну удивило, что одному из присутствующих – павлину, облачённому в фрачный костюм – было дано слово без всяких на то предварительных указаний: все, точно, были как один, и знали, кто им сейчас будет оратором.        Но немногие заметили её скрывшееся желание продолжить песнопение: один из столиков сегодня смог особенно её заинтересовать, именно сейчас. Она заметила один взгляд, непохожий на остальных, отличавшийся, прежде всего, отсутствием задора и неприятно удивлявший её неподвижностью: как она не посмотрит, этот взгляд просто-напросто был прикован к ней, не важно, сколько раз она могла обратить внимание на этот взгляд – он всегда был сосредоточен на ней. Улыбчивая, она сделала небольшие поклоны, затем шаг назад и начала покидать сцену, переполненная амбивалентными чувствами и настроениями ввиду случившегося обнаружения.        «Ох уж эта Мейм!» – в отделке шутливо-ироничного тона слышалось Тавне, и это, кажется, подбирали все встречные посетители, зачастую посмеиваясь, когда проговаривали эти слова. Особенно на спетое реагировал всеми заметный гость, возвышавшийся справа от центра относительно посетительских мест – слон в облачении пиджака, с моноклем и в брюках, которые, признаться, с трудом на нём держались (внатяжку, но, всё же, выдерживали массивы исполина); сам костюм подобран по цвету его кожи, как будто являясь его «цивилизованным дополнением» после перехода в мир людей. Как можно было сразу не отметить такого крупного гостя? Все бы отметили, но не Тавна – теперь она думает о другом.        Уже в этот день можно заметить манеру Тавны отходить, хоть даже самую малость, в сторону от посетителей, как если бы всё это время подсознательно она пыталась замыслить кратчайший путь до выхода, чтобы оказаться незамеченной никем. После неё энергический всплеск расшевелил посетителей, и многие пустились в пляс: в этом им помогла ретивая, до суматошности непоседливая лисица огненно-рыжего цвета шерсти; лишь ушки, как сахарные ваты – сахарно-беловатые, будто такую картину художник исполнил в одном ярком цвете, но вдруг решил коснуться кончиком кисти до игриво шевелящихся ушек. Она так спешила на сцену, что едва не снесла собой Тавну, пока та неспешно покидала место выступления, а по пути успела протараторить с одышкой что-то невнятное, но слово это, очевидно, какое бы оно ни было, комплементарное, или же извинительное. Заколочки, бусы на шее – крупные шарики малинового цвета, – длинные неплотные перчатки и платье, не доходящее до пола, – аналогичное Тавне, – апельсинового цвета. Яркая и взрывная, она сиюминутно прилипла к микрофону, позднее взяв его с собой, не ограничиваясь неподвижностью держателя. Под ведением такой юной и озорной леди пустились в пляс и молодые, и взрослые – конечно, когда зажигательный, подвижный джаз наполняет изнутри, заставляя ноги (или лапы) пойти своим ходом, даже если их «правообладатель» изначально не желает их направлять по своей воле.        Было неудивительно, что большинство загорелось затеей натанцеваться, как говорится, до упаду. Тавне казалось, что их стало гораздо больше и что на местах своих, оказывается, сидело намного больше посетителей. Но не эта несуразица беспокоила: магнит, именуемый интересом, перекрывали танцевавшие; она чувствовала эффект этого магнетизма, ощущалась тяга, но доверять чувству, не зрению, не решалась. Это время она простояла в неопределённости, глядела на веселящихся, однако высматривала среди их множества… У барной стойки, доселе пустовавшей, в роли наблюдателя она чувствовала себя удобнее.        Конечно, чтобы не бить мебель и не ударяться об неё, все танцевавшие стягивались к пространству, что позади столиков, которое было довольно свободно и, возможно, было интуитивно верным решением оставить эту часть свободной, ничем не заставляя. Пока это «перетекание» происходило, Тавна углядела гладкошёрстную пуму, с такой же неизменной ослепительной улыбкой на лице, стремительно направившуюся к ней, но не мог такой гордый и размерный шаг вести к ней – нет, ведь она, как и все, действующие для посетителей, были увлечены своим делом и заботами.        Изумрудные её глазки с какой-то просьбой глядели на безупречный стан пумы и её победоносную походку. Дабы не привлекать внимание ни сосредоточенным взглядом, ни блеском своих изумрудных глаз, Тавна малость отвернулась, покосившись на пол. Ей не удалось скрыть своего ожидания, когда юная официантка, зашедшая на кухню, вернётся.        – Джулифа! – окликнула её Тавна, улучив момент, когда распахнулись заветные для неё двери.        – М? – Мило и очаровательно улыбаясь, не показывая зубок, заинтересованно посмотрела она.        – Ты… к тем господам идёшь? – застенчиво спросила Тавна, взглядом попытавшись указать направление; она полагала, что из-за кучности танцевавших ей это не удастся.        – К каким господам?        – У которых ты принимала заказ – по-прежнему скромничала Тавна, почти на шёпот переходя.        Джулифа тихонько, смешливо прыснула.        – Всё-то ты видишь! – Шутливо пожурила она, мотая головой.        Тавна пожала плечами, немного сконфуженно улыбнувшись в ответ на её озаряющую улыбку.        – К нам пришли они – л-люди?        – Ааа! – Задорно и понимающе протянула Джулифа. – Разве ты их в первый раз видишь? Они к нам не так редко приходят…        – Да, Джулифа, я знаю – случайно перебила её Тавна, как только возникла внезапная секундная пауза в их разговоре, после которой Джулифа желала продолжить. – Я к тебе с просьбой – можно? Отвлекаю уж…        – Спрашивай, Та́вни! – Жизнерадостно отозвалась пума, всею собой выражая явную заинтересованность (сделалось впечатление, будто только эту просьбу Джулифа и ожидала).        Тавна отвлеклась на странноватое произношение её имени: после ударной «а» неявно, но всё-таки слышно обнаруживалась якобы пропадавшая «у» – получалось «Та́уни», но Джулифа произнесла бегло, так что эта внезапная буква и её звуковое образование слышалась легко и причудливо.        – Можно мне принести им заказ?        Джулифа удивилась, пошевелив губами, пока задумчиво глядела куда-то чуть-чуть вверх.        – Держи, не жалко, милая! – Добродушно отозвалась официантка, подавая ей серебряный поднос. – Только на всякий случай позволь пойти с тобой: всякие, знаешь, бывают неожиданности. А так, ты это неплохо придумала!        Вполне обыкновенно вжилась Тавна в роль официантки (может, уже имелся у неё какой-либо опыт), и даже если это первый, и торжественный, заход, то вытанцевался он весьма красиво и необычно для тех, к кому направлялся поднос. Было видно сразу, заказ невелик; Джулифа обратила внимание на удивление Тавны относительно веса подноса: вверх и вниз опустив, она глядела в каком-то непонимании.        – Что? – Непонимающе отозвалась Джулифа. – Кучу всего заказал всего лишь один, а их трое.        Это ещё более сотрясло Тавну изнутри, и тряска усиливалась с каждым новым шагом навстречу… людям. Но она решила не ударить в грязь лицом и удивить вдвойне… хотя вдвойне не удастся – сопровождение Джулифы лишает второго элемента неожиданности, тогда вместо желаемой квадратной степени этого элемента она верно сохранит один неизменный компонент – себя. Официантка будто услышала её мысли: как только несколько шагов отделяло её от заветного места, Джулифа резким движением скрыла себя в точности тогда, когда Тавна «выныривала» из танцующей гурьбы. Вуаля! Вот она, только…        Только двое среагировали, притом более-менее определённо. Лишь самая малая часть посетителей отграничилась от танцевальных забав и движений, а эти трое, очевидно, только что прибыли. Позади мест для «Особенных и капризных» за небольшим, но не стесняющим столиком расположились молодые люди самых непохожих наружностей. Слева от Тавны спортивно одетый парень: кепка козырьком влево, бордовая футболка с объёмными цифрами «33», трико и шипованные чёрные кеды; из аксессуаров часы и напульсники; слегка впалые щёки, мощно выглядящие губы, точно апельсиновые дольки, глаза ничем не примечательны, только чуть большие и глядят много и усердно. Эти глаза свежего травяного цвета даже с весьма нескрываемым любопытством встретили рослую блондинку, которую даже умышленно, самым преднамеренным образом не удалось бы пропустить мимо – прикованный взгляд этого спортсмена неизбежен. С первой встречи он латентно старался расположить её к себе, ибо наверняка характер таков: уверенность в том, что он заполучит такой приз, была непререкаема, тем более он учитывал своё довольно нескромно организованное телосложение, демонстрирующее и свидетельствующее неминуемого, неизбежного спортсмена – подкачанного и мускулистого (поэтому даже напряг бицепсы, но шибко не расходился… пока что). Что уж говорить, до того, как он увидел её и вцепился хищным взглядом, его вид был прямо противоположен: не сколько скучающий, а даже недовольный, малость хмурившись. Было очевидно: в восторг посещение «Моулина» его изначально не приводило.        Второй парень, разграничивавший компанию, невысокий – чуть ниже среднего роста, – а из-за того, что развалился на стуле, практически по нему растекаясь расслаблено, казался карликом; худой и тонкий, однако ноги выглядели крепкими, мускулистыми (держали надёжно на ходу такого относительно небольшого человека), пальцы рук миниатюрны, словно кукольные, но при этом есть лишь такая кажимость, которая иначе не представится кроме как в совокупности, которой, в свою очередь, он и представлен. Тёмный цвет кожи; политкорректно – афроамериканец. Волосы напоминали бразильца, почти даже сёрфера: локоны сплетены в трубочки, которыми и свисали, но при этом отведены от чёлки, чтобы можно было вообще видеть (чем-то напоминал по этой части йоркширскую собаку – сравнения с животными здесь как нигде актуальны). Из этой незаурядной компании, так же неминуемо контрастирующей с настоящим окружением, он был одет больше по пляжному: песочного цвета майка, шорты с изображениями рисованных пальм, а ещё митенки, кольца в форме статуй острова Пасхи (из камня выполненные!), множество цветных браслетов на правой руке, покрывших её почти до самого локтя, и некое подобие амулета или оберега на шее (что-то вроде фигурки змеи, как будто из малахита выполненная). Одним словом, этот человек действительно пришёл отдыхать, только место отдыха выбрал, конечно, не пляжное… Но это абсолютно не мешало сиять белоснежной улыбке на его тёмном, симпатичном лице: крупный нос, без бугров, округлая форма щёк, для экстраординарности пирсинг в обоих ноздрях и ушах, и несколько забавно выпирающий подбородок (такой элемент делал его внешность, быть может, суровой, серьёзной, но элемент смягчался, как бы он не выглядел).        Но мимо таких индивидуальностей, мимо таких воистину непохожих парней проскользнул взгляд Тавны – словно миражи на виражах (внешность обоих весьма «круто заворачивает» на фоне друг друга). Поглощает внимание не спортивная внешность или лёгкость (ещё даже большая, чем её) подобия растамана, пришедшего, кажется, с самых берегов тёплых морей, где сопровождают приливы и отливы, блуждая невысоко над водным простором, чайки – нет, девушка в момент удивилась третьему участнику, который никак не мог быть в их компании, но почему-то оказался с ними в этот день.        Невыразительный взгляд, застывшее лицо, никакой заинтересованности – сплошь эмоциональной пустыни, в которой этот человек скитался, будто брошенный или навеки изгнанный бедуин. Тавна уверенно скажет – это зрелый мужчина, и за одним столиком с ними? Крупный, вытянутый, но чуть превышая средний показатель роста, за своей широкой спиной он бы затмевал двух других участников… компаньонов… словом, тех, которые пришли с ним. Выглядел он прилично и достойно, как подобает господину его лет (если об этом хоть что-то может быть известно – явно не в первый день встречи): волосы прямые, чёрные, коротко стрижены и расчёсаны; брови густые – самые подходящие, чтобы угрюмиться и гнуть их, как стальные прутья – с усилием, практически титаническим, – гнуть их беспощадно, зная, что не сломаются; нос прямой, кончик слегка закруглён; вытянутая крепкая шея. Справа от неё необычный человек, и как будто он явился к ней, даже иначе: он пришёл за ней. Вроде думать так, с её стороны, – несерьёзно, но чувствуется какая-то проглядывающая истина, желающая сделаться достоверной, соответствующей реальному раскладу. В тёмном полосатом костюме, полоски белые и тонкие, множеством своим вертикально ползущие вдоль широких брюк и пиджака, больше похожего по способу ношения на куртку, полностью застёгнутого на пуговицы, в котором скрывался завершающий элемент его предельно сдержанной официальности – чёрный, как ночь, галстук, изготовленный из качественной ткани (такое качество испугало Тавну из-за схожести материала с шёрсткой пумы Джулифы). Всё остальное он наглухо закрыл за своим тёмным, надёжно конспирирующим костюмом. Наружность мужчины (по всей видимости мужчины, не юноши) имела сходства разве что со спортсменом, да и то в чём: мелкие шрамы и царапины на участках лица, только первый казался обычным хулиганом, который заклеил внешне зияющие на его лице недуги пластырями, в то время как зрелый мужчина не скрывал и не пытался заживить небольшие повреждения на лице, которое без них могло бы быть чистым, а потому – красивым.        Оказывается, чтобы привлечь моментальное всепоглощающие к себе внимание, достаточно буравить взглядом и хранить партизанское молчание, но этот человек, – во всём тёмном, выражая безличие своего носителя, – демонстрировал явственное умение выражать неподвижностью статуи всё нужное – ничего. Но никто не утверждал, что молчание останется солидным «трофеем» их компании, ибо двое спешили развеять эту глухость, поселившуюся среди них.        – Хах! – Среагировал афроамериканец, жизнерадостно глядевший на Тавну. – Вот так сюрприз! Я уже начинаю думать, нет ли у меня проблем с памятью?        Тавна только и могла, что конфузиться при любых словах и заявлениях, источаемых из уст этих людей (важно именно под её углом зрения заметить этот человеческий фактор), но ему она не побоялась ответить вопросительным взглядом, дабы, как по рекламе было, «вместо тысячи слов». Голос его звучал задорно, расслаблено и всегда неровно по тональности: то спад, то подъём, и не то звонко, не то глухо; но в звучании голос ни груб, ни мягок, а какой-то он всегда непостоянный, неоднозначный. Наверное, его речь сопровождалась темпами морских волн, ритмы которых он соблюдал, трепетно им внимая. Это по-свойски на самом деле звучало для Тавны: необычностью была самая толика мелодичности, которую выдерживал лихой темнокожий парень. Как и она, он поёт, но не так явно, как она, зато общение, им поддерживаемое, внушало доверие и даже развлекало.        – Чего это ты сейчас ляпнул? – Насмешливо вломился в разговор спортсмен напыщенно-грубым голосом, который сам по себе звучал по-хулигански: малость хрипоты и «щепотка» рыка – получается, конечно же, какой-то непонятный рецепт, но интуитивно воспринимаемый, исходя из определения слова «хулиганский».        – С нами была… другая – разводил руками тот, широко улыбаясь Тавне. – Мы ведь, кажется, сделали заказ у…        Тавна рефлекторно восприняла команду, которой, впрочем, немного растерянный афроамериканец не произносил. Примостившись в центре столика, по соседству с салфетками, зубочистками с мятными нанесениями на кончиках, с солью и перцем, поднос раскрыл, к удивлению Тавны, свой внутренний секрет, а точнее некий обманный ход: итальянская паста, густой грибной суп в составе шампиньонов и два свежезелёных салата, обильно покрытых слоем майонеза – все они не могли обойтись без ведущего, их «конвоира» в виде ровно порезанного ржаного хлеба (примерно четверть буханки), перемежавшегося с белым.        Но степень растерянности парня не убавилась – он так же и глядел, только перед тем облизнувшись.        – Что, за счёт боишься? – Прыснул навязчивым смешком спортсмен, уже вовсю истреблявший яства. – Пусть сегодня за нас рассчитается – угощает, получается.        Первое визуальное обращение несдержанного спортсмена в сторону молчаливого монумента напротив, который только внимал словам и действиям, но не отражал их и до сих пор никак не реагировал. Мужчина сидел ровно, державшись как на важном мероприятии, наподобие совещания: левая ладонь на ноге, правая согнутым указательным пальцем касается тусклых губ – размышление, сосредоточенность, усердие.        Простодушный и безоблачный парень лишь захохотал в ответ, очевидно не восприняв всерьёз сказанное, пододвинув пасту (хотя засматривался на более скромный суп, который у него буквально выхватил конкурирующий едок). Столовые приборы были сложены и принесены в этом же подносе.        – Нет, я хотел про другое сказать: нам ещё не принесли…        Афроамериканцу посчастливилось второй раз оборвать свою речь, ибо слова воплощались быстрее, чем он их успевает произнести.        – Без напитков никуда! – Затейливо протянула Джулифа, вынырнувшая из-за танцующей гурьбы.        Она лихо прискакала с ещё одним подносом, не накрытым полой крышкой – на таком подавались напитки. Но не только напитки были поданы благодаря чуткому обслуживанию Джулифы: чайный сервиз из чайничка, и кружечки, и стакан светлого яблочного сока, – но и десерт к чаю – три круассана и отрезанный кусочек слоёного торта, покрытый взбитыми сливками по краям сверху, обрамив таким образом наливную одинокую вишенку. Едва Джулифа успела разложить принесённое, спортсмен нетерпеливо перехватил кружку сока, в то время как безоблачность молодого афроамериканца позволила ему нарочито лениво и неспешно пододвинуть к себе десертные изыскания (поставил их он возле себя так, будто собирался любоваться первозданным видом десертных шедевров). Оба охотно, но с темпами различными уминали заказанное, и лишь мужчина забывчиво отстранялся от них; менялся лишь его взгляд, сам он так и оставался неподвижным.        Темнокожий едок обратил внимание на потаённо заинтересованный взгляд Тавны, и охотно с нею заговорил, поскольку был не меньше в разговоре с нею заинтересован. Она обернулась, чтобы поглядеть на Джулифу: пума гордо и с движеньями танцевальными удалялась, пред тем подмигнув ей, тоже обратив свой взгляд в её сторону именно в этот самый момент.        – Решили отвлечься от песен и перешли в сферу обслуживания? – Улыбчиво справился у неё разговорчивый парень, вдруг повременивший с принятием пищи.        Её смущала эта широкая белоснежная улыбка и чистый, ничего не затевающий взгляд.        – Решила попытать счастье – застенчиво ответила она. – Если это было зря, всегда можно оставить наилучшие пожелания в книге жалоб и предложений.        Афроамериканец щедро оценил «шутку» бесконтрольным, сорвавшимся с его уст смехом. Спортсмен украдкой улыбнулся, но это больше улыбка «под давлением», «спрессованная» – такая, которая не знает, к кому хочет быть обращена.        – Не думайте о себе так плохо, я сердечно вас прошу – мило закончил добродушный парень, не переставая улыбаться. – Да и тон какой скверный: дама составляет нам компанию, не занимая места – возмутительно! – Шуточно отозвался он в сопровождении широких и пластичных жестов.        – Вы же всё равно не одна – неуместную выразил мысль парень спортивной наружности, черты лица которого размягчились.        Никто из компании не понял его: Тавна вопросительно, но всё так же смущённо посмотрела на него; афроамериканец поднял брови и в лице упростился, с этой простотой и неясностью глядя на него. С разделяемыми ими сомнениями, Тавна осторожно заняла место напротив того, кто поддерживает с ней беседу.        – Ну… насчёт официантки… Ну, той, что ушла – хлюпая супом, жадно зачерпываемым ложкой, нашёлся с потерянной мыслей спортсмен.        – Вы уж его извините, – любезничал темнокожий друг, – Эрни очень… своеобразен. Ему, допустим, трудно кушать и одновременно говорить: на это тоже нужно определённое умение – с напускным важным видом объяснил он.        – Зато уверен, кушать со сломанной челюстью тоже нелегко – едко, но с тем же не вызывающим тоном лихо откликнулся Эрни, булькнув супом.        – Не переживайте, шутки у него тоже своеобразны – преспокойно ответил словоохотливый парень, восприняв обыкновенно слова Эрни. – Собственно, позвольте и мне представиться – Лил. Думаю, можно обойтись без фамилий. А вас, позвольте?        – Тавна… без фамилии – застенчиво прибавила она, поддерживая с разговаривающим визуальный контакт.        К нему она быстро привыкла: наружность простака не обманывала чуткую Тавну и не могла заставить её отвергнуть общение с этим обходительным юношей. Он отчего-то в своих манерах напомнил ей Жанена, который бывало да мог мелькнуть среди уже целой оравы танцующих… животных.        Ещё более щедро посмеялся Лил, ухватившись за грудь от обильного смеха.        – Извините, то ли я такой впечатлительный, то ли редко в моём присутствии звучат краткие, но красивые слова, во многом красивее и привлекательнее моих. – Он ею увлёкся, забыв о насущной, пусть и изобильной, еде.        – Да, и не то сам, не то кто-то другой постарался над твоей впечатлительностью – зазвучал навязчивый голос Эрни, а взгляд стал рыскающим и каким-то даже воровским.        Над сказанным он сам же и посмеялся. Лил как будто и не услышал его.        – Я хочу сказать вам, любезная Тавна, какую допускал ошибку, огибая это чудное место всякий раз, когда мне представлялась возможность. Хочу также к этому прибавить, что первое в нём, в этом месте, привлекательное – Вы – несколько умилённо, выдержав паузу в восхищении, пролепетал обольщённый Лил, сделавшийся мягче зефира и в словах, и в жестах (которые скрыли прежнюю резкость и внезапность появления, заменив на плавность и мечтательность движений).        Тавна удивилась. Переполненная смущением, она отблагодарила Лила за радушие и честность.        – Я почему-то даже совсем о вас и не вспомнил – разве это не вздор? Весь ваш скромный состав, но в особенности Вы, поёте несравненно, так, как не делают никакие мировые звёзды. Какое искусство! – Не переставал восхищаться Лил, улыбка которого тоже смягчилась и наполнилась умиротворением и даже какой-то влюблённостью.        Искусство… Как она и писала. Неужели так? Но ведь он действительно сказал это слово…        – Кто-то назовёт другую причину, но я хочу здесь, исключительно в Вашем желанном присутствии донести это и заключить, что Вы – первейшая из первейших мотивация моя. Вот даже как – поэтически-лирично! Надеюсь, вы позволяете такие оттенки в Вашем присутствии?        – Почему мы раньше с Вами не виделись? – Скромно начинала принимать Тавна участие в развитом насыщенном диалоге.        – Причин много. – Он почесал голову в задумчивости. – А вопрос очень даже хороший. Вы несравненны, госпожа! Эм…        – Мы не маячим у всех на виду – грубо прогавкал Эрни.        Эрни «распёрло» от внутренней отрыжки, которую он, кажется, едва сдержал (судя по жабьим глазам, которые «раздулись» во время отрыжки, вытаращившись так, будто готовые выкатиться, как бильярдные шары). Их малый круг молча сосредоточил на нём своим взгляды. Эрни поглядел куда-то высоко вверх, словно утомлённо закатывая глаза, хотя его натуре не было присуще конфузиться вообще при каких-либо обстоятельствах.        – Ещё садимся всегда подальше – почувствовал он уже неизбежную возможность говорить (хотя бы там, где ему это удавалось), – а из-за этого нас тем более не видно и не слышно, даже несмотря на то, что мы люди, да? – Он сделал резкий акцент на вопросе, спугнувший Тавну. – Я думаю, в этом всё дело… или как?        Люди… Разве Эрни думает, что она с каким-то тайным презрением воспринимает их? Может, этот мужчина догадывается, или знает наверняка? Она изнутри чувствовала леденящее присутствие его тяжёлого, как груда металла, взгляда, навеваемого из самого холодного Северного полюса.        Эрни заглянул по чуть-чуть всем в глаза, словно выискивая ответ, который должен был прозвучать. Она узнала этот обязывающий, принуждающий взгляд.        – И приходим почти всегда в это же время – успокоившись, спустя неловкое молчание, вломился в безмолвие Эрни слегка гавкающим, режущим голосом. – Растяпа Лил сейчас бы до полуночи трещал вам об этом, наезжая на уши гусеничным танком, так что я спас это чертовски безнадёжное положение, можете не благодарить.        А Лил всё так же улыбается. Она – его любимое солнце, лучами которого он умывается, не имея в виду в её ослепительном сиянии ни угрюмившегося, «своеобразного» спортсмена Эрни, ни морозящего со своей стороны могильным холодом мужчину, зарывшегося в траншею, называемую молчанием (воин, который ожидает наступления – Тавна почти отыскала это сравнение, но тёплая компания Лила не позволяла отвлечься на сумрачные, как близящаяся постепенно ночь, мысли).        – Ладно, мне пора – самодовольный и сытый, Эрни подорвался с места, жутко заскрежетав ножками стула, поскольку резко отодвинулся, скоро желая покинуть компанию. – Из уважения к тебе, Фред.        С такими словами Эрни вынул готовые по этому случаю купюры; протянув длинную, исцарапанную руку свою, он положил денежные эквиваленты близ молчаливого мужчины. Не этого ли так терпеливо дожидался этот немой истукан? Он только продолжил молчаливое своё наблюдение, провожая – недолго, однако, – взглядом быстрым шаги уходящего.        Лил в лёгком недоумении развёл руками, но, вернувшись зрительно к Тавне, заулыбался ещё пуще прежнего.        – Вновь прошу извинить, уважаемая, милейшая Тавна, Эрни такой… такой… Сегодня он такой: занятой, спешащий по своим делам. Мы обычно все вместе держимся, но, разумеется, не всегда. Что уж поделать с этим азартным спортсменом? Эрни так увлечён собой иногда… А может, Ваше присутствие на него такое необычное оказало влияние. Горячий парень же: игрок в регби, важная и видная фигура в команде; большие цели, перспективы, расчёты, ожидания – ведь понимаете, правда, милейшая?        Только сейчас Лил продолжил принятие пищи, тоже найдя успокоение в отсутствии бушевавшего Эрни. Веселье длилось, но Тавне не до развлечений теперь стало. «Ох уж эта Тавна!» – эхом прозвучало у неё в голове. Что тут ещё можно было спрашивать? Эрни всё сказал, действительно всё, притом меньше всего – словами.        – А я, знаете, догадываюсь; сам он, будьте уверены, не признает. Очень мне неприятно говорить, что дело в Вас, но это, должно быть, его случай. До того, как увлечься спортом, озорной и всегда полный энергии Эрни Гэ́винс увлёкся исканиями второй половины. Ещё даже когда он не был требовательным к вниманию и престижу, не обременял себя авторитетностью и вращением в кругах общественности, он получил свой первый приз, который не идёт в сравнение ни с какими кубками и медалями (ими он сейчас засыпан, но что уж с того?). Сюзанна де Фисэ́-Шердью́н – трудно произносимое, но никогда – для него – имя, ныне терзающее его сердце. – Проникновенное молчание юноши, полусонный взгляд; к моменту продолжения глаза резко распахнулись, точно оконные створки. – К тому веду, что Вы в точности напоминаете её – всё элементарно, мадемуазель – не уставал улыбаться Лил, неспешно смакуя тортовое лакомство.        – Полагаю, в прошлые визиты он изо всех сил старался не обращать на меня внимания – обидчиво произнесла Тавна, грустно глядя на Лила. Тот заботливо начал встречать её грустный взгляд, всячески утешая и призывая не отчаиваться из-за случившегося, особенно в свете таких подробностей.        – Но не слышать Вас он в любом случае не мог. Может, Вы и не француженка, но национальность не может повлиять на вашу схожесть с Сюзанной. Хотите больше удивительных вещей? Сюзанна тоже была с головой увлечена пением, как и Вы. Она слышала себя больше, чем видела, а он любил её одними глазами. Так уж случилось с натурой Эрни, что он не обладал никаким восприятием людей, творчески проникнутых. Платоническая – будем так считать – красота – единственное, что пленило его и чем окутала она, такая обворожительная, пьянящая своей стройной фигуркой, взглядом и такими же золотистыми блондинистыми локонами.        Тавна невесело улыбнулась.        – Тогда он уходит в спорт… с головой. В такие моменты всё, что остаётся, – перенаправить силы свои и энергию, но более всего – мысли и воспоминания.        – Совершенно верно, мисс Тавна. Вежливые разговоры тоже ему не нравятся – всё напоминает о ней, поэтому он спешит покинуть город, но не так далеко соседствующий мегаполис манит его своими широтами и всё теми же перспективами, о которых я упоминал. Он ждёт, мисс, а раньше действовал, прилагал свои усилия. Этих усилий он не лишён, да только направляет он их уже совершенно по-другому – весь в игре, в процессе: рёв трибун, ругань и жгучее недовольство оппонентов, а тут же и возможность растолкать этих же оппонентов. В регби американец Эрни нашёл многое, но не то, что хотел бы искать… или не хотел бы вовсе – этого мне уж точно не знать.        Голос говорящего как будто после завершающих слов ослаб, но он так же улыбчиво и умилённо глядел на Тавну, наслаждаясь её сиянием: «платье солнца» и изумрудные очи – как ослепительна она! Едва слышно Лил хлюпал чаем, отпивая мало-помалу всё ещё горячий напиток.        – Получается, он всегда приходил с тяжёлым сердцем... из-за меня.        Тавна так и поддерживала разговор: обращала безличные реплики, которые Лил подхватывал, словно ветер песчаные частички, и разносил всюду, но всегда в её пределах… Вот только немой слушатель так и оставался статуей горгульей, но его компания её почему-то именно сейчас не смущала.        – Не стремитесь быть для всех милой и прекрасной – никому не под силу этого добиться, для этого одного столетия жизни недостаточно. Тем более Вашей вины – ноль, это связано в исключительности с личной жизнью Эрни. Психологический защитный механизм он разработал в себе, а в противном он действует сам по себе, возникая... ситуативно – припомнил он интересное Тавне слово. – Не подстраивайтесь под его трудности, не губите ни себя, ни его. Наверное, он продолжит держать себя подобным образом – уж как знать. Для меня это тоже необычный расклад, но не настолько, ведь нашлось максимально исчерпывающее объяснение, которое так мгновенно совпало с Вашими реалиями – с Вашей и его, собственно говоря. А вообще, кто я такой, чтобы Вас чему-то поучать? – Лил усмехнулся, загуляв взглядом шутливым, несерьёзным, немного покачивая головой. – Просто знайте, что касаемо Эрни – в этом помог Вам всем, что было у меня на уме. От Вас совершенно ничего не требуется в этой ситуации, сколько раз бы она ни приноровилась повторяться. Я буду время от времени проводить беседы с Эрни на этот счёт, – только если Вы этого хотите.        – Ох! Что Вы, Лил, прошу… – Засуетилась Тавна. – Н-не стоит лишний раз его беспокоить… раздражать – подобрала она другое, более подходящее случаю слово.        – Попытайтесь доверить мне это нелёгкое дело, уважаемая: не каждый день общаюсь с дивными зверьками, наделёнными даром речи. Э-эм, я пока не знаю, как проще называть Вас… в рамках общественности… Не сколько даже проще, сколько уместно и приемлемо для Вас, по крайней мере. Думаю, стоило бы сформулировать определение Вашего вида в общественной среде… Извините, увлёкся не теми размышлениями. Скажу откровенно, Вам Эрни небезразличен, во всяком случае его негативное от Вас впечатление точно терзает. В случае повторного Вашего отказа пойму всё и в повторениях не буду нуждаться… но стоит ли упускать такие возможности? Пожалуйста, милейшая Тавна, – замурлыкал молодой темнокожий человек, – хочу я быть Вам полезным, ибо предлагаю все свои возможности безвозмездно и добровольно: Вы за всё уже заплатили своей неизреченной женственной красой. Мне будет хватать Вашего присутствия в этом заведении: оно, это присутствие, всегда завершённое, но оставляет такой горячий след на душе, что хочется вернуться в один день, а может даже немедленно – завтра.        – Я не буду нужна ему так же, как и Сюзанна: не слышать и не видеть… прочь. – И обидчиво прибавила: – Жутко знакомый мотив.        Она смолчала, виноватым взглядом глядя на афроамериканца нежных манер и настроений.        – Но я не должна запрещать Вам испытать свои возможности, пусть он и выглядит совершенно нежелающим обо мне… о нас разговаривать, раз уж мы так для него одинаковы.        – Нет, Вы только послужили напоминанием – настойчиво и пылко утвердил Лил в противовес её словам.        Но эти слова он не смог пересилить внутри себя. Тавна иногда умела говорить серьёзно и так, чтобы спор переставал представлять собой хоть что-нибудь толковое и значимое. Значит, она знает эту ситуацию и это чувство, и их оппозиционные правды невозможным образом сошлись. Правда – та, которая находит совпадения и практически неотличимые отражения себя самой и которая стремится к самоотрицанию себя как явления – того, чего в конечном счёте не существует; это отрицание случается из-за обычного непринятия, отвержения: порождённые скепсисом мнимые правды поглощаются тенью, в которой остаются, но не безмолвствуют, ибо однажды находят отклик, слышат звук, который из тех времён раздался, когда правда сохраняла своё первозданное состояние.        Какую-то такую мысль непременно развила бы Тавна, уже малопонимающим взглядом сопровождая каждое действие Лила; но она непременно ответит: «У меня не всегда получается объяснять» – прямо как и у Гральди, которая сейчас была голосом для развлекавшихся посетителей, не стремившихся убавлять свои численно-танцевальные порядки.        – Вы меня извините, но я запуталась окончательно. Говорите обо мне всеми возможными способами с ним, но прошу, не навязывайте, иначе я могу стать его внутренним врагом.        – Эрни – взрывной тип; он попался Вам по случаю и Вы не знаете, как устранить эту опасность, хотя интересно, что прямой угрозы никакой нет. В любом случае, я очень рад, что сегодня я собственнолично смог выгадать момент для того, чтобы просить разрешения оказать Вам помощь. Что ж, теперь мне пора начинать действовать другими словами, милейшая Тавна. Верьте мне, и вспоминайте добрым словом.        «Раз уж довелось так драматично расставаться…» – так начинались прощальные слова Лила, но даже это прощание не печалило его: он знал, что злоупотребление сиянием Тавны может его ослепить насовсем. Это он тоже говорил, но завуалированно, без прямых упоминаний, чтобы она не смущалась его и тем более не думала, что он пытается чего-то от неё добиться. Странно, Эрни тоже пытался добиться чего-то, только посыпавшиеся затем речи Лила перебили его… аппетит.        Где же то веселье, поселявшееся на протяжении сегодняшнего утра? Они ли двое – те, которые забрали у неё это веселье? Но ведь не всё одно развлечение в жизни. Тавна осталась со своими мыслями, когда скользящая, перетекающая белоснежная улыбка Лила скрылась за входными дверьми «Моулина». Пред тем он тоже сделал скромное вложение, чуть менее, чем Эрни. Однако совсем не о деньгах думалось блондинистой красавице.        Что же, настаёт пора разграничить общение с людьми? Даже знакомство с натягом даётся. Но заветный участник не спешит уходить. Его вид не демонстрирует стремительного желания отправиться вслед за остальными, с которыми пришёл; что уж там, его вид с трудом что-то мог демонстрировать, окромя скучающего ожидания.        Она чувствовала в этом человеке затаившегося хищника – зверя, который сиюминутно накинется на кого-нибудь из присутствующих, объявив себе пору охоты. Внутри неё всё шло ходуном, а сердце задавало внутреннему хаосу – подумать только! – ритм, которому он подчинялся. Что-то несдержанное хотело закричать: «Почему вы молчите?». Такой она задала вопрос, но абсолютно иначе озвучила: почти шёпотом, испытывая страннейшее чувство во время попытки обратиться к «статуе» первой, боясь вообще заговорить.        Кажется, лучше бы она не обращалась к нему: мужчина поглядел своими стеклянными глазами, которыми сцепился с её смущённым взглядом, и теперь уже не глядел по сторонам, рассеяно и забывчиво что-то выискивая. Он будто желал, чтобы она угадывала его мысли, научилась такой проницательности, чтобы это умение объявить искусством; но он не называл никаких условий этой игры или требований; он ничего не говорил, упорно молчав - вот на чём перво-наперво стоит заострить внимание.        Джулифа уже мчалась во второй раз: теперь гораздо охотнее, бег спешный, как если бы она догоняла отбывавший со станции поезд. Восстанавливая дыхание, её грудь наполнялась воздухом, вбираемым в больших количествах, а потому раздувалась и затем приходила в обычное состояние, – и так с учащёнными темпами повторяя, хотя запыхавшейся совсем не выглядела, а наоборот, источала пуще прежнего энергию и сияющую самодостаточность обаяния юности своей.        В этом молчании приземлился на стол всего один единственный коктейль, похожий на взбитые сливки, залитые молоком – примерно такой цвет мог в итоге получаться. Оставалось только пробовать на вкус, чтобы ознакомиться с молочным чудом, в котором утопала часть питьевой пластиковой трубочки с изгибом для поднесения к ней губ (как обычно всё для того и устроено).        Заметил ли он официантку или причудилась она ему… как и Тавне? Она медленно сходила с ума из-за его ничем не нарушаемым молчанием. Взгляд его побродил, но она видела – ничто уже не привлекало его внимание; он мыслит, думает, чтобы ответить затем:        – Весьма уместно начинать разговор с этого вопроса – заговорил суровый и строгий, однако сдержанный, не отталкивающий от него как собеседника голос. – Для объяснений понадобится много слов, множество которых, – здесь он призадумался – предпочитаю заменять достаточным минимумом. Но в реальности почему-то это многое оказывается не таким, каким мы его ожидаем, предполагаем, замышляем – единственное, что хотелось бы дать Вам во внимание как пищу для размышлений. Интересно, что это на данный момент лишь моё ожидание.        Он выпрямился и сменил позу на более-менее удобную, по крайней мере не такую сжатую, а его следующие слова будто бы пояснили причину этого «освобождения».        – Как видите, люди непредсказуемо реагируют на присутствие антропоморфных существ – так, наверное, хотел бы изъясниться Лил Яни́р, зная специфическую терминологию. Но как же нелегко понять, понять в принципе: понимание как свидетельство сознательной деятельности, мыслительного акта – как будет угодно трактовать.        Тавна хотела подсадить рядом с собой Гральди: они бы обе учились сейчас искусству объяснения... и умению грамотно выражать полнейшее непонимание.        – Но заметьте, как уже много слов ушло… Может, мы тогда сами допускаем оплошность, предполагая и ожидая, где-то на подсознании храня главенствующее знание – известность того, как и во что обратят реальность эти наши предположения и ожидания? Представившийся без собственного желания Эрни Гэвинс демонстрирует явное отсутствие всяких предположений и ожиданий: он просто нашёл альтернативу; Лил Янир, ввиду своей бразильской принадлежности, которая смешалась с американским бытом и нравом, держится проще и позитивнее. К чему же толки о предположениях и ожиданиях? Через них выразить практически невозможно, чтобы притом остаться в тематических рамках, которые мы с Вами обсуждаем.        «Нет, коллега, мы не обсуждаем: монолог не есть искра, разжигающая самое горячее обсуждение» – таков был предполагаемый ответ Тавны, но она только со всепоглощающим вниманием слушала старательно выводимую мысль. Она определённо про себя мыслила, говоря о методике и способах объяснения.        – Какие Вам сегодня попались: почти у всех языки подвешены до заоблачных высот, выделываются, пытаясь что-то для Вас истолковать. В мире ещё больше тех, которые горазды нас поучать, пытаясь – якобы сообща – отыскать искомую правду, незаметно навязывая своё. Это слово – правда – тоже не воспринимается мной: одно из тех, в которое вложен смысл, но в реальности постоянно искажается, неестественно преобразовывается. Разговор, впрочем, неупорядоченно начался. Наверное, Вы обратитесь ко мне с именем Фредди?        Это вопрос? Нужно на него ответить? – Тавна не предполагала подобных развитий. Вместо она неуверенно покивала.        – Любезно попрошу никогда не держать на памяти это имя, ни коим образом ко мне не относящееся. Ферна́ндес Ленс изволит представиться Вам.        Как вдруг он сложит руки на стол и малость потянется туловищем вперёд, в её сторону, тоже пожелав, как и она, перейти на полтона ниже.        – Боитесь людей? – Захрипел Фернандес, подозрительно глядя на неё, пронзая её глаза стрелами скепсиса и более даже предчувствия собственного предположения. – Но, наверное, они не такие редкие гости здесь, в этом заведении? Как бы то ни было, Вы получили ожидаемое знакомство. И странно: сделали экстравагантный подход, а впечатлён был лишь один – что-то такое неправильное и несправедливое произошло.        Он умолк и особливо посуровел; суровость запечатлелась в мимических отражениях: насупившиеся брови, хмурость, стянутые губы, как при болезненном ощущении – готовящиеся на выход слова она боялась услышать.        – Эрни Гэвинс припомнил былое, но быстро затух и зачерствел, в беспамятстве уйдя в грядущий день. Это присуще и вполне типично, если человек ошибался в своих решениях, но наотрез отказывался признавать свою ошибку, не хотел присваивать её себе. Он обманывает реальность: уверенно и каждодневно. Любовную историю Вам уже поведали, и её было бы достаточно, если бы квинтэссенция жизни не вкрадывалась глубже. Профессиональный, заядлый игрок в регби стремится к избыточному богатству, чтобы сверкать в позолотах этих богатств и не менее сверкающей славы. И мечту красит спонсор команды: не тот, что оказывает какие-либо услуги или занимается продажей какого-нибудь известного бренда, а тот, который распространяет продукцию, торгует, и чем же? – оружием, притом нелегальным.        Тавна слушала непереводной рассказ. Где «Кола» и попкорн? Нет, не есть и не пить – подавится. Сердце сжалось в комок, дыхание сошло на нет – она жива? Глупые вопросы и реакции удивительно реальны, то есть маскируются под реальные.        – Естественно, где же узнать такую информацию: рекламные стенды, таблоиды, плакаты на внешних сторонах корпуса арены? Эрни оказался бы достаточно глупым для того, чтобы и это безумие претворить в реальность, – если бы он сам себе был спонсором. В это же время Бразилия учует нечто заманчивое, этакое веяние со стороны полей Америки: веселье, раздор, азарт, кураж и главное ко всему этому приложение – возможность поставить над всеми этими радостями знак бесконечности. Эрни наполовину знает правду американского человека, который вдохнул эти самые поля…        Фернандес подозрительно умолк, позволив Тавне сосредоточить внимание на последнем глаголе. Это сосредоточение совсем извело её нестерпимое любопытство, шедшее параллельно с очевидным запретом обладать сторонней информацией… Но она никак не сопротивлялась внутреннему запрету.        – На этот «вдох» Эрни день и ночь обращает внимание, разве что в присутствии определённых людей или таких, которые ему незнакомы, умудряясь выдумать какое-нибудь завуалированное упоминание, относящееся к этому «вдоху». Но чтобы без косноязычия, я, конечно же, – раз уж взялся-таки – подниму маскирующий занавес. Отчего-то пристало это впечатлившее Вас слово – нелегальный, или нет? Как бы то ни было, оно тоже подспудно проникло в жизнь с виду беззаботного и невзрачного афроамериканца.        «Пожалуйста, остановитесь, не надо!» – жалобно стонала внутри себя Тавна, печально глядя на каменное лицо говорящего, чьи губы едва шевелились во время длящегося объяснения.        – Какой общительный и вежливый, как умиляется и тает в Вашем присутствии – самые разнообразные эффекты могут оказывать наркотические вещества и психотропные средства, и они, меж тем, какие?        Тавна отказывалась подавать голос.        – Именно такие: веселящие, вводящие в состояние эйфории, придающие ни с чем не сравнимую лёгкость и невесомость – такие чудесные и нелегальные. А ещё они, как известно, так увлекают, что их можно находить желанными повсеместно: в этом случае находится более ёмкое слово, описывающее данное явление, или состояние – зависимость.        Веселящиеся и танцующие постепенно успокаивались и возвращались на свои места, а некоторые неспешно, с нескрываемыми улыбками направлялись к выходу, увлечённо беседуя друг с другом, часто встречаясь целыми компаниями (которые, возможно, возникли лишь сегодня ввиду произошедшего знакомства). Вечерний мотив ложился поверх утренней энергичности и повышенной «двигательности», остужая кипящий задор посетителей. Способствовали этому две вокалистки: одна участница присоединилась к Гральди; образовывалось стройное, колыбельное звучание, которому оставшиеся зрители с успокоением и внутренним спокойствием внимали. Почему же она так неспокойна? Честный вопрос. Честность ли значит правду? Философия Фернандеса заразительна.        – Моё молчание большинству из окружающих выгодно и с ним им будет житься так же просто, без лишних переживаний и изношенных нервов. Многие готовы покупать это молчание – обыкновенное занятие в криминальных, нечистых кругах. Поверх обычного и профанного норовит лечь что-то, или вполне конкретно и умышленно порочное, запрещённое: это становится смыслом, стимулом, а как это происходит – уже совсем другая схема повествования, к которой я обращаться не стану. Проследили взаимосвязь? Как долго и постепенно идёт развитие. Зачем усложнять, когда можно действовать просто? Вот Вы и поглядели на них. Какие сделаете выводы? Со мной же вы определены… или сомневаетесь?        И только сейчас зазвучал воистину леденящий шёпот, как будто этим голосом говорил давнишний ночной кошмар, из призрака воплотившийся в реального человека, настигшего её прямиком из тёмных и холодных про́клятых долин.        – Сегодня я решил довериться Вам. Почему? Прежде скажу, что это решение неописуемой единичности, так как касается моего личного случая. Поясню: обо всём угодном мне может думаться, но вот что сказать, а уж тем более сделать, – я выбираю сам, и выбор не происходит в мгновение и даже не в один день. Сейчас, при Вас было сделано, если уж так можно сказать, исключительное исключение – такое, которое совсем не подразумевает повторений или какой-либо систематичности воспроизведения вообще. Честно сказать, смутно осознаётся ценность такой находки, не правда ли? Не бойтесь людей. Ничего не бойтесь, но думайте о том, что может быть за спиной – и у людей, и у ваших страхов. Все сознательные, или разумные существа удивительно чутки в восприятии слабостей, боязней и опасения себе подобных. Итак, испугал ли я Вас?        Она уже поняла, что никаких ответов не надо давать: вопросы его не только лишь риторичны, они совсем не подразумевают ответного действия.        – Но не это я ставил своей целью. Пожалуй, я сделал хуже: разбавил Ваши страдания, хотя ситуация могла быть лучше, зная лишь Эрни да Лила. Что Вам это знакомство, если одни только обещания и ужасы от него остаются? Именно, что остаются – ничего не желает своего продолжения. Я усиливаю Ваше страдание. Оно отражается физически? Вовсе нет. Более того, оно не свербит той болью, которую мы привыкли подразумевать, да и у Вас, светловолосой девушки, слово «боль» особенно тонко воспринимается – на это и ориентировано моё гадкое действие, свершённое над Вами. Что же тогда это за страдание? Оно заключено в конкретном знании, в конкретном человеке – из тех двоих, которые испарились, точно водяные? Совокупность утягивает Вас на дно. Но хуже себя ведёт по отношению к Вам знание, то есть незнание, как распорядиться взгромождённым на Ваши плечи бременем. Есть знание, но есть и незнание как этим знанием воспользоваться. А начало всему этому было с самого момента Вашего появления. Никто не удовлетворил Ваш интерес в полной мере, и теперь Вы узнали то, что, оказывается, не хотели бы знать: зачем, ведь жилось бы легче. Я уже говорил Вам про ожидания, предположения и их реальные воплощения? Есть что соотнести. Не будет удивлять наступление Вашего молчания: день, за ним другой… Вы не молчите совсем, но что-то насилу пытается зажать Ваши губы, чтобы ни малейшего их не случилось движения, иначе Вы обнажите тайну. Вы хотели знать – это случилось, так что же не так? Какое непонятное устройство этого мира. Загадки увлекают, их поиск разогревает интерес, но если вы не искали целенаправленно, прицепляется побочное знание, которого Вы совсем не желали. В нашем с Вами случае остаётся интересным только представление: когда кто-нибудь из присутствующих неожиданно познакомится с наркоманом или игроком в регби, мечты и успехи которого финансирует «убийственный бизнес»? Может, об этом узнают за стенами этого заведения? Вот и эта боль – наличие выбора. А ведь со стороны глупость, но думается об этом день, другой, и это становится мучением. Вот я и говорю: выбор за Вами. Теперь я стану молчать за Вас и за наше знакомство. А Вы? Есть ли у нас выбор?        Если это кинофильм, то такому герою для максимального поддержания своей роли стоило бы самодовольно и очень-очень, до невозможности лукаво улыбнуться – чего не сделал Фернандес, так ничего и не отразивший на своём лице. Эта степень безразличия точно Тавне в новинку, и это невербально выражалось мимически. Неизвестным остался лишь его возраст, но она действительно больше ничего не хотела знать, особенно о нём.        Мужчина встал из-за столика, зашуршал купюрами в сероватом кошельке и бросил рядом со счётом четыре купюры – самое большое количество, превышавшее вкупе двоих, которые откупились одной купюрой – каждый от себя, одной чахлой и пожёванной и одной смятой, скомканной – перед уходом.        – Угоститесь коктейлем в наше отсутствие – безучастно сказал Фернандес, наполовину от неё повернувшийся и уже собирающийся уходить. – Беру всегда этот – название долгое: «Лунное сияние ночи лазурных снов и берегов под покровом серебра звёздной пыли».        Неужели это важно было сказать напоследок? Он измучил её таким гадким – сомнением. Это ещё пуще напомнило мотив каких-то несостоявшихся, только пробных киносъёмок; а кроме проб ничего не оставалось, ибо актёры отыграли назначенные роли, но более к ним решили не возвращаться. Мотив забвения, заброшенности.        Тавна в растерянности угналась за тривиальностью, которую она отыскала на столике: лежало меню, которое она в каком-то беспамятстве пролистала, минуя один оборот листа за другим, и обнаружив воистину длинное название, которое Фернандес озвучил по памяти (сомнения о регулярности этого заказа моментально отпадали).        Она осталась такой же заброшенной теперь. Этот человек по-своему прав: остались, кроме неё, обещания и бремя. Но спешила ли она винить людей? Она более думала об этом престранном знакомстве. Больше не доведётся увидеть нетерпеливый взгляд Эрни? Только Лил да Фернандес? Насчёт первого ей сделалось особенно больно, ибо «каменный» в лице человек жёстко аргументировал ей его переменчивость в настроениях, которая непременно сопровождается забытьём и томящейся расслабленностью… этого Лил не добивается самостоятельно, как оказывается.        Последний оставил её без слов. Настала пора помолчать, заразиться молчанием Фернандеса, опасаясь всякого нового слова. Бояться собственной тени из-за одной встречи? Скорее, не своей тогда уж тени, а именно его тени, неотступно преследующей её, ставшую заложницей на оставшуюся ночь.        Возможно уж к счастью, Джулифа вприпрыжку неслась к Тавне. Хлопоты на столике, требовавшие её внимания, она оставила позади своего умопомрачительного интереса, однако настрой сбил и её саму обескуражил опечаленный вид Тавны. Изумрудные глазки блестели, и с этим блеском она ожидала, когда отворится дверь и он вернётся, чтобы завершить своё слово: он нарочно зацепился за тривиальность, дабы она продолжила искания и попыталась погрузиться в тернии громоздких слов, наполовину состоящих из терминологической специфики, которая тем более оставила её в таких раздумьях, из которых не вытягивают спасательным кругом.        – Я бы спросила, как знакомство… – с неуверенной улыбкой заговорила Джулифа, виляя хвостиком.        Она оперлась обеими лапками на спинку стула, глядя на Тавну сбоку, с левой от неё стороны.        – Я бы тоже себя об этом спросила – ответила Тавна, будто себе самой. – Я не помню, чтобы к нам приходили такие люди. Это впервые…        – Да, надолго они задерживаться не стали. Один смотрел хищно, другой восхищался, а тот совсем ничего не делал и не говорил.        Тавна повернулась к спешно говорящей пуме, встретив её игривый, но внутренне смущённый взгляд.        – Пусть первый бы смотрел, а второй говорил с восхищением… но третьему было бы лучше молча уйти.        Джулифа удивилась такой сфинксовой загадке.        – Ч-что? Уйти, не обменявшись ни словом? С тобой? Ну, знаешь...        – Мы обе не могли видеть, чтобы молчавший проявлял к разговору какой-нибудь интерес.        – Но он о чём-то говорил с тобой…        Недомолвки и ожидания Джулифы уже смущали Тавну. Наваждение, безумие! Как будто на себе чувствует она этот взгляд. Может, он тайком наблюдает из окна? Ни с того ни с сего она метнулась к дверям и суетливо ворвалась, глубоко и жадно заглатывая воздух – только её дыхание было слышно на тихой улице, уходящей вниз по правой стороне. Ни единого признака присутствия Фернандеса. Джулифа понеслась вслед за ней.        Панические вопросы «Что с тобой? Ты в порядке?» не воспринимались Тавной. Он свёл её с ума, с этим умом оставив её наедине.        – Последний опасен – молвила Тавна, печального глядя влево, пытаясь отыскать ушедшего. – Я чувствую эту опасность. Он знает.        – Что знает? – Испуганно спросила Джулифа, хмурясь.        – Всё, что нужно ему, знает.        – Ну, то есть он поделился своими этими… знаниями?        – На этот вопрос я вряд ли смогу ответить, если только мне удастся пересилить его знания. Но довольно на сегодня этих загадок – устало прибавила Тавна, слабою улыбкой поглядев на Джулифу. – Я расскажу всё, что смогу.        Обещающий тон Тавны внушил уверенность Джулифе в возможности удовлетворения её любопытства. Самое первое заявление – это то, что она обходила всех «их родных» посетителей, со всеми общалась, как с действительно родными, сыздавна знакомыми, в то время как люди держались на каком-то отдалении, на благовидной дистанции. Но ни один из них – из людей – не держался так далеко и недосягаемо, так, чтобы лишь он мог подтянуться к ней, чтобы открыть глубины своего сознания, пользуясь словами. Тавна желала скорой встречи с бумагой, но слышала ли сейчас она зов искусства? Она алкала сего излияния мыслей, однако ей не до того: безмолвие стало не только на слова устные распространяться, но и на письменные тоже.

О, погоди! Давай помолчим Может, так будет лучше Кругом нас всё слова, водопады слов: То мурлычем, то мычим или кричим Попробуем быть молча – Пляж, солнце, мы у берега, на суше, А может, ночью, сидя у костра, После рыбалки восторгаясь: «Вот так улов!» Давай делать вместе Не второпях, степенно, не спеша Как того требует душа: В тихом и уютном месте, – главное, чтоб Молча Волшебная, успокаивающая тишина

       Странно, когда даже окружение вторит нужному мотиву. Как было у Фернандеса – ситуативность. Но разве нужен сейчас его тяжкий слог? Уж лучше и вправду помолчать, но никак не вместе, – поэтому он ушёл вслед за ними, за всеми остальными. Исполнение, со сцены доносившееся, не звучало удручённо или с каким-то поселяемым сожалением – почему же Тавна совсем иначе и совсем не так восприняла? Очередная загадка, только чья она? «Ох уж эта Мейм!», «Ох уж эта Тавна!» – пусть такими словами вспоминают сегодняшний день посетители: она сама того желает, но об этом не скажет – с этой поры молчит. Несуразица, невозможность – вести монолог, не имея в виду собеседника. Но она уверена, никто не вёл киносъёмку, это не было постановкой. Сон, сон в забытьи. Какое странное знакомство, какой странный день: всё слилось в одно – и вода, и огонь. Никаких уступок, никаких компромиссов – между небом и землёй. Бушуют все эти стихии средь заветной тишины. _________________________________________ ¹ Бонго́ (исп. bongó) — кубинский ударный инструмент: небольшой сдвоенный барабан африканского происхождения (Википедия). ² Слово аксессуар употреблено в том же значении (переносном). ³ Из песни «Put the Blame on Mame».