Научи меня жить

       В какой же калейдоскоп обращалась жизнь блондинистой красавицы Тавны? Сколько ещё на свете таких же жизней, подобных её? Находясь на таком Эвересте мыслей, она была увлечена своим скалолазанием, пытаясь покорить природное величие этого «монумента», стоявшего на месте своём крепко и мёртво, безвременно символизируя свою непокорность, притом, пожалуй, самую небуквальную в случае Танвы.        Не только запись дат, но и продление её ночей стали привычным времяпровождением. Она запоминала встречи и вспоминала их с наступлением ночи; вспоминала то, что уже было вчера – удивительнейшие по своей простоте и парадоксальности слова. Почему встреча с людьми оказалась во вчерашнем дне? Вернее, отчего так скоро? Можно ли было ей задать хоть какой-нибудь из подобных вопросов? Кто запрещает? Никто. Нет встречного сопротивления, нет борьбы и пробуждающегося стремления пересилить источник сопротивления – прост ответ, но не так просто поверить.        Как оно всё так образуется в этой жизни? Из самых тернистых, ползучих вопросов, ужами извивающимися под ногами. Что ж, пусть эти вопросы останутся невозможными, но даже при таком смирении Тавна всё равно останется повстанцем всякого невмешательства внутрь того, что якобы считается неприкосновенным, недоступным для неё. Ей хочется на самом деле просто спросить: как разрозненное, непохожее друг на друга соединяется во времени? Что сделает время, чтобы сличить те части, которые весьма давно были разделены? Она так хотела познать этот процесс, этот фокус, отличающийся только показной тривиальностью в виде кролика, доставаемого из чёрного цилиндра. Значит, эта маскировка и помогает ввиду своей обманчивости. Но что же даст ей это знание? Вряд ли чего способно оно преподнести ей, пока нет убеждённости в его достоверности. Поиски истины? Избитая философия; если её допускать примитивно, то многие могут не воспринять всерьёз. Лучше молчать? Знание, молчание – слова безликого Фернандеса? Как-то ему удаётся возникнуть из самых глубин: видимо, он есть для неё такое впечатление, которое способно резко встрять, если хоть как-то к нему обратиться. Ситуативный Фенрандес, подари ей свободу, свободу от себя самого.        Этот бумеранг тяжкого слога и не менее тяжкого впечатления будет возвращаться к ней неоднократно, однако частота возвратов не сделается такой, чтобы сводить Тавну с ума. Но он возвращается, может быть, потому, что встретился ей как первый человек, обладающий тем самым знанием, притом каким-то заочным, не выражаемым в присутствии тех, для которых его знание, говоря мягко, нежелательно. Молчание, которое покупается? Сумасбродный аукцион: плата за бездействие и неимущественные торги – чем ещё удивит мир? Она понимала эту необъятность мирового масштаба, но разве совсем нечем мерить? Неузнанные, а потому упущенные возможности…        Так она и запишет в пору наступившей ночи о встрече с Уинтерсами шестого апреля; запишет в каком-то забытьи, усердно думая о первых завсегдатаях, зная, что один из них «поселился» на фоне естественной своей среды – моря, которое бороздит на белоснежном катере. Она так и не откроет своих мыслей. Можно было только интуитивно догадываться о предметах её размышлений, хотя употребление слова «предмет» впадает в какую-то философскую категорию, с которой Тавна наверняка бы отрицала свою сопричастность, даже если бы очень сильно захотелось мечтать ей, видя себя представителем подобного жизненного течения.        Но уже расцветавшая и развивавшаяся жизнь в «Моулине» не служила поводом для тоски и отстранённых от всего и всех раздумий. Иногда во взглядах посетителей она находила витавшие слова «Ох уж эта Мейм!», с шутливым порицанием произносимые. Прошедшие дни и миновавшие вслед за ними события были её точками возврата. Тавна жила так, как оно естественно и позволительно для её возраста: грядущий день, иногда вспоминая вчерашний, и опрометью, из любопытства заглядывая в будущее. Осуждать ли это или признавать всамделишнее естество – дело свойское, его отсеивание трудоёмко и, по большей части, недоступно.        В этой связи теперь-то уж можно вернуться к совсем недавним событиям. Можно ли в свете только что сказанного осуждать однодневность жизни Тавны и её мыслей? Если не осуждать, то поддавать критике и скепсису – в любом случае, делая подобное, оно безоговорочно распространится на всю «семью», в которой находится она. Каждый с собственным интересом думал о грядущей поездке. Она понимала: всем нравятся возможности и новизна; второе открывает ещё больше возможностей, и эта иерархия оттого ветвится далее и далее. Приходили на этой почве к почти гласному заключению о заслуженности подобной награды за их труды, пусть восходящий к этой мысли путь был нелёгок и тернист – достойно ли истины такое признание? Если только приложить к нему веские подробности, без голословности мельком бегущего пересказа.        Знающий эту историю Её жизни предположит, что достаточно упомянуть непрекращающееся обсуждение поступившего предложения: оно расшевелило даже скромную и во многом сдержанную ворону Сивиллу, взгляд маленьких чёрных глазок – этаких точечек, малёхоньких бусинок – которой бегал везде и всюду, всякий раз, когда ей доводилось с кем-либо говорить об этом; Жанен не торопился с поездкой в мегаполис, но потом, между делом и повседневными заботами, он нагуливал мысли и соображения, которые и прибавлял – на лимузине, в широком салоне ему хоть куда: туда, куда будет возможно; про лисицу Эмили можно и не упоминать в принципе, ибо и без того ясно, что это чуть ли не первый член «семьи», который будет говорить о таком грандиозном событии день и ночь (даже во сне) до самого дня его наступления.        Их было много… Мыслей? Животных? Ожиданий и предположений? Всего сразу, в одной «комплектации». Но меньшие проявления были со стороны Гральди и, собственно, Тавны. Они могли разве что присоединиться к обсуждению, а меж собой лишь взглядами «обсуждали» сенсационную новость. Игривая пума Джулифа являлась их своеобразным катализатором, ибо была способна расшевелить угли их души, чтобы получить некогда затухшее пламя и поддержать огонь интереса. Но для всех без исключения два дня ожидания стали поистине особенными, кроме бледно-сероватого бульдога Кромбальта, которого не встречали на протяжении этих двух дней. Постановка складывалась всё интереснее и интереснее, только Тавне этот интерес внушал весьма неустойчивое, амбивалентное впечатление. Может, она со всеми жила преходящим днём, но отличалась предрасположенностью думать о возможных раскладах, предполагать их и, главное, мыслить о последствиях. Так это и было в пятницу восьмого числа, которое она почти позабудет записать, но вспомнит про маленький, неприглядный свой листик с аккуратным, каллиграфически утончённым почерком, который выводится движениями её тонкой, изящной, бережно-нежной кисти.        В этот день особенно были веселы Жанен и Джулифа, славным дуэтом обслуживая посетителей. Юркие и энергичные официанты, кажется, с самолётной скоростью лавировали меж столиками, то поднос принеся, то развозя заказы на целых тележках со множеством разных полочек и контейнеров, применение которых приглянулось Тавне, как если бы она их видела впервые. В какой-то мере их двоих становилось мало, а посетители никак не желали убавляться и всё «затекали» внутрь, притом тенденция негласная устроилась: приходят парно или даже целыми компаниями; одиночный посетитель среди животных становился редкостью. Но эти подробности отойдут вполне естественно – сдвинутся на следующие дни.        С тем обстановка оставалась привычной. Просторы холла позволяли чудом уместить всех желающих полакомиться и одновременно насытиться эстетически за прослушиванием живого вокального исполнения. За столиками даже поговаривали об ожидании новых сценарных постановок или шансонеток. Через эти пожелания и предпочтения, через все разливавшиеся по всему холлу насыщенные разговоры Тавна углядела ещё одного завсегдатая.        Что же на сей раз её удивляло? Раз удивление за ней неотступно следует, оно всегда проявит себя где-либо или на ком-либо – словом, приищет комфортное местечко, чтобы исподлобья наблюдать поведение и реакцию Тавны. Удивляло место, которое люди занимали: неподалёку от выхода, будто чуть какой случай, возникает необходимость уйти – всегда пожалуйста, до выхода рукой подать.        – Везёт тебе в последнее время. – Широкая улыбка Джулифы ослепила, а игривый, затейливый слог застал врасплох. – Ну, я по поводу людей… Мне тут бежать надо, так что по-быстрому: этот человек сюда всегда приходит озадаченным, и он постоянно чем-то занят. – Слово «постоянно» она целенаправленно выделяла. – Сколько его знаю, он – как ты думаешь? – хихикнула Джулифа, – ещё бы! – всегда кого-то дожидается. Номер с приносимым заказом не пройдёт, говорю сразу, попытка знакомства – тоже. Попробуй с ним не напрямую, – а иначе не знаю. И да, – чуть было не убежала Джулифа, но затормозила, наклоняясь в сторону Тавны, – завсегдатаем его трудно называть: приходит только для встреч, заказывает скудно, почти ничего, так, чашечку кофе или чая. За одним столиком с ним много разных сидело, не знаю, кого сегодня ждёт. В общем, не подойдёшь к нему – ничего не потеряешь. Если всё-таки надумала, и я тебя нисколько не напугала своими словами, – я этого и не желала, клянусь! – то удачи тебе, Тавна. Не забывай делиться впечатлениями – всем интересно, как и что произошло!        Тавна с уходящей надеждой посмотрела на уходящую Джулифу, заигрывавшую вилявшим хвостом. Всё уходило от неё в этот час… Этот взгляд был к тому же обескураженным и ожидающим, чтобы, например, она помогла ей начать разговор… Но как и что вообще начинать, если она сказала об обратном – об отсутствии нужды подходить к этому человеку? План действий созрел практически мгновенно – называется шпионаж. Не нужна компания Тавны – не беда, она будет поблизости, но не на виду. Ненужность её компании была почти полноценно ощутима при самой первой встрече из круга завсегдатаев, так что храбрую рослую светловолосую девушку не напугают ни слова Джулифы, ни осознание заранее неудавшегося знакомства. Знания… придают ей душевные силы и стремления волевые.        Не важно, заметил ли этот человек её яркий силуэт, мелькнувший среди толпы, и победительную, стройную осанку, которую она держала, идя обходными путями к нему. Она рискнула попробовать себя на роскошных местах, входящих в стоимость заказа, как бы вернувшись к месту встречи с Уинтерсами и как будто их в действительности ожидая (неплохая отговорка на случай, если человек заподозрит в её одиноком присутствии неладное), дополнив своим ослепительным присутствием изящество обоев с изображенным на них Биг Беном.        Прежде всего обеспокоил её этот ищущий, целящийся взгляд, который тем более отбил желание напрашиваться на нежеланное для него знакомство: он действительно занят какой-то мыслью, он бьётся с ней внутри самого себя, а во взгляде и резких поворотах головы видны отголоски этой странной, чудаковатой войны. Такое настороженное состояние было присуще, быть может, строгому надзирателю, чей взгляд ниспадал с верхушки смотровой башни, но при всём при этом не было в этом взгляде такой суровой строгости, которой отличался хладнокровный Фернандес. Тавна ставила свой маленький эксперимент, только без использования микроскопа, созерцая то, что подойдёт для художественного претворения: изобразить живой портрет этого человека и назвать композицию «Ожидание». Искусство…        Тогда бы был изображён полный человек с крупным овальным лицом и слегка пухлыми щеками. Пусть он и полный при своём телосложении, зато был заметно крепок или, во всяком случае, «умеренно укомплектован», то есть ничто не выходило за пределы определения его полноты. Но в таком человеке не проглядывала сила физическая, так что крепость его была, скорее, внешняя, визуальная. Глаза широкие, у краёв слегка заужены и смотрят на окружающий мир сквозь призму очков с небольшими прямоугольными линзами и с сероватой пластиковой оправой. Русые волосы и короткая стрижка, отчего-то создававшая впечатление совсем иного цвета, более неяркого или тускловатого, однако ни единой залысины. Единственное миниатюрное в его экстраординарной физиологии – уши, как если бы у такого относительно большого человека была минимальна потребность слышать. Шея короткая и, опять же, крупная, отчасти мускулистая, хотя кожа на ней казалась расплывшейся (что, впрочем, не относилось к его внешности в качестве недостатка). Брови густые, и до сих пор хмуро держались, от такого напряжения готовые хрустнуть, как ветхие, затхлые от избыточной сырости доски. Одежда такого человека была крупной, соответственно его пропорциям, а тем более туловищу, рукам и ногам, вкупе делавшие его действительно крупным и стремящимся занять как можно больше места в пространстве; облачён вполне обыкновенно: белая рубашка с короткими рукавами, не обременявшими его большие и с виду хваткие руки, тёмные джинсы, на которых, видно, широкий кожаный ремень был затянут довольно туго (что не было для живота проблематичным – не из тех частей его тела, которая была крупной и выпирающей). Обувь – чёрные лакированные туфли со скругленными носами, не устремлявшие, впрочем, своего исполина вперёд на пути, по которому бы он ни шёл. Предметами индивидуального обихода являлись серебристые наручные часы с, – неудивительно для него, – крупным обхватом руки и что-то, что Тавна плохо могла разглядеть со своего места: нечто наподобие какого-то ободка, скрывавшегося за ушами и их просекавшим за затылком.        Она вновь обвинит себя в наивности – готова вечность глядеть на ожидание этого крупного человека, чтобы узнать, чем же его ожидание сможет окончиться или будет длиться оно такую же вечность, которую она была готова ему посвятить, предавая себя изнутри захватывающему и волнующему ожиданию. Но между тем, такой солидно выглядящий человек виделся ей воистину занятым, а потому и пунктуальным: таким, который, в отличие от неё, следит за своим временем, но притом не находится в плену его порою бешеных, асинхронных ритмов, умело и тактично находя этому времени обращение. Женственная чуткость Тавны тоже по праву должна считаться одним из маленьких среди чудес света, но если никто не признает, то и она ни за что не станет – таков характер, нрав и внутренние убеждения относительно самости своей.        Как-то она смогла понять явленный этому терпеливо ожидающему человеку предмет и причину того времени, которое он для него отвёл. Если бы была возможность, она непременно объявила бы выход на сцену, который вольготно и в одеянии исключительно собственной самодостаточности совершил изумительнейший, неповторимый по своему благородству и видной статности афган. Этого бессловесного выступления она ждала, оказывается, даже больше этого крупного человека: ей очень хотелось в это верить, чтобы, подорвавшись со своего места, тотчас подбежать к ожидающему и его же в этом убедить.        Впечатляюще рослый джентльмен с непроницаемым выражением... морды, прежде чем зашагать дальше, уверенно и со взглядом надменным оглядел окружение, игнорировав видимость такого человека, которого в принципе невозможно не заметить, даже сильно-сильно стараясь, как бы то ни было, – всё равно едва ли бы получилось. Длинношерстный и гладкий, светло-каштановый и стройный, бордовые глаза, сверкавшие, точно драгоценные камни, оценивающе глядели кругом, а выглаженный, без единых даже мятых, неровных уголков костюм кофейного оттенка был продолжением гордого, независимого его стана и внешности, почти сливаясь с цветом шерсти, но не образуя неразличимого, монотонного цвета. Войдя, он аккуратнейшим мановением руки снял плоскую шляпу, коя была неотъемлемой частью элегантного костюма, прижав её к себе и держа на уровне груди.        Туфли с острыми носами степенными, неторопливыми шагами повели победоносца, но никак не навстречу крупному человеку, который переменился в поведении и во взгляде, и ждал теперь с куда более меньшим терпением, будто ожидая уже чего-то, для себя угрожающего. Она не угадала? Ошиблась? Как… удручающе и… не расстраивает её в то же время, – но понимала, что терпением теперь надобно ей вдоволь запастись и внимательно следить за ходом событий спустя появление импозантного афгана, который так и держится с непроницаемым лицом и отсутствием мимических проявлений.        Особенный гость совсем близко, прямо за разделительной стенкой – всего за шагом от неё. Заиграло, заскакало сердце в груди девушки, опасающейся, как бы не случился – совсем не вовремя и некстати – её выход на сцену, который был невозможен, по её убеждению, пока длилось немое выступление в исполнении этого благородного пса. Тавна чуть выглянула (на свой страх и риск), чтобы видеть гордый стан и величие «театрала», насколько ей позволяла её позиция.        Вот, явивший себя на фоне обоев Бранденбургских ворот, делец с комфортом и при всей своей важности расположился на месте: откинулся, выставил ноги вперёд и сложил их «четвёркой» (правую поверх левой), левую руку расположив вдоль спинки мягкого диванного простора, а правую уперев в бок. Посадка, осанка, поза! А как голову держит: точно памятник, всматривающийся в непроглядные дали, устремляясь длинной мордой в незримую бесконечность! Тавна насилу запрещала себе глядеть на такое ювелирно отточенное исполнение чистокровного афгана, исполненного в красивейших сочетаниях коричневых, каштановых и кофейных тонов. Она убеждала себя, что случится передозировка от видимости такого непозволительного, самодовлеющего совершенства. Крепко выдержанный кофе – непосильный для неё напиток.        А вот крупный человек не торопился наслаждаться эстетикой красавца афгана. Он выжидающе на него глядел, но не встречал взгляд сидевшего памятника, величественно себя водрузившего (и сделавшего, судя по его виду, воистину великое действо), ибо тот всё глядел кругом, как бы между прочим минуя взгляд дожидавшегося его гостя. Крупный человек надулся, точно гелиевый шарик, стал ещё больше, когда сделал большой вдох, – и резко выдохнул, «сдувшись»; в нетерпении отодвинулся, встал с опостылевшего ему места, захватив то, чего не увидела Тавна – чёрный кейс-атташе, почти претендовавшего на то, чтобы быть небольшим чемоданчиком.        Молчание… Почему оно нынче умеет её пытать только тем, что является между людьми и животными, да и вообще между теми, которые способны говорить? С иссякшим терпением, человек расположился на том же диванном месте (оно «обрамляло» вытянутый стол) справа от безмолвствующего гостя. «Говорите!» – готова была закричать Тавна; сегодня она сценарист и она режиссёр. Удивлена вновь: откуда столько напористости и требовательности в ней? Тем не менее, только их компания в этом холле верно хранила молчание – до поры до времени, неуслышанным желаниям Тавны всё-таки вняв.        – Кажется, я заставил себя ждать – зазвучал почти скучающий баритон афгана; таким голосом неявно требуют к себе внимания, но так, чтобы говорящий таким голосом сделал внушение собеседнику, будто тому нужно развлечь того, кто к нему обратился, кто скучал и желал увеселительных разговоров. – Видно, некрасиво вышло с моей стороны.        Ничего не говорил человек. Секунды молчания, после которых гость элитарной отделки прибавил:        – Приношу свои извинения.        А затем обмен взглядами. Афгана нисколько не смущался манере человека всматриваться ему в глаза, что-то в них пытаясь высмотреть. Сменив позу (выставил руки на стол, потом передумал, сложил их и сделал на них упор, подавшись малость вперёд), крупный человек подал грубо звучавший голос густого, рябившего баса:        – Да уж не утруждайтесь, мистер Фра́лин, это я, видно, не сообразил, что стоило бы прийти немного попозже, да и дела у вас, полагаю, смежные есть, поважнее этого – что уж тут до меня.        – Прошу, Вы уж прекратите это, уважаемый мистер Мартин – таким же скучающим голосом произнёс афган Фралин, кажется, прямо у него на глазах готовый заснуть. – У всего ведь есть своё время.        – Согласен – резко убыстрил темп речи Мартин, в нетерпении гавкнув, – тем более когда всё, касающееся дела, уже готово и только ждёт своего времени, которое растягивать нам обоим не выгодно, очень и очень накладно, а потому, из этого исходя…        – Мистер Мартин, Вы собираетесь толковать канцелярские организационные вопросы вместо начавшегося нашего разговора? – Выразил голосом афган своё удивление, мимически оставшись каменным.        Неторопливость и «сонность» Фралина своеобразно повлияли на Мартина: он перестал хмуриться и уже выразил растерянность и непонимание, опустив губы и встряхнув плечами, как если бы это был комплекс физических упражнений по подготовке к армреслингу (а ведь что-то в этом такое можно было распознать, только не имя в виду физическое противодействие).        – Я до сих пор собираюсь выложиться конкретно и по существу, не обращая внимания на все эти Ваши формальности, которые это время занимают впустую. Когда наступает время действий, по непонятным причинам длятся другие, лишние действия, и…        – Вы всё со своей правдой – лояльно, но отдалившись зрительно, ответил Фралин. – Возможно, Вы так и думаете, что я формалист и пустослов? Впрочем, откровенные, сугубо личные вопросы нам обоим не нужны – хоть с чем-то, может, Вы согласитесь. В Вас есть маленькая беда, совсем микроскопическая: приноровились действовать самостоятельно – это я способен понять, – и Вы себе же и дирижёр; беда в том, что и другим тоже. Вы считаете, что я далёк от дел и их корректного проведения? Не так быстро, мистер Мартин, не спе-е-ши-и-ите – помотал головой афган, почти напевая последние слова. – Я помогу Вам, чтобы Вы не пропали в этом большом мире, причем там, где Вы можете поступить неверно в отношении обстоящей ситуации. Умные речи, слова, пытающиеся изукрасить говорящего – Вы этого тоже не понимаете. Но решительно утверждаю: я – Ваш необходимый, с момента этой встречи, союзник, не ищите во меня врага.        Обмен взглядами и молчанием – повторно.        – Но и Вы согласитесь: пришёл бы я сюда ради одной полемики? – отрицательно. И отрицаю уверенно, и Вам гарантирую это отрицание. Раз уж я понадобился Вам, и Вы обратились к моим услугам и знаниям, я вежливо прошу учесть мои интересы без углубления в частности, к делу никоим образом не относящиеся.        – Очевидно нужен консенсус – дипломатически заключил Фралин, одобрительно закивав головой.        Жесты у самодостаточного афгана были лишены заносчивости и всяких резкостей, даже самых спонтанных. Во всё продолжение сохранял этот делец не нарушаемое ничем спокойствие, чувствуя состояние «всё под контролем» и обстановкой располагая в своих руках.        Диалогическое взаимодействие человека и животного – сплошное диво для Тавны. Это можно фотографировать, запечатлевать с помощью видео – она всё стремится к таким действиям, которые неминуемо нарушают личное пространство обоих участников диалога. Она с неудовлетворением и досадой припоминает слова Джулифы о подавляющей нежелательности её компании; вообще, Джулифа имела в виду любую компанию, но чувствительная Тавна принимала, конечно же, сразу наверняка – поближе к сердцу, а потому и на себе тотчас примеряя. В конце концов, ей же так хочется стать третьим участником разговора!        – На его поиски нужно время, мистер Фралин – нудно протянул Мартин.        – Иногда Ваш скрупулёзный подсчёт минут и часов нахожу весьма необходимым. Не подумайте, уважаемый, чего лишнего и не понимайте слова и попытки мои превратно, но, что насчёт попыток, я исхожу из сформированного своего понимания совершить в Вас вложение, причём такое, которое будет достаточным и, тут же, одновременно, не избыточным.        Какая-то двузначная улыбка скользнула по лицу Мартина, и он хмыкнул вместо слов в духе «в этом, может быть, какой-то толк и есть».        – Не помню, чтобы человеческое общество задавалось такими установками. Может, в этом нет ничего удивительного: всё равно не удавалось реализовать. Это характерная особенность любых мест, заселённых людьми… и разумными животными. Но не везде всё одно и то же, как Вам может казаться, – исключения чрезвычайно важно иметь в виду, до чего мы, наконец, добрались, и я вот уже считанные минуты готов информировать вас.        Фралин смотрел на Мартина с глубоким проникновением и невыделанной заинтересованностью. Тавне не был присущ профессионально-ориентированный практический опыт, она воспринимала чувством, слушала то, что сердце чувствует и что из души несётся в ум – всё это к слову о её возможности отличать и воспринимать многоразличные поведенческие оттенки. Зачастую она больше узнает о человеке (или, в нынешнем случае, о животном), заменяющим слова на жесты и направляемые им взгляды. Что же было далее, для Тавны давалось довольно тяжко, ибо отчётливый и прагматичный манер слога Мартина она едва воспринимала: это был поток слов, лавина, среди которой запрятался тот «снежный человек», как и Мартин, крупный, но почему-то желающий остаться под покровительством своей стихии. Ей не хотелось преувеличивать и занимать себя очевидно сюрреалистичными выдумками. Для неё начинался разговор, непонятный практически с самого его начала.        – Требуемый расходный материал набран, комплектующие и сборочные комплектации за неделю были приложены к основному материалу, который ожидается полномерно задействовать. Планировка выполнена с учётом сроков, заданных Вами и Вашей организацией. Детализированная сводка доступна в обоих вариантах, – также согласно договорённости, – и будет предоставлена при предъявлении в качестве требуемого; включены измерительные и оценочные величины. Учитываю Ваши формальности, мистер Фралин.        Со сказанным Мартин поёрзал на месте, кажется, ощутив какое-то неудобство (очевидно вызванное неудобством, не связанным с посадкой или самим местом для сидения).        – Это всё кратко о делах бумажных. Остаётся определиться со сроками, определяющими завершающее действие – установку. За прошлые подобные встречи Вы всё время упоминали некий собственный план действий, ни в какое время суток, ни в какой из дней и ни при каких погодных условиях не допускающий огласки. Я сообщаю, что сохранение конфиденциальности с Вашей стороны препятствует, начиная с этого момента, нашему сотрудничеству.        Для Тавны крупный Мартин мог продолжить плести загадочные речи, но он снова пытливо заглядывал в глаза афгана, внимательно его слушавшего.        – Вижу, Вы намерены продолжить, но неожиданно Вы что-то пожелали от меня услышать в ответ, притом – какое обнаружение! – вновь вразрез с конкретным делом.        Фралин выпрямился, поставил правую руку на стол, а левую теперь уперев в бок, подавшись чуть в сторону Мартина.        – Каково смысловое значение слова «сотрудничество»?        Мужчина вернул своему лицу хмурость и огрубевшие черты крупного, совсем чуть-чуть мясистого лица.        – Здесь мне неизвестны Ваши предпочтения. Обладать знаниями в нынешнюю эпоху необычайно легко, стоит только знать действенные способы, но с тем ещё и методы обращения с ними. Смартфон, приложение, относящееся к типу браузер, запрос в строке поисковой системы, – и вот, вывод результатов и трактовка, приведённая в словаре. Созданные человеком программы и алгоритмы позволят получить доступ к нужным знаниям, вопрос разве что в установленном количестве оперативной памяти, отводимой для устройства, а ещё в технических характеристиках процессора.        Данный процесс Мартин тотчас и проделал, зачитывая с экрана плоского смартфона с широкой диагональю:        – «Сотрудничество – совместная деятельность (процесс), в какой-либо сфере, двух и более человек или организаций для достижения общих целей, при которой происходит обмен знаниями, обучение и достижение согласия (консенсуса)». – И многозначно возвратил Фралину цепкий свой взгляд.        Афган вновь закивал: в его исполнении жест этот неспешен, совершается почти лениво, но эта ленивость не спешила объяснить его безучастность или отсутствие интереса, а также прилагаемых им усилий с целью достигнуть того, к чему ведёт такой ветвистый, вытянутый путь – понимание. Фралин задумчивым, философским мотивом развивал мысль:        – Везде возможности, они кругом – неторопливо объяснял афган. – Получается, вопрос лишь в одном – в выборе? Если я выберу любую из тех частей, которые представлены в озвученном определении, то что же тогда? Навряд ли Вы среагируете. Однако, я предпринимаю попытку, чтобы узнать, в таком уж случае, Ваш интерес, лежащий в данном деле. «Общие цели» мы можем сейчас, в данный момент соотнести и считать вполне достоверными? – такими, за которые каждый самостоятельно ручается, давая гарант другому участнику этого сотрудничества.        Ничто до сих пор не отвлекало их от всепоглощающей дискуссии. Видно, это первый полуформальный и полупрофессиональный разговор, который ей довелось услышать.        – Вы далеко уходите, мистер Фралин – скупо отрезал Мартин. – В ответе я предпочту остаться малословным. Понятие «интерес» считаю растяжимым и по краям размытым; последнее может значить отсутствие граничных определений, а если ещё проще – не может быть понятием законченным, то есть у него действительно нет границ; причина последнего – изменчивость интересов: так, уже завтра Вы меняете свои интересы и, допустим, вовсе отказываетесь от того, чем мы объединены – сотрудничеством. Таким образом, на выходе будет следующее: первое – загнул палец (и делал так при последующем перечислении), – прерванное ведение совместной деятельности; ликвидация взаимодействия «двух и более человек или организаций» в действующей сфере (области); «саботированный» общий процесс обмена знаниями, обучения, а уже за ним причина и объяснение всего вышесказанного – недостижение согласия, развалившийся консенсус. Только не понимаю, к чему Вы заводите такие пустые разговоры? Вы и вправду хотите мне сказать о том, какая у нас неустойчивая позиция?        Как вдруг Тавна верно и безошибочно выхватит зрительно несущуюся им навстречу Джулифу (может, она уже мало пыталась понимать их разговоры и просто ждала ретивую и озорную пуму); та незаметно ей подмигнула с нескрываемой улыбкой, которой озарилось её личико.        – Простите, уважаемые господа, за этими местами не сидят дольше положенного времени без совершения какого-либо заказа – уж прошу извинить за неудобства, так заведено.        Внутри себя Тавна ощущала какой-то неладно назревающий конфликт, однако ей посчастливилось поймать себя за неправдой, ибо расклад был прямо противоположен её предположениям. Словно заранее приготовившись к такому случаю, Фралин лихо, совсем как ни в чём не бывало, достал из кармана пиджака – одного из тех, что на уровне груди располагался, – небольшой «сочно-зелёный» долларовый свёрток.        – Держите, золотце – вежливо и участливо протянул гордый афган Фралин, державший себя в не менее гордой, до сих пор победительной позе.        Джулифа улыбнулась шире невозможного, откланялась и унеслась, как всегда лавируя между столиками посетителей; быстро пришла и так же быстро ушла – не иначе как одна из многочисленных сцен. Вся жизнь здесь на сцене.        – Избыточная щедрость – недовольно захрипел Мартин.        – Я же ведь формалист: во всяком случае сегодня от Вас мне довелось это узнать, так что я пытаюсь применить на себе этот фасон, хоть и знаю, что в обществе это встречается осудительно… Опять же, для формалиста это не имеет значения. Думаю, Вам лучше принять положение вещей вместо того, чтобы пытаться их перекроить согласно своим пониманиям… и интересам – хитрым и пластичным манёвром вернулся Фралин к предмету их делового разговора. – Но я до того нестерпим, раз уж своими формальностями препятствую Вашей прямолинейности… И да, прежде всего Ваше время утекает – про себя заметил делец. – Теперь я Ваш покорнейший и безответный слушатель – говорите, пожалуйста.        Если диалогический сотрудник – или оппонент – Фралина – Мартин мог быть охарактеризован и представлен достаточно однозначно, во всяком случае понятно для Тавны, то сам виновник встречи остался для неё удручающе неразгаданным. Она ловила себя на поисках однозначного, хотя всегда её вокальные исполнения наполнены образами и мечтами, кои не в состоянии быть истолкованными с предельной однозначностью. Всё более и более она удивлялась своей внутренней требовательности. Она хотела понимания этих людей и животных, но чувствовала, что разгадка их наружности и характеров даётся ей трудом дюжим и непосильным.        – Выбранные мною средства наблюдения удовлетворяют настоящим условиям эксплуатации: архитектура миниатюрна, композиционный материал выполнения и продольной рамы, в которой размещается наблюдательный комплекс, бесконтактная система мониторинга и многофункциональная форма вещания, подразумевающая специфически организованное взаимодействие с конечным пользователем, для удобства и рациональной эксплуатации – технология сбалансированного ведения записи с более чем пятью предусмотренными регулировочными алгоритмами, при выполнении которых превалирует цикличное воспроизведение и так называемое «самовосполнение», предусматриваемое, в свою очередь, уже обозначенной цикличностью реализации; технология «Civil Surveillance» – комплексное решение, применение которого целесообразно и мною найдено достаточно адекватным, поскольку вместо низкоуровневого протоколирования данных и аналогичной данному формату шифровки аккумулируемой видео информации мы сможем использовать перспективную реализацию более оправданного, ввиду защищённости, протокола спецификации, коротко, «CS v. 1».        Тавне моментально перехотелось становиться участницей их разговора. Банально, но о чём ей с ними говорить? Если в предыдущих встречах вопрос касался только преодоления собственной застенчивости, то этот случай уникален и непроницаем, как и выражение морды Фралина, который, между тем, понял, когда нужно вовремя перестать отыгрывать слушателя «покорнейшего и безответного».        – Открытый программный код и доступность алгоритмизации – уверены? Хотя чего уж я, смею сомневаться в Вашем профессионализме?        – Если Вы настаиваете на закрытом типе…        – Нет, мистер Мартин, я уже понял, что сделанный выбор откладывать неразумно из-за одного только параметра. Мне только подумалось, не входим ли мы здесь в противоречие: открытый программный код, назначенный устройству, и протокол со спецификацией, которой усмотрен механизм многоступенчатой формы пользовательской авторизации – кажется, я удивлён, ибо Ваш интерес направился не в пользу элементарной экономии времени.        Тавне было легче думать, что она и Фралин с одинаковой полнотой непонимания слушают «заклинательные» слова Мартина. Действительно, разве Фернандес – это тяжёлый слог, заправленный увесистыми словами? В лучшем случае такое количество слов Тавна усвоила только сидя в обнимку со словарём, да и то охватывающим узкую специфику программной области. Пытаясь не придавать этому значение, она поняла одно только своё глухое непонимание; Фралин не разделял её состояние и был, во всяком случае, сведущ (о степени его осведомлённости ей никак не было дано судить со своей, естественно, максимально неосведомлённой стороны).        – Интерес во многом оказывается субъективным, субъективность препятствует конкретно решаемому вопросу по делу…        Поэтому – удивился Мартин перехваченному аргументационному продолжению Фралином, которое, по идее, он всегда озвучивает, – рациональное решение – отказ от собственных предпочтений в пользу актуально решаемого вопроса. Значит, мы обойдём зону беспроводного покрытия, огибая участки и сегменты потенциально возможных взломов: динамичный тип кода, определённый его открытостью, позволяет нам беспрепятственно работать в нём, а протокол – железный занавес, покрывающий уязвимые рубежи… Но ведь никакой защитный механизм не даёт того, о чём Вы так усердно порою толкуете, мистер Мартин…        Тот выпучил глаза от обуявшего его удивления. «Оппонент» мало-помалу сдаёт свою позицию?        – Гарантии – закончил Фралин, изящным и лёгким жестом выпроводив сказанное.        – В идеале гарантий ничто не может дать.        – М! Внутри Вас проснулся идеалист? – Перенял Фралин удивление Мартина.        – Исключительно реалист – загружено буркнул крупный человек, известным движением поправив посадку очков. – Это я сказал для того только, чтобы…        – Дать мне понять – это ли главная часть того, что Вы хотели сказать?        Столкнулись молчаливые взгляды. Фралин с удобством откинулся, локти сложив на спинку мягкого дымчатого дивана и сплетая меж собой пальцы, образуя этакий «замок», его от диалогического «оппонента» защищающий.        – Обмен знаний – лукаво улыбнулся Мартин.        – И обучение, притом взаимное.        – Но учить горазды Вы: Ваш опыт более признанный и широкий, чем мой – внезапно посуровел Мартин.        – Ваш опыт не менее моего широк.        – Но только в конкретной области и в конкретном деле – спешно отрезал Мартин.        Диалогическое их развитие напоминало полёт самолёта, попавшего в зону турбулентности. Она могла бы представлять, как пассажирская «стальная птица» стремительно теряет высоту, ибо два пилота пытаются оспорить друг друга; только причуда таких пилотов была необычной: они не делили с конкурентной жадностью право пилотирования, они не могли это право назначить, то есть один отказывался в пользу другого. Кажется, голова Тавны дымится? Прямо сейчас? Чего уж удивляться: не такое ещё случится, пока пытаешься сделать всё то же, – и что до сих пор она пыталась сделать – понять.        – Кто из нас спешит загнать нас же в тупик – я или Вы?        – Выбор тоже не даст Вам гарантий.        – Тогда стоит ли из-за них трястись и над ними так корпеть? Вряд ли, ибо…        – Это трата времени.        – И собственных сил.        – Но внезапно то, что всё это является оправданно необходимым: безотходности как таковой не существует.        – Не похоже на слова идеалиста.        – В точности так.        – Поднял бы бокал по этому поводу, мистер Мартин: консенсус, стало быть, реабилитирован.        Мартин не реагировал на те улыбки, которые периодически скользили по морде чистокровного, достойного афгана.        – Никогда не спешу с выводами. Если желаете поддерживать контакт со мной, я не стану возражать, но сейчас действует только одна конкретная форма отношений – партнёрская, и, – опять же, если желаете, – сугубо деловая.        Тавна бы не подумала, что внезапно головоломщики покинут свою «сцену» и оставят её одну, на съедение собственным думам и одним только догадкам, которым вряд ли будет суждено в ближайшее время рассекретиться.        – По существу, – говорил Мартин, вставая, – это была явка только с целью осмотра помещения. – Говорить стал заметно тише. – Остальное утекло напрасно – видно, так уж заведено у формалистов. Более информативная обстановка выглядит иначе. На этом всё. Прошу Вас, не забывайтесь, мистер Фралин. – И оставил пару купюр в сопровождении нескольких прозвеневших блестящих центов.        – Как формалист, охотно принимаю и оцениваю Ваш вербально-материальный вклад, мистер Мартин – громко и достойно проговорил Фралин вслед уходящему.        Глубокий вечер обстоял так же темно, как и при англичанах Уинтерсах, только угрюмившиеся тучи сегодня плотные и крупные; их не спеша носил лихой ветер, который хотел порезвиться на дорогах и улицах городка вместо того, чтобы пролетать над ним и «конвоировать» скучно выглядящие тучи. Не углубляясь в детальности и постепенное развитие, такие условия повторили возможность устроить цельное сценарное представление наподобие мюзикла.        В отличие от «Чёрного кота», решили взять зрительское внимание активными действиями на сцене. При этом не хотелось умалять сценарное выполнение предыдущего выступления, так что лучше просто сказать так: инструментальное исполнение выступления сопровождал не вокал, а игра актёров. Уже второй раз наведался тот же конферансье, выделивший, что «Моулин» не скуп на зрительские симпатии и овации, за что и выражал множественные благодарности: свои личные, от предыдущей группы исполнителей, а от следующих – прилагаются по разумению. Также, снова говоря об отличительности от «Чёрного кота», конферансье озвучил название: «Переполох в Брюсселе».        Зритель – это множество, но среди множества упрятаны почти даже микроскопические нюансы, углядеть которые возьмётся далеко не каждый. Такими малыми и неприглядными остались только Тавна и Фралин. Она то и дело смотрела, как смотрит этот независимый афган, как увлечённо наблюдал, не отвлекаясь ни на что, взглядом застывшим и неподвижным.        По оформлению выступление походило на антрепризу, но присутствие декоративных составляющих уже выглядело свежо и ново. Декорациями и элементами окружения создали подобие небольшого парка, вернее, его некоторой, относительно небольшой части. Молодая пара неторопливо гуляла, перемежая местами шаги прогулочные с танцевальными, ибо постановка была музыкальной.        Тавна ещё более будет удивлена своей забывчивости, равно как и тому, что окружающее пространство схватывает на лету возможность использовать ту лёгкую, приятно дурманящую эйфорию, чтобы максимально впечатлить её таким пируэтным сюжетом, которого ни в жизнь она не выдумает. Так и было спустя некоторое время, пока они неторопливо созерцали музыкальную постановку – они, как оказалось к величайшему удивлению Тавны. Уж таким тихим был Фралин, что она даже перестала иметь его в виду. Похоже, он сам это понял, только невообразимо – как?        Затухает свет, и на сцене уличная обстановка. Гуляющие покинули парк, до сих пор неторопливо гуляя. Музыкальный мотив изменится, зазвучит громко и насыщенно, возвещая о внезапном событии: шесть животных актёров в костюмах зебр норовили снести их наповал ошарашенным бегом.        – Хм, интересно, случайна ли эта постановка в сегодняшний день?        Наверное, Тавна не углядела, что кто-то присоединился к его компании, тем более если не возвращаться к упоминанию того, когда она успела забыть о его присутствии. К слову, ряд мест для так называемых «особых и капризных» был минимально да освещён, точнее даже малость подсвечен, как обычно бывает в современных кинотеатрах, где минимально освещаются номера рядов и, иногда, сами ряды для навигации в тёмном помещении. Именно при такой обстановке оказывается, что стенная отгородка делается относительно прозрачной. Видно, он углядел её стройный силуэт. Он испугает своим появлением из темноты. Облокотится на отгородку; на неё пока не глядел. Афган зрительно был поглощён действиями, происходящими на сцене.        – Что-то в этом определённо есть: такой же переполох, хаос и банальный бардак часто приходится наблюдать в этом городке. Впрочем, это состояние нормально и, наверное, приемлемо для всего этого мира.        А вот и самая для неё ответственная, испытующая часть – прямая встреча с его взглядом; занимающийся зрительный контакт.        – Людей это, кажется, раздражает, а для нас это… нормально и привычно, правда? Вот мы и бежим из их зоопарков. Так более того, мы теперь в их обществе, мы – неотъемлемая часть этого общества. Ох, как им непривычно, согласитесь?        По крайней мере одно она смогла понять: этот особенный тип личностей не меньше таких, как Мартин, желает слушателя «покорнейшего и безответного», только такой человек, как Мартин, по-своему желает такого слушателя, и совершенно иначе желает такого слушателя Фралин: у него лежит какое-то эстетическое наслаждение, которое он молча, про себя смакует, оставляя остальных, его такого странного наблюдающие, с одними собственными догадками и соображениями.        – А если бы наше общество было бы обособленным, как у людей? Что бы у нас было? Какой-нибудь парк, где люди бы содержались, подобно нам, в огороженной зоне? Может, появлялись бы целые заповедники? Смешно и глупо искать сходство в таких тривиальностях, как считаете?        Спокойно и непринуждённо сел он напротив неё, с лёгкой, самодостаточной улыбкой ловивший её робкий взгляд, пытаясь услышать её усиленно забившееся сердце.        – Однако, Вы уж не обращайте внимание на эти остаточные философские размышления: такие тонкости немногим способны заинтересовать таких обольстительных барышень, как Вы, я бы даже сказал Вас в особенности. На самом деле хочется сказать Вам многим больше, чем одни только эти избитые слова, но что уж поделать – сдержанность, умолчание, которые в официальной обёртке звучат как «конфиденциальность». Это я уж к слову о том, что Вы были нашей немой, чрезвычайно увлечённой слушательницей.        Сконфузилась, сделала виноватое выражение лица.        – О, что Вы! Ни в коей мере! Не в укор Вам, мадемуазель! Наоборот, хочу сказать, что такая немая встреча как нельзя кстати случилась. Я слышал, у Вас тут некоторых людей почти по пальцам считают и как-то даже, наверное, называют (нравится мне лезть куда ни попадя вопреки всяким нормам, моралям и устоям). Верьте мне, Мартин действительно не из тех, с которыми удастся знакомство. Кажется, Вам уже об этом говорили, во всяком случае сегодня.        Едва ей удалось достигнуть хоть даже самого отдалённого, что называется пониманием: Фралин спешил завести её в сумасбродный петляющий лабиринт. Каждое новое его слово – нить во всей той паутине, которую он плёл.        – Может, какие-то слова Вы запомните – в этом лишь Ваш исключительный интерес. Видите, как пластично сплетаются наиболее важные слова, запечатлённые в этот вечер?        Ещё с полминуты он ушёл в забвение собственных раздумий, благодаря чему этому непредсказуемому афгану удавалось как бы избавлять собеседника от своего присутствия, притом такого, которое преобладает над телесным, или физическим. Продолжил говорить Фралин оживлённо и заинтересованно; это дало Тавне повод для понимания: с ней, для него – незнакомкой, ему гораздо интереснее общаться. Неужели именно в этот скользкий миг пропадал скучающий, сонный формалист?        – А ещё в числе моих маленьких увлечений есть кое-какая причуда, заключающаяся в стремлении ребусом каким, знаком или символом – словом, любым средством оставить о себе такое же маленькое, как и это скромное увлечение, воспоминание. Вещь, или материя, как способ соединения в пространстве… Какой несносный я: всё философия и разглагольствования – сердечно прошу меня извинить, почтеннейшая.        Он взял салфетку из держателя и нож для разделывания пищи, лежавший в сетчатой белой корзинке наряду с другими столовыми инструментами, и начал резать белый клочок, оставив от него небольшой треугольник.        – Я думаю, это трудно назвать загадкой, но я попытаюсь дать такое название этой импровизации. Одно я всё-таки готов дать Вам в качестве подсказки: выбрав нужное место на остатке этой салфетки и нарисовав что-то – довольно простое, незамысловатое, очень даже узнаваемое в нашей повседневности – Вы отгадаете зашифрованное отправление, а вот расшифровка заложенного смысла – сами понимаете, это уже совершенно другая деятельность: не художественная, больше умственная. – И, по веянию умиротворяющего забвения какого, произнёс на выдохе: – Не мир – один сплошной переполох.        А потом непринуждённо, как будто это совершенно естественно и для него, и для данного случая, покинет её компанию. Страннейшая постановка: уж не та, что длилась до сих пор, на сцене, а та, что случилась на незримой сцене. Фралин оказался неожиданнейшим актёром. Словом, все самые лихие и максимально впечатлительные речевые обороты спешили на помощь Тавне, дабы она смогла выразить ощущённое словами, – но слова стали средством почти самым последним: в этот уходящий вечер Фралин исчерпывающе воспользовался ими, так и оставив её наедине с собою. Сказано было уж слишком много. Но был другой повод для беспокойства: сегодня Фралин знал чересчур много подробностей её дня; «может, Вам говорили» – фраза, умышленно вводящая в заблуждение. О, как же всё это омрачает её светлую голову.