Научи меня жить

       Столь очаровательное юное создание прекрасно своим чистым и ясным умом, ещё не затуманенным тем, что назвала она «дарами цивилизации». Когда бы ещё могло выйти в свет подобное выражение? Оно простое, но по себе весьма необычно. Возможно, она разумела нечто совершенно непохожее на то, что мы можем обыкновенно иметь в виду при слове «дар». Может, это то, что дано, даровано, но дарение такое непрошено, его даже не хотелось обретать и каким-либо образом сближать с собой – тем не менее Тавна испробовала этот дар, уже весьма далёкий по вкусовым оттенкам от вампа фрукта. Болезненное для неё указание на невозвратность: недоступный, запретный плод.        Однако это лишь начало её жизни; начало это развивается уже непривычным способом, поэтому присущи ей и сомнение, и волнение, которые загоняют её на бумажные просторы. Но от этих процессов она не была зависима и жила действительностью, а не той реалией, которую бы хотелось создать с помощью той же бумаги или иного средства, способствующего желанному «побегу». Но ещё непременно многое покажет, что внешние признаки и обстоятельства не наваливаются на юную Тавну штабелями и не заставляют убегать вглубь самых беспросветных потёмок. Впрочем, о ней доселе много неизвестного таится, но есть ли смысл ждать откровений и озарений тайн личности, если говорить о том, что это лишь самое начало?        Зато станет известно в эту ночь то самое новое её окружение. Хочется сказать о всегдашнем интересе, навстречу личности идущий, особенно если речь идёт о той, которую хочется именовать негрубо – созданием. Скорее, это бы оскорбило её, ибо тотчас напомнило – она действительно создана, и есть память об этом и, обязательно, о её создателе, который для них един.        Ночь бесчисленных сверкающих звёзд не омрачалась воспоминаниями, пусть даже Тавна мысленно могла возвратиться в тот самый Великий холл; даже из окна повеяло лёгким ветерком, который вместе с тем навевал её образ: стоит на балконе, в ожидании, которое себе ставила в укор. Но что-то было сверх того, чем это стояние и увлекающее наблюдение – это было ожидание, и она перенесла его с собой. Если бы этот багаж мог материализоваться, то и она могла непременно носить с собой какой-нибудь неказистый, малогабаритный чемоданчик, атташе, а лучше сумочку: будет она красива, как и владелица, и исполнена тонких, изящных форм, а переливаться станет оттенками солнечного заката – прощальный сувенир, бередящий скучающим цветом своим сердечные жгучие ранки.        Человек пожелал уподобить её себе и использовать вещно, в целях и выгодах собственных. Но почему, величаво именующий себя с той поры Создателем, желает одну только эксплуатацию? Он даже не желает, а прогнозирует, планирует и создаёт. Всё целенаправленно, с сухим, прагматичным расчётом, из которого выхолащивается бесценное – свобода. Тавна уже пережила суровый момент, когда жизнь разумного, чувствующего существа выбрасывается за борт, с горы – откуда угодно, лишь бы с глаз долой и больше никогда не встречать. Даже животное, которому не дарован искусственно разум, не перестаёт быть чувствующим, но всё равно заслуживает почему-то той же участи. Сейчас она думала, почему с такой жестокостью убивается интерес к неповторимой, самостоятельной жизни другого, такого же живого существа? Хоть сию же минуту возвращайся за бумагу, да только Тавна не посчитает себя философом глубоким и проникновенным и не завысит свою величину в этом всегда испытующем, нелёгком деле.        Но примерно таковы её переживания и думы, хотя они – волны, подчиняющиеся воле направляющей их стихии. К слову сказать, окружение навевало ей эту родную, близкую сердцу атмосферу. Она укромно спрятала свой первый мыслительный труд; бумажное изваяние пока что укрылось в небольшом выдвижном ящичке, который являлся частью такого же относительно небольшого столика, напоминающего собой туалетный, ибо был со вставным зеркалом, в котором запечатлелось не менее потрясающее изваяние рослой блондинистой красавицы с пышными губами и помадой сладко-вишнёвого цвета.        Покинутые ею и, в последующем, временем морские пейзажи и джунгли возвращались, когда она покидала свой маленький, уютный уголок в «Моулине», выключив единственный на сегодня там источник света – ночную лампу. Открывался вид на скромно выглядящий, но вытянутый коридорчик, дизайн которого был нежен и даже вкусен, а на стенах поклеены, действительно, обои морских видов, на которых, уже саморучно, наклеены пальмы, выполненные из альтернативных средств, удивительно близко напоминавших деревянные изделия; можно утвердить, что импровизационные пальмы выполнены из обычных дощечек, выкрашенных в нужные цвета, – и смотрелось натурально, нисколько не дёшево и не сердито, а очень даже благоприятствовало визуально. Находит этакое ощущение возможности поймать надвигающуюся волну, заняться сёрфингом, внимая шуму волн, их приливам и отливам, так и погружаясь в морские глубины как-нибудь в преддверии отпуска. Это был, откровенно, маленький бразильский островок, который увлекал за собой всех морских путников, желающих приливов отдохновенья и расслабления.        Справа от Тавны относительное множество дверей; её была заключающей среди стройно идущего дверного ряда; шесть в общем количестве и ещё два напротив, немного теснящихся, но в целом не мешающих друг другу со своим малость тесным соседством. Двери не были обделены живым интерьерным решением: на них поклеены вполне обыкновенные обои, на которых нанесены двери, выполненные из веток и прутьев, точно вход вёл внутрь хижины или неприметной лачужки.        На невысоком потолке крепились лампы, принявшие форму кокосов, из дырочек которых лился приятный, мягкий свет (даже бы и не думалось, что такое источает заурядная лампа накаливания). Интересно было заметить, что эта часть жизни тех, которые живут здесь, может разнообразиться с помощью их же средств и фантазии: неизвестно наверняка, но кто-то внёс собственное художественное добавление, кто-то также наклеил что-либо ещё, до того не присутствовавшее в композиции морского побережья, то есть это и вправду был живой пейзаж – сами «отдыхающие» его оживляли всеми доступными ими способами и средствами.        Уже только эта часть показывала о явно нескучной жизни тех, которые посвятили себя «Моулину». Был ли кто сейчас в своих покоях? Ни одна дверь не выглядела открытой, зато снизу доносился успокаивающий музыкальный тон, призывавший к неспешности, к спокойному и размеренному темпу жизни или просто отдохнуть после какого-нибудь суетливого буднего дня; если не было такого дня вовсе, то всякому зеваке или обывателю в пору разбавить обыкновенную свою рутину, чтобы отдохнуть по-особенному.        Лестничный спуск оказался таким же необычным, во всяком случае непредвиденным в качестве архитектурного украшающего атрибута: прежде чем коснуться пола и провести спускающего, лестничный путь совершает два полных круга, а стальная чёрная, как уголь, балка в центре служит осью, позволяя этакой «улитке» закрутить себя дважды и затем закончиться почти у самого пола. По мере спуска становилось темно – Тавна удалялась от наиболее ярких источников освещения. В самом холле – его широты сокрыты среди ночной тьмы – лишь переливались неспешно и грациозно цветные светодиоды; к ним изредка присоединялись прожекторы, которые лишь на недолгие мгновения просекали широты холла, в котором даже ночью можно было мельком увидеть посетителей: это не один и не два человека, а более десятка. На этот счёт удивление Тавны не смогло укрыться из-за «подпрыгнувших» бровей, которые скоро влились в ночные тона, как и она сама, – и всё скрылось, как её фигура, так и её эмоциональные проявления. Но не было нужды пробираться тайком – всепоглощающее внимание принимала на себя маленькая сцена, которая, на удивление, не озарялась светом.        Никто не выступал – так поначалу подумалось Тавне. Атмосфера транса навевалась, даже напевалась мирным, неописуемо спокойным блюзом. Нежнейший женский вокал звучал колыбельной; пришедшая улыбнулась мысли: неужели зрители заплатили за ночёвку? А вдруг она считает это глупостью, в то время как подобное на самом деле имеет место быть в данный момент – она умеет ожидать неожидаемое.        Ей хотелось парить, дабы звон каблука не вмешивался в мелодичное исполнение, чтобы не перебивать заливающий холл спокойный, тихий, даже малость тоскующий саксофон, чтобы позванивающие клавиши фортепиано не оступались об её шаги, а ксилофон так же мелодично вторил старшему своему инструменту, не встречая никаких посторонних звуков. Отчего же она так усердно думала о том шуме, который могла создать? Видно, это необычное выступление. А может необычно, что знакомство с самой значимой частью заведения встречено почти полноценной тьмой; закутавшись ночным одеялом, «Моулин» проникался удивительным состоянием: оно промежуточно, ибо между сном и бодрствованием рознится… Вернее, не было никакой разрозненности, это именно выдерживание чувства равновесия, за которым наверняка многие посетители и пришли, чтобы их слуху явили нечто необыкновенное – акустическое успокоительное, но притом не банальное и которое можно предполагать, а которое как раз-таки совершенно не представляется им, пришедшим, а ведомо лишь тому, о чём только что упоминала Тавна, – искусству.        И даже не было слов, лишь дыхательное воспроизведение звуков того, кто наново почувствовал жизнь и вдыхает её с каждым глотком чистейшего, животворящего воздуха. Всё самое банальное, кажущееся сказочным, находит свои воплощения, незазорно претворяется, стоит только это поддать пониманию – этому труду посвятили себя разномастные слушатели, не пожелавшие эту ночь вне чудотворных звуковых волн. Да и здесь даже звук как понятие казался формальным и временно ненужным: слушать и внимать чутко – формула предельно проста.        В такие моменты слова, возможно, исчерпывались, но они заменялись в песне чем-то, обыкновенно недоступным, – тем, что недоступно словам, куда не могут проникнуть они. Это тоже ведомо опыту, знанию, образующие собой искусство – особое эстетическое умение, состояние проникновения, позволяющее это проникновение направить далее обыкновенного. Как легко сейчас угадать мысль Тавны об том, что человеку в повседневности не хватает чуда, а если он за ним гонится, то отыскивает лишь какое-то подобие, иллюзию, и является сладкий мираж в образе победителя, который нашёл, что искал; но увы, ничто не мешает в один день – и очень часто ближайший – разочароваться в находке, поскольку свойственно разумному существу сомнение, имеющее весьма прогрессивную форму дальнейшего своего развития. Но такая мысль уже тяжела, Тавне очень захотелось сопоставить человека и чудо, особенно когда он суров, реалистичен и настойчиво утверждает ненужность того, что считает безделушкой.        Да, это очевидно был для неё необычный день, позволивший ей так же незаметно проникнуть в эту тьму, коя не устрашает, и стать вместо исполнителя зрителем, а заодно искусным, но скромным по натуре своей слушателем. Она миновала столики, невзирая, был ли там посетитель али не было. Её лишь слегка касались цветастые лучи неоновых трубок, которые не так уверенно и прямо распространялись средь тьмы; неподалёку от вьющейся лестницы, чуточку справа, с шиком и простором расположился незаменимый участник таких заведений – барная стойка, стеклянные полки которой освещались неоновыми трубками, причудливым отблеском и цветностью привлекая внимание. Но даже этот цветной алкогольный «шкаф» не притягивал к себе ни единого внимания (хотя Тавне не довелось встретиться с чьим-либо взглядом).        Внутри себя она желала не дожидаться конца бессловесного исполнения, такого одинокого, которое сопровождают инструменты, дабы путь нежного голоса не обременялся одиночным блужданием. Верно, мотив одинокого голоса не для сегодняшнего дня, ночи – не для такого прекрасного ночного дня, когда начался новый день, но предыдущий ещё желает отдалить своё неминуемое, циклом обусловленное, естественное, безвременное отчаливание. Нежелание дожидаться вовсе не значило намерение каким-либо образом избежать случившегося присутствия своего, а это самое какое не на есть охотное желание продлить остаточный, уже вчерашний день без слов, наедине со столь легко витающим блюзом, необременённым вербально.        Что же можно продлить в этом мире, чтобы длилось оно многим больше, даже хоть чуточку больше отмеренного? Если бы желания наши находили свои совпадения с реальностью, Тавна уже бы давно была рядом с самым любимым в этом саморегулирующемся мире, который зачастую не даёт нам ни в чём отчёт, но определённо возвращает то, что мы искали, – если только удастся сделать решающую исход находку. Но глобализму никак не удаётся втиснуться со своими массивами в такое маленькое для него местечко.        Но можно сказать, что пора мечтаний и «схождений» с ума будет лучше, если отойдёт на задний план и там останется – где-нибудь за сценой, даже если не предусмотрено наличие занавеса, который, впрочем, не надобился в столь замечательном, укромном месте, которым стал «Моулин» в эту ночь. Тавна вовсе не знала, где решит окончиться музыкальный транс, но верное чувство вело, нечто естественное, указывающее направление и посылающее ориентиры, которые верно держатся с нею, со всем её обворожительным существом, не позволяя затеряться среди масштабов такого бескрайнего мира. По своему пожеланию она неспешно направилась к сцене, – туда, где можно было зайти на сцену, которая, видимо, невысоко располагалась относительно зрительских мест.        Утихает голос и только после него – сопроводительные инструменты. Не отмеренные, свободные, как птицы дальнего полёта, секунды пройдут прежде, чем несколько прожекторов осветят сцену, выявив стройную, рослую женственную фигуру. Очаровательное существо с тонкими, но мощно выглядящими рогами, – она не глядела на зрителей некоторое время, стоя с опущенной головой и храня сокровенную для всех в этом холле тишину. Изумрудный цвет глаз, подвитые блестяще-чёрные ресницы, пышно напудренная, напомаженные лиловым губки и в облачении лёгкого полуприталенного платья цвета под стать аметисту, точно из сей драгоценности изготовленное – вот и трепетный образ и тот скромный стан обладательницы голоса, навеявший умиротворение и даже близящийся для многих сон. Произнесёт торжественную речь, вдруг непринуждённо нарушая молчание, очень сердечно поблагодарит не только за внимание, но и старательное слушание. Малая, но широкая сцена уходит во тьму – остыл свет прожекторов и не льётся более, как прежде.        – Отвлекающий манёвр? – спокойно спросила Тавна у исполнительницы, когда та спустилась и ступила пару шагов ей навстречу.        – Я что-то не так сделала? – растеряно спросила нежноголосая певица.        Тавна дружелюбно улыбнулась.        – Разве что о дуэте не попросишь, вместо того до своего выступления посоветовав готовой участнице написать «что-нибудь» на бумаге. Обольщённая газель смущённо хихикнула. В это время они отходили от сцены; зрители постепенно собирались, вставая с мест, которые стали видны ввиду засиявших местных осветительных приборов (установленных индивидуально для каждого столика). Общение в полутемноте, минуя шёпот заговоривших зрителей, одинаково симпатизировало обеим красавицам сцены.        – Я, м… – утратила отвечающая мысль. Продолжила неуверенно: – Подумала, что так будет проще. Прости, если действительно что-то не так, но сейчас было в самый раз.        – Не та я, перед которой стоило бы теряться, а тем более – отчитываться; я только поинтересовалась, об этом прошу тебя не волноваться, Гра́льди. За всё то время, которое прошло, я странную выдумку успела сообразить: пригласить тебя на прогулку… Наверное, об этом больше стоит беспокоиться. Улыбчивость всегда Тавне к лицу, так же как и таким красавицам, подобным ей – Гральди не явила собой исключение (каблуки делали их почти одинаковыми по росту и обе были стройными и вытянутыми).        – Если только не обеспокоит твоя лёгкая, как и моя, одежда и влажность на улице… Тавна продемонстрировала заинтересованность и толику непонимания.        – Ночь обещали дождливую, а по ветру чувствуется, что нагоняются тучи. Не знаю, не уверена… Только не думай, что я пасую, – ехидно заулыбалась Гральди, – даже язык не поворачивается сказать «Нет»… Предлагаю облачиться плащами и захватить зонтики.        – Прекрасная идея – понимающе заключила Тавна, с чувством довольным кивнув.        Хотя Тавна сомневалась в дождливом дне, совет Гральди не прошёл бесследно. Оставив бы это предложение без внимания, их непременно застал бы лёгкий дождь; во всяком случае, безветренность уже была в пору, ибо не чувствовалось так холодно, тем более зная, что солнце протянет свои тёплые лучи только после расхода туч. Вернее было сказать, над ними незаметно плыло одно сплошное чёрное пятно, которое застилало собою небосвод, укрыв холодный, тонкий полумесяц и смерив «блистательное» присутствие звёздного серебра.        Оттого, однако, обеим не портило впечатление даже такое климатическое расположение. Действовал только дождь, который встретил их где-то после пяти минут, когда они вышли на прогулку, в свободный полёт, если так можно выразиться, и затем мало-помалу усиливался. Ощущение каплей дождя нечто навевало Тавне – дорогу домой? Дождливые капли сливались в тоненькие струйки и стекались по её пышным, рыженьким щёчкам и по всему её прекрасному круглому личику. Стоило ли прикрываться зонтом? Есть ли это опасение болезни? Поселялось ли в ней хоть какое-то опасение? В тёплой, согревающей компании Гральди, в унисон с нею цокающей каблуками, все наваждения как рукой снимало.        Они шли прямо, стройные их фигуры привлекли бы внимание любого, нашёлся бы только этот любой среди удивительно пустующих улиц. Улица опускалась, делалась ниже, но склон некрутой, потому и шаг обеих девушек неспешен и лёгок. Дороги пустовали, как и шедшие между двумя раздвоенными дорожными полотнами тонкие, будто спичечные, железнодорожные линии, лениво, но с удобством распластавшиеся.        Первое время они безмолвно созерцали, с виду желающие оставаться беспритязательными, пейзажи одной только малой части городка: кафетерии, редкие автозаправки, магазины – все со своими вывесками и рекламными щитами – дружно спали, дожидаясь прибытия владельцев, и лишь они сегодня не нашли сна, который, быть может, пытались найти. Стройные ряды фонарных столбов, затенённые места, куда не проникает их искусственный желтоватый свет – туда, где ничто не желает показываться до самого наступления дневного света, являя себя исключительно стихии солнца.        Часто мелькали узенькие проулки, огороженные участки, пристраивающиеся к основным зданиям (выглядя как парковочные или гаражные зоны) для обеспечения нужд автовладельцев, но не только для обывательских, но и специфических – владельцев, к примеру, или лиц особенных в каких бы то ни было отношениях. Над таким менее всего приходилось задумываться им, выбравшимся прогуляться налегке в то время, когда городок мирно покоится во сне.        В основном же постройки смотрелись по-своему скромно, ибо невелики, почти каждая – одноэтажная: складывалось впечатление насущного и притом непреодолимого желания сэкономить на занимаемом пространстве. Что же это был за городок? Прежде, это лишь его некоторая часть, как уже это было сказано, но какая именно? Да, ведь недостаточно даже сказать, что необычайно много на свете стран и городов. «Дары цивилизации» могут явиться сейчас, пожалуй, единственной зацепкой, однако стоит ли развивать это в детективном русле, когда всё, действительно, только возымело своё начало? Если и так, никто не запрещает пробовать и пытаться.        Под покровом ночным окружение напоминало трущобы, но лишь одна только тьма могла придавать улицам, тесноватым переулкам и местам укромным вид недружелюбный. Стилистически и композиционно постройки вкупе представлялись друг на друга не похожими; имея в виду те же оценочные характеристики, эти элементы даже не объединяли их. Подобный расклад свидетельствовал также и о желании выделиться: вот дом, напоминающий форму яблочного плода, другой, совсем даже близко соседствующий, отделан на манер классический и сдержанный, представляя всем собой некий пережиток, но не ветхий, а весьма памятный и приглядный; архитектурные решения все непохожие, но каждое такое зданьице подчинилось принципу миниатюрности и тесного соседства. Не сказать однозначно, иногда находились и на этаж повыше, а стало быть – остановочные места, типа мотелей, так что для приезжего здесь достаточно мест, где можно ютиться или, наоборот, остановиться, хотя стоит упомянуть отсутствие кое-какой другой отделки – туристической. Не чувствовалось ориентирование на приезжих, путешественников и вообще личностей странствующих – в этом отношении уникальность архитектурных решений есть беспроигрышный вариант, если говорить о визуальной привлекательности и «развлекательности».        – Честно сказать, всегда хотелось выйти и просто, без всяких дел и забот погулять с кем-нибудь из нашего дружного круга – развеялись неопределённые минуты молчания мягким голосом Тавны, воодушевлённой ощущением влажной свежести и лёгкой прохлады. – Только сейчас удивляюсь этому. Кажется непривычным…        – Не забывай, весь наш коллектив дружный и, к тому же, молодой: у всех своя жизнь кипит и все часто сами себе на уме – за это не нужно их порицать – заботливо и улыбчиво прибавила Гральди, взгляд которой казался усталым, но эта усталость была естественной и, более того, для неё приятной.        – Возможно, дело во мне: – задумчиво произнесла Тавна, – не набиралась смелости, чтобы позвать с собой, пригласить…        – Я уверена, твоя скромность многого стоит, Тавна – любезно отозвалась сладкоголосая подруга. – Нечасто окружающие этим отличаются. Часто, чтобы в них это чувство пробудить, нужно сконфузить, смутить чем-нибудь, да так, чтобы сделать это неумышленно. У меня не всегда получается толково объяснить – делаю, что могу – улыбка не сходила с лица обворожительной газели; взгляд её тотчас стал выражать восторг и нечто глубокое, проникновенное.        – Но это заставляет умалчивать. Наверное, даже того времени, которое я успела с вами провести, недостаточно. Гральди умилилась, тихонько про себя посмеявшись (от внешних проявлений такая тонкая эмоция не смогла бы скрыться).        – Ты же ведь не хочешь всего и сразу, м? Может, удобно говорить о том, что у каждого есть свой мир; это я к тому, что не знаю, каков был твой мир.        Вопросительный взгляд Тавны Гральди безошибочно поняла: требовались разъяснения с её стороны.        – То, где ты жила, где выросла и что там окружало тебя. Уверена, ты была бы совершенно другой, если бы жила в нашем дружном коллективе больше, чем один только год.        Мысленно Тавна извинялась пред заботливой и чуткой Гральди за свою забывчивость и непривычное «пропадание», выпадение из разговора, ибо её слова для неё – невесомость: где жила, что её окружало, а тем более… а тем более, где она выросла… Выросла? Сразу было понятно, что она не так и много о себе рассказала, даже когда миновал уже год с тех пор, как начала она свою жизнь в «Моулине». А где же прежняя жизнь? Честный вопрос, но этого откровения наедине с собой Тавна бы не выдержала, а молчание, невозможность распространиться об этом губили её, продлевая душевные муки и неся их в пустоту бесконечности.        Калейдоскопичность воспоминаний, высоты тех каскадов, в которые они выстраивались – всё тотчас увлекло мечтательную девушку, отяготив её светлую голову и затушив искры надежд, мелькавшие в её глазах. Это было то время, которое она вспоминала усердно, стоило ей только об этом напомнить. Прошло гораздо больше времени, ибо такую тоску не внушает один только год разлучения.        Настал черёд Гральди вопросительно взглянуть на Тавну, перенаправив ей этот взгляд и прибавив чуть-чуть своей всячинки – малость совсем наклонённую влево голову. Независимо от того, её чудесное личико преисполнено сверкающей, как северное сияние, улыбкой.        – Я… подумала над твоими словами – заметно тише сказала Тавна со взглядом блуждающим и неспокойным. – И задумалась…        – Усердно задумалась – ненавязчиво подчеркнула Гральди, «осевшим тоном» произнеся первое слово, подмигнув ей, всячески пытаясь приободрить. – Мне не приходится удивляться твоей загадочности, равно как и тому, что все мы, ставшие твоим окружением, не знаем о тебе многого. Но видишь, тебе с нами повезло: мы не допытываемся и не пытаемся назойливо вытряхнуть твоё прошлое, насилу выворачивая наизнанку. Такие понимающие, благо, не такая редкость в этом городе, но, ты знаешь, удивляет другое: весь коллектив собрался с разных уголков планеты, все иногородние. Этот дивный городок приобщает, создаёт этакие «семьи международные». Я заметила за время проживания в мире людей, что они не всегда уверены в дружбе и её надёжности, а понимание семьи у них велико… и у нас тоже.        Последние слова были произнесены ею с переполнившим чувством гордости. Между тем, мир людей, мир животных – это тоже привычное людям деление? Но Тавна не хотела задавать вопрос, казавшийся ей лишним в их тёплой, согревающей парности.        – Знаешь, мне хочется сказать тебе, дорогая Гральди, – ты выглядела более готовой ответить мне обычное, но бесценное для меня «Да» на моё приглашение. Я не смею сомневаться в других…        Гральди куда более чуткая. Нежность и лёгкость каждого жеста и каждого взгляда её довольно часто могли сказать больше каких-либо слов, существующих… в этом мире. Она видела, как нелегко Тавне подбирать слова и учиться тому, на что способна она – говорить жестами и глазами. Гральди чувствовала желание Тавны признать это умение в ней, но эта выдержка и скромность поражали Гральди час за часом, а впечатлительность становилась одной из таких её «Я», которые она за собой не замечала.        – Всё в порядке, милая Тавна, будь уверена. Со словами необычайно трудно обращаться, но есть моменты или даже целые дни нашей жизни, когда слова находятся сами и им не нужна наша помощь, наше содействие в поисках. У тебя ещё будет возможность, и не одна, провести время с тем, с кем ты желаешь. Думаю, ты знаешь одну интересную разницу: среди других, самых весёлых, задорных компаний мы одни, а наедине – уже совсем другие.        Шаг, за ним другой – всё дальше удалялись они от ушедшего из вида «Моулина». Преодолеваемое расстояние ими не ощущалось, ноги будто сами их вели, по собственной прихоти – все эти странности возможны, когда случаются увлекающие с головой разговоры и сами желания побеседовать наедине. Можно было отсчитать ещё, такое же неопределённое, время, которое они провели, молча раздумывая.        – Разве мы выступаем ночью, как ты только что? – не утаила любопытство своё Тавна, малость украдкой поглядывая на Гральди, словно до сих пор опасаясь спросить что-нибудь лишнее.        – Такие мероприятия нечасто случаются, и их привыкли доверять мне, когда я один раз решила попробовать за это взяться. Чуть более года назад… – Она вспоминала, на мгновение закрыв глаза и будто заглядывая в уходящую картинку, рисуемую сознанием. – От любого дела устаёшь, даже если не приходится тяжело трудиться, что-нибудь, допустим, делая руками – рисовать, строить (это уж тем более); обыкновенно, две подруги любезно просили положенного отдыха, а на кого-то должна была лечь ответственность: посетители оплатили места (не могли тогда и представить этого – места, а не счета за заказанное), уже приготовились – мы не могли это игнорировать. Тогда мне это и понравилось. Почему? Я чувствую расслабление, проникающую вглубь истому, но это почему-то придаёт силы, помогающие некоторое время – иногда даже очень продолжительное время – бодрствовать, сторониться сна.        – Не могу выразить свой интерес! – едва слышно проговорила Тавна с восторгом, перенятым у Гральди и ставшим единящим их знаменем. – А то, что ты поёшь… – Тавна специально умолчала.        – В первое такое ночное выступление я пела другое, и во второе тоже. Первое всегда помнится: платье стало неизменным одеянием для выхода на публику, оно было цвета, напоминающего толщу льда, пропускающую через себя неизмеримую морскую глубину – холодно-синее, и украсила тогда бижутерией весьма обильно, чтобы привлекать больше взглядов, как будто зритель присутствовал не только в холле… Я пела то, что помнилось мне как «Холодные руки» – даже не песня, а мелодия души, сплетённая с детством. Удивительно, но все ночные выступления – способы возвращения домой. Всё не просто связано с моим наполовину забытым детством, а с мамой: она тоже певица, которой всегда гордилась и буду гордиться, и которой всегда удивляюсь, прежде всего её таланту. Скажу, что всего я провела шесть таких ночных, если уж так сказать, одиночных концертов. Этот был, конечно же, тем самым, ставшим шестым. С предыдущего появились возможности, когда к нам охотно начал присоединяться небольшой оркестр… Пожалуй, это просто два-три или чуточку более инструментов, но которых именно-то и недоставало, чтобы накопить на мечту. Все идеи и открытия пришли внезапно, вместе с появлением возможностей. Мне удалось на нужный лад настроить исполнителей, чтобы петь ради своего возвращения к маме. Я всегда пою её песни, но у той, что ты слышала, нет названия: не придумали мы, как назвать. Это вечная колыбельная для малютки Гральди, которая всегда будет её любимым ребёнком, и даже будучи зрелой – всё равно в её глазах останется тем же прежним ребёнком. Она дала понять этим, что не всё в жизни нужно спешно менять до неузнаваемости. Единственная «Песня голоса» – так я стала называть её, под тем понимания отсутствие всяких слов, а значит один только голос следует по своему пути... Я уже говорила, что мне иногда трудно даётся что-либо объяснить? – игривая и чуть хитрая улыбка вызвала у Тавны ответную, которой она засияла, смешавшись с толикой смущения.        – Ты пошла следом за своей мамой… – понимающе сказала Тавна, глубоким вдохом наполняя лёгкие свежестью постепенно близящегося раннего утра.        – Которая, конечно же, далеко от меня. Мы не вместе, однако это не вызывает проблем: я могу петь, я чувствую в этом свободу и множество возможностей, которых я даже не могу представить в достаточной мере. Возвращаясь к этой песне, она исполняла её мне на колыбельный манер. Это настолько способствует скорому сну, что даже её отсутствие всё равно внушает, будто где-то рядом она вот-вот готова заботливо укрыть меня одеялом и спеть. Ласка и забота объединяют нас и людей; все мы живые и прекрасно знаем, как бесценно дарование материнского внимания и заботы, что дарует также защиту, чувство сохранности, а потому – безмятежного спокойствия. Знаешь, что будет самым занимательным в этом пути голоса, в этой песне? Исполнение не записано на бумаге, нет нот и слов, есть лишь неописуемое чувство, которое ведёт по этому пути. Это позволяет стать песне преемственной, не утратить себя в ходе времени. У людей есть знания, знания эти облачены в слова: они нам новы, они неизведанные, но кто сказал, что их совсем нельзя достичь? Многое можно услышать и понять без слов – я поняла это благодаря заботе и искренним стараниям мамы.        Теперь Тавне очевидно не пришлось даже и попытаться усомниться в откровенности Гральди, её открытости, в её доброте и заботливости, унаследованных от мамы – это как раз можно заключить, приумножая её слова о бессловесном понимании. Тавне наивно показалось, что такой разговор за один только день должен стать исчерпывающим, да и тем более Гральди по своему желанию начала увлекающий её рассказ, а она ни словом о себе не обмолвилась. В этот момент Тавне довелось внять и сравнить одну целую жизнь такой космической невесомости, когда никаких преувеличений она уже не чуждалась и не избегала.        Однако и Гральде ничто не мешало при таком максимально удобном случае проявить собственный интерес навстречу Тавне.        – Вижу, мы плавно сошли к теме семьи, которую ты, наверное, пыталась вспомнить.        Вспомнить… семью. Ведь всё не то ей представляется – не то, то есть никак не семья. Можно выдумать семью, пожелать её, но действительность ни под выдумку, ни под личные пожелания не подстраивается, ибо такая, какая есть, эта реальность; неизменная данность – как глубоко и… несправедливо. Тоскливый взгляд Тавны, ею встреченный, внезапно внушил беспокойное напряжение заботливой, о ней беспременно радеющей газели.        – Может, не удалось вспомнить? – Себе на удивление, Гральди растерялась и глядела на Тавну неспокойно. – Видно, тебе нелегко об этом говорить…        Тавне нелегко было сдерживать себя ложью этого утверждения: укрывательство, попытка избежать, вся жизнь мчится темпами галопирующими, всё какая-то погоня, спешка, аффективное желание и даже стремление задохнуться от дикой нехватки воздуха, но всё-таки суметь убежать, – но не сейчас, не сегодня, а лучше – никогда. Смело хочется глядеть вперёд, но где же разумные решения и забота о себе? Гральди смягчала своим благотворным присутствием разбушевавшийся нрав Тавны, предотвращая очередное по счёту самоистязание. Она раньше неё почувствовала, что нужна борьба, сопротивление, а не подавление и смирение, и даже не было таких высоких, побудительных слов – Тавна увидела их в ней, она услышала их в каждом слове. Стремительно развивалось «ещё только самое начало».        Молчание. Вновь запнулись обе в разговоре, который не мог развиться спустя вторую попытку. Гральди жестом указала желаемый сейчас маршрут: наведаться в редкое, или по крайней мере весьма кажущееся редким место – парк. Снаружи казался он небольшим, территория его обрамлена стальными заборами средней величины с художественным нанесением на пересечении ровных, выкрашенных в чёрный столбиков. Вход – небольшой арочный проём, по бокам которого стояли полые цветочные горшки. Арка вставлена в мраморный цельный блок, внешне узорчато изукрашенный, стилистически напоминая веяние абстракционизма в наполовину любительском видении и исполнении.        Не то путь вдруг стал долгим, не то молчание – невыносимым: они молча разглядывали окружение парка; внутри себя сосредоточенный, он выглядел несообразно своей скромной, минималистической наружности: ровно скошенная трава, обстриженные кусты и зелёные ограды, которые обрамляли стройные бетонные дорожки, ведущие к фонтану; он стоял в центре, выделенный бетонным кругом, который продолжали обрамлять вытянутые зелёные ограды и от которого отходили три остальные дорожки; таким образом, отсюда ведут три дороги – момент выбор настал.        У молчавшего фонтана гостьи раннего утра не пожелали остаться, интуитивно, кажется, поняв друг друга и направившись по левой стороне. Теперь входом служил пробел в объёмной каменной стене, крупный конструкт которой расходился по всей внутренней территории парка. Уже через проём, пусть и смутно – из-за темноты, – брезжили многие узнаваемые прелести паркового простора, который теперь в пространстве не казался ущемлённым.        Ни на что глазу не удавалось упасть, ибо относительная тьма ещё застоялась в городке. Они приискали ближайшую скамейку – округлые кованные стальные ножки, удобная для посадки благодаря углублению, – проделав вплоть до неё удивительно синхронные действия, не обменявшись ни словом.        Ненавязчиво покрапывал дождь, постепенно сходил на едва ощутимую морось, оставляя после себя всё ту же благоприятную свежесть, которая предваряла начинающийся день. Но ими ещё не ощущалось никакое начало – чувствовалась незаконченность, образованный пробел, неразъяснённый и загадочный. С выдохом беспокойным заговорила Тавна, оглядываясь и трепетно наблюдая тоскливое окружение парка:        – Нет никаких слов – прозвучал тоскливо и обречённо нежный голосок. – Я знаю, что делают недомолвки и тайны, особенно в тесном дружеском кругу: появляется недоверие, сомнение – всё то, с чем я и жила… в той жизни. Я не хочу говорить, что всё было исключительно скверным и невыносимым – нет, это было бы наглой ложью.        – Начни с меня, Тавна – предложила Гральди, внимая её трудностям. – Довериться одному чело… – скользнула растерянная улыбка на её лице, – животному, а там и другие окажутся за тобой. Можешь не поверить сказанному, но довериться мне – шаг, который многое значит.        – За год я поняла, как сильно непохожа на вас и это отличие пугает – не год, конечно, но половина от него точно осталась для меня мучительной. Я слушала всех, кого довелось услышать, и… не понимала, и… и до сих пор не понимаю, что такое семья, родители – мамы, папы… Моя мама и мой папа – их нет. Я даже слов таких не знала прежде.        Болезненно звучащие слова врезались в голову Гральди, неприятно и шокирующе раздражив уши. Все детские проявления её пугливо отошли в сторонку.        – Что такое… семья? – Себе не веря, переспросила Гральди, которая не могла теперь расположиться хоть сколько-нибудь удобно на скамейке. – Ты этого не знаешь?        – Нисколько из того не знаю. Ни-че-го. Слова, которых никогда не было в моей жизни.        – М-может, ты просто давно не вспоминала? – Гральди кисловато улыбнулась, не поверив своим собственным словам. – Хотя это несуразно звучит… Разве это возможно? Ты же ведь помнишь своё детство, Тавна, детство ведь, даже если несчастное… Она обречённо помотала головой, которую держала понуро, будто голова не желала совсем держаться на своём месте, желала нарушить весовой баланс, привычные устои, переча несговорчиво сухой действительности, а потом укатиться и всё далее и далее колесить по дорогам, точно свободолюбивый крузер (один такой есть в её жизни, но останется ли с ходом времён?).        – Всех этих слов не было, Гральди – не говорила, а более выдыхала Тавна. – Попробуй представить, что только сейчас ты услышала эти слова и узнала их значения – это мой случай, скрывать теперь нечего. Я не шучу, даже не пытаюсь – не та тема для шуток. Думаю, это не то что трудно, а совсем даже не представляется? Я понимаю.        – Если я буду не менее глупо гадать, чувствую, от этого лучше не станет. Мне остаётся основательно выслушать тебя – мне даже нечего с тобой обсудить, вдруг понимая, что у тебя велика беда с жизнью в прошлом. Всегда мне жалко таких людей… и животных, которые несут это с собой, почти волоком тащат, с трудом взваливая то на одно плечо, то на другое эту увесистую ношу.        – Наверное, единственно, почему я добралась до этих дней, как и до этого, оказавшись с тобой, так это благодаря тому, кто не оставил меня, хотя мог и вполне, но не оставил… Чего я не скажу о себе. – И затем решительно произнесла, в лице сделавшись серьёзной: – Пора рассказывать. Пора, и ещё давно, довериться тебе. Я готова. Я этого хочу, но просто не знала об этом желании.        Не столь долгое предстояло Тавне провести время в роли рассказчика. Большую часть заняло ключевое событие – её героическое освобождение, с уколом в сердце произнесённым любимым именем (что не укрылось от зоркой, а главное чуткой газели). Она смело признавала, что, кроме этого судьбоносного исхода, в жизни её не случалось, а до этого события элементарно некуда было смотреть – ничего за спиной, только её собственное безответное отражение. Никакого родства, никаких семейных уз и единств, а только монструозная машина, воздействующая излучаемым мутагенным лучом, и тот, кто называться беспричинно стал Создателем. «Подопытная крыса, животное» – так закончила Тавна, но почувствовала новый, совершенно другой укол, спешно протараторив:        – Но и о крысах не стоит, ибо… это ещё хуже.        Но Гральди была слишком впечатлена, чтобы начать с последних слов Тавны. В этом небольшом рассказе уже обнаружилась борьба и проверка чувств; проверка, которая была выдержана и даже не упоминалась самими проверяющими. Они жили, радовались, любили – всё по-настоящему, как у всех чувствующих, по-человечески, наяву и по живому.        Гральди выглядела сама не своя. Тавна ещё более неё шокировалась и сокрушилась, увидев теперь тоскующую газель, которая сократила меж ними расстояние: одолённая волнением, крепко она обняла своё горячо любимое блондинистое чудо, кусочек счастья и здесь же, со счастьем рядом, разделяемую боль. Растерянное «Оу!» лишь вырвалось из уст обнятой, а с ним и непредвиденный выдох.        – Это действительно ужасает – дрожащим голосом произнесла Гральди, гладя её по голове, словно родную сестру. – В тебе ещё больше сил и желания жить. Это не нужно уточнять, в этом просто нельзя усомниться! – Настойчиво говорила Гральди, мотая головой (этакая рефлекторная реакция на нечто действительно впечатляющее). – Как страшно жить одной, даже без надежды на приёмную семью, без крова, родителей и прошлого – пустота, бездна.        Внезапно она разомкнула объятия свои тесные, смущённо глядя то на Тавну, то в сторону.        – Т-ты уж п-прости, что я так…        – Я тебе верю, Гральди, я доверилась и знала, что не ошибусь. – И обняла её сама, положив подбородочек на правое плечо Гральди.        Та выдохнула, продолжив заботливо гладить Тавну по спине.        – Когда даже не знаешь, с чего начать – захотела подхватить Гральди ту мысль, которую хотела угадать у Тавны. – И правда, как это сказать? Кто твоя мама, как её зовут? А папа? Женского начала даже не было, одна лишь наука, в мужских учёных руках сосредоточенная. Но ты жила для него<i>?        Со стороны покажется, быть может, банальным, однако никак не наигранным, а поэтому возможно ли ответить: «Нет, не для него»? Гральди поняла даже меньше, чем с полуслова.        – Тебя создали. Жизнь уже была у тебя, но она приняла другую форму… Когда бы я о таком могла подумать… хоть когда-нибудь? Естественное кажется таким однозначным, оно даже не позволяет задуматься о чём-то необычном и, может, невозможном. Но я понимаю, что всё совершенно реально. Краш?        – Краш Бандикут – слезливо повторила Тавна любимое имя, а по щекам вместо прошедших капель дождя текли кристально чистые слёзы, из самых глубин души и сердца донесённые и выведенные с болью и страданием.        Гральди скромно улыбнулась: пришла мысль самая точная в этой ситуации:        – По тебе я бы и не сказала, что до сих пор живёшь с такой болью и носишь её, что хуже, <i>внутрь себя поместив. Как же я могла не замечать? – Она крайне осторожно усмехнулась, говоря про себя: – Странная какая-то. Ты дала понять, какой нелёгкий это труд: увидеть и ощутить эту боль, минуя нежелание примерять траурное на себе одеяние. Поверь, этому тоже нужно учиться, ибо не всякий горазд проявить такую стойкость, сознавая: ты один (или одна). Такой большой мир…        – И такой неизведанный – прошептала Тавна, шмыгнув носиком и теревшись щёчкой о её плечо. – Но раз уж обмолвилась, то опережу твой последующий вопрос и интерес, идущие вместе друг с другом. Картину нужно закончить такой, какой она стала, какой была нарисована и что в конечном счёте изобразила.        После глубокого, тяжёлого выдоха она неторопливо принялась к заключению своих горячих откровений.        – Я бы сказала, что стала жить совершенно непредсказуемо после долгожданной встречи с ним. Слишком долго и тяжело обрисовывать те жесты, которыми была выведена картина… Жизнь сулила счастье и возможность без зазрения пользоваться дарами безвременного солнца – маленького, рыженького солнца – самый для меня тёплый в мире закат… Появляются соблазны и другие возможности, которые заставляют задумываться, но принимаются почему-то необдуманно, тут же, совершенно на месте, как только они обратились прямиком к нам и одурманили. Но всё это приятно, вот только откуда это волнение и дикий стук в груди, словно нечто необузданное просится наружу, хочет немедленной свободы? Это уже точно не сердце: я лишила нас обоих их чудеснейшего стука… загубила мелодию скромной парности, которая не была к этой жизни требовательной и не желала поглотить как можно больше ради одного лишь собственного счастья. Я знаю, но почему только теперь есть это знание? Приобретается оно, пытаясь заместить утрату, которую не искупить простой заменой, обещающей быть незаметной и встать на месте, где невыносимо болит, безболезненно и обыкновенно, как если бы это было нечто привычное, естественное. Не понимала я и того, что Краш и его близость со мной далеко не всем угодна. Я не знала зла и коварств, которые показались из ниоткуда, из тумана, в котором я блуждаю. Один из нажитых врагов Краша, ослепительной наружности гангстер невообразимых манер и нравов – он увлёк меня за собой, закинувший удочку и выловивший «трофей» победителя. Я была уверена, что именно такая мысль в дальнейшем не раз его посещала. Он закружил меня в танце кругосветного путешествия, окружал достатком, перерастающим в изобилие, но не смог этим головокружительным танцем вытряхнуть навечно мою первую любовь, которую оставила обманутой. Это вечная память, она не остынет и не забудется: недели, месяцы, годы – не властно время над вечностью сердец, нашедших однажды друг друга. Бесполезная затея после всего этого – искать виноватых и правых. Думаешь, скажу, что их нет? Нисколько не так. Беда, что каждый скажет по-своему. Из сказанного тебе мало, что можно понять, я это тоже прекрасно понимаю, и я не знаю, как можно всё это собрать: слова сыпучие – пески, зачерпываемые руками, но неизбежно утекающие, находя даже самые малые предательские щелки, позволяющие нарушить неожиданное заточение.        – Если только написать… – прошептала Гральди, затянутая увлекательным и лиричным повествованием заблудшей души.        Тавне трудно далось признать, как близко она подобралась к этой мысли, но уже не набралась смелости, чтобы её принять; Гральди помогла, не предупредив эту мысль, а сразу же почувствовав её и, подхватив, вселив отчаянной уверенность.        – Но позволит ли время? – Испуганно спросила Тавна.        – С ним ты ничего не боялась, так сохрани эту силу и стойкость и не страшись никакой стихии, которая стремится покуситься на твоё здравие. Теперь у тебя есть источник силы – поддержка, а с ней – доверие, и это многое из того, что удалось обрести за одну встречу и один разговор – будь уверена.          Всегда удивительна жизнь настоящего: она переполнена тем, что накопилось с возрастом, и именуется прошлым, часто упоминая устойчивое выражение, наподобие оставшегося за плечами (или за спиной) – прошлое, видимое в зеркале заднего вида; но в такую авантюрную насыщенность более всех желает влететь будущее – неизведанное и не предсказанное; оно торопит жить и зависит от двух соседствующих состояний, определяющих положение во времени. Может, это условное и вовсе выдуманное деление? Зависит от восприятия и способа интерпретирования. Кругом наличествует выбор и множество возможностей.        Глубина этой философии может проникать глубже и глубже, своими корнями охватывая самые недоступные участки подземные, – но нужны ли эти столь глубинные знания? Однако, Тавне посчастливилось доверить их в том размере, в котором ей удалось донести до первой в её жизни надежды – стройной и рослой газели по имени Гральди. Она бы непременно нарекла её поступок рыцарским, ибо вызвалась проверить прежде всего саму себя, дабы узнать, может ли она верить себе.        Тавна бы и не вспомнила, когда ещё чувствовала она так явственно лёгкость, практически равную невесомости, как если бы изнутри переполняло нечто легче воздуха, притом в природе не существующее. Недаром, видать, писала она про человека и чудо, про их соотношение и часто возникающее неравенство. За один минувший день ей довелось дать росток своих писательских талантов, и чувствуется, что Гральди поспособствует как вдохновительница и двинет её далее, по нарастающей, навстречу развитию своих юных талантов.        Их особенно увлекла прогулка, которую они вдруг не захотели заканчивать, но было израсходовано очень много сил, отчего даже на ходьбу их едва удавалось выделять. Эта встреча показала, как могут изматывать психологические переживания, потрясающие внутренне, и вполне могут встать наравне с усталью и изнеможением физическим. Но им эта усталость была ни к чему, они не обращали внимание на едва несущие их обратно в «Моулин» ноги. Привычный порог заведения встретил своей роскошной и большой светящейся вывеской, исполненной в ярко-красных цветах. Буквы были обведены, собственно, светящейся гирляндой, которая плавно и неспешно переливалась всеразличными цветами и их сочетаниями, и когда они вошли внутрь, их проводил уже холодный голубоватый оттенок – отблеск надежды.        Удивительно, но только этот источник света, сочившийся из широких и небольших оконных проёмов, помог им отыскаться с той лестницей, что ведёт в их скромные, но в такое время всегда желанные покои. Молчащие, они и этот путь проделали так же синхронно, будто слова на сегодня были исчерпаны, как и всякие физические и душевные силы. Раннее утро обычно начиналось с первыми слепыми, лениво показывающимися из-за облаков лучами, но в этот особенный день пасмурность ещё не успела развеяться, хоть и окончился дождь к тому времени, когда они явились к порогу «Моулина».        Поэтому наощупь пришлось идти по спиралевидной лестнице, которая, благо, архитектурной ветхостью не страдала, а потому исключала всякий риск невольно запнуться и стать желанной жертвой её коварства. Если бы одной из них или обеим подумалось так, они бы улыбнулись или даже тихонько посмеялись – были ещё самые-самые остатки сил, которых бы они не пожалели для выражения своего прильнувшего позитива.        Более всего не об этой лестнице думалось, а о том, слышат ли их сейчас и узнают ли о себе «чего-нибудь случайно новое» из уст дружного своего коллектива. Как бы то ни было, они продолжили добираться на ощупь, мысленно представляя проделываемый в темноте путь. Но и Гральди не торопилась отпускать Тавну: она сперва проводила её, шёпотом аргументировав тем, что комнатка её самая удалённая от входа на этот этаж. Она не захотела даже и попытаться завести с Гральди спор. Та довела её, пожелала спокойной ночи, по-девичьи мило хихикнула, понимая – ночь уже давно миновала.        Эта тьма не пугала светловолосую девушку, наоборот, была приятной, и она даже смаковала её, мысленно отсчитывая последние минуты, которые закончатся после того, как она упадёт на постель, словно пёрышко – такая вот чувствовалась лёгкость, будто изнутри было всё завалено неподъёмной тяжестью, которую она носила, силясь, только бы не обронить.        Может, ночь ещё не окончилась? Через какое-то время солнечные лучи пробьются через облака, место которым уступят уже отступающие тучи: их разгонял ветер, который заметно поднялся, и он чувствовался Тавной, поскольку лихо залетал в милое, маленькое её окошко, наполняя тёмную комнатку всё той же свежестью, с которой ей не хотелось расставаться. Это веяние всегда будет возвращать её к событию этого дня, и она будет верить, что ощущение уюта дома всегда где-то рядом, совсем близко с ней, просто она почему-то не хотела это признавать: не знала, не ощущала… Дом.        Сегодня получилось так, что она расслаблено и упоённо легла на кровать, что в комнатке стоит, а комнатка – там, где дом – то самое, родное. Эти мысли предваряли крепкий, сладкий и полностью восполняющий её силы сон, ибо отысканный дом – клад, найденный утомлённым мореплавателем, который всё равно не отчаивался, даже когда время и обстоятельственные течения обращались против него, противостоя напористо и совершенно бескомпромиссно. Лишь только сомкнулись её ресницы, подведённые чёрной тушью, сон за мгновение подарил ей успокоение и новую возможность, чтобы остаться со своими мыслями наедине.