Научи меня жить

       Как многое вдруг может бесследно исчезнуть со сцены и скрыться за занавесом, которого, впрочем, нет? Таких, с виду незамысловато выглядящих, парадоксов Тавна долго не могла выдерживать на себе. Кто-то придёт исключительно ради неё, пообещав это словам, равным нежности ванили или таящему льду Северного океана; кто-то, уже совсем другой, до самого последнего случая смолчит, а ещё один – тоже другой, – и вовсе предпочтёт избежать её компании; и только совсем другие почти сами тянутся к ней: таких остаётся только поманить или просто дать им знать, что их доброе к ней намерение разделяется взаимно. Всё это она уже узнала и смогла воспринять. Так что же не так с тем, который идёт из ряда вон? Он не из тех и не из других, он не выражал лично своего желания заводить разговор и уж точно не ради неё приходил, – а заговорил, да ещё и сам подошёл, но что совсем останется «на добивание» – подойдёт к ней как ни в чём не бывало, при всём естестве и обыкновенности движений, и подарит обрезанную салфетку. Кто-то бы нашёл это забавным или даже до того глупым, что даже смешным (из-за нелепости и неестественной кинематографичности). Тавна согласилась бы с этим отграниченным множеством, хотя ей подобные деления чужды и совсем мало знакомы, и смешливая, детская улыбочка не озаряла её сиятельное личико, ибо нисколько не вызывало смех кажущееся глупым и несуразным. Первая шутка, которую она уверенно не понимает, сколько бы ни пыталась она над нею размыслить толково.        Прошёл ли ещё один год? Едва ли. Может, больше одного года? Наивность красила Тавну в каждом действии её, в каждом неловком движении и неловком взгляде, а потому и мысли такие же неловкие, ибо возникают они самым неожиданным образом. Непарная жизнь блондинистой обаятельности Тавны сделалась одной большой неожиданностью. Ей оставалось разве что предсказывать, что же собой будет представлять грядущий сюрприз. Она бы лучше сказала захватывающее дух «Стоп», нашла свою остановку, замедляя шаг, но люди... и животные, и события – вся эта гурьба несётся неостановимыми и неутомимыми скакунами навстречу неизвестности, коя их нисколько не страшит, хоть в метель, хоть в бурю, только бы того, кого везут несущиеся, не позабыли по пути где-нибудь. Возможно ли такое? Она понимает, что возможно: вспоминает, что нечто такое она выбрала когда-то, сменив кучера, кой вёл ретивых скакунов. Предпочла скорость и азарт взамен пешему, спокойному, прогулочному шагу – такому знакомому шагу, звучащему в унисон сердцам, шагающим вместе. Любовь держит за собой обыкновение возвращаться нежданно, и когда это былое воспоминание нахлынет разрушительной волной, сметающей всё, что на пути, оченно трудно становится удержать, а уж тем более – куда-то деть, упрятать, дабы сохранить, а потому остаётся лишь носить глубоко внутри, у самого своего одинокого сердца.        Краш оставался её сорванцом-купидоном, который до сих пор выстреливает меткие стрелы любви, точно Робин Гуд – точно, как Робин Гуд. Образы, персонажи… А разве ли нет никаких соприкосновений меж ними? Тогда нужен ещё один очень значимый для неё персонаж: тот Эркюль Пуаро, кто разгадает это запутанное романтизмом дело, но найдёт ли альтруистичный детектив интерес для своего профессионализма? Если бы она знала это бельгийское имя и про себя произнесла его, как будто бы призывая… Какой бы герой или персонаж развеял её забвение и вытащил из ямы забытья?        Но способы с собою забыться у Тавны были разнообразны, как косметический набор, позволяющий преобразить себя множественными средствами. Если выразить мысль проще, она могла забыться по-разному, и ведущая часть за настроениями и мыслями, которые тяготят её: либо одинокое, отрешённое погружение, либо задорное приобщение и влитие в самые людные места и шумные компании. Это только наиболее конкретно обозначенные примеры, нет многих нюансов, как, допустим, перетекания настроений, точно в песочных часах, и их иногда неизбежное смешение. Наверное, слова только усложняют; в «Моулине» некоторые такие «людские частности» ясно дали ей понять, какие именно слова утяжеляют: непонятные, скрытно произносимые, то есть как бы направляются собеседнику, но в действительности действуют в интересах одного говорящего, напропалую огибая собеседника, как злободневное препятствие – глухая кирпичная стена. Чрезвычайно скверно Тавне почувствовалось такое сравнение, но жутко было бы правдоподобным в исключительных случаях Фернандеса и Мартина. Одной из особенностей её дальнейших дней будет становиться возвращение к этим именам и людям, которые их носят: теннис на широкой площадке, на двоих, и неужели она – снаряд, мяч, который они отбивают, меж собой разыгрывая? Как они играют в эту игру? С каменными, индифферентными лицами. Посредственный процесс, не зажигающий живой энтузиазм.        Но наступивший день дарил ей и всей «семье» отдохновение и те самые возможности, которые не раз упоминались и которые охотно приняли все без исключения, и уже активно готовились к долгожданному круизу. Это были особенно насыщенные приготовления, ведь в голове каждого поселялась мысль, рисующая в воображении роскошный, благообразный автомобиль с его вытянутостью и, кажется, неуловимыми, безостановочно продолжающимися широтами, перетекающими из одной в другую – чудеса многогранности! Стоило бы провести конкурс, назвать его просто и даже примитивно, как детскую забаву: «Лимузин моей мечты», и изобразить его. Была бы Тавна участницей? Честный вопрос... о неопределённых мечтаниях.        Пока бы оставалась она среди глубоких своих раздумий, наступавший вечер следующего дня будоражил собирающихся: носится Эмили, везде и всюду выкрикивая насущное «Что надеть?», а также как, куда и зачем – словом, удивительно требовательная лисица на самом деле прямо до жути хотела услышать мнение близких ей… животных, а лучше разом от всего сплочённого коллектива; три певицы спокойно общались меж собой, если позволял случай, ибо движение их было непрерываемым, но обстановка тем более позволяла говорить громче обычного, зная, что сегодня день у них особенный, прежде всего ввиду одной причины.        – Я вот думаю, разве это было приемлемо сделать в один день – ещё и субботний, – исключение? – Среди лёгкого хохота и затейливого девичьего смеха звучал вопрос Сивиллы.        – Закончить ну совсем чуточку раньше обычного – разве это преступление?        – Если это станет преступлением, я немедленно возьмусь за расследование: буду по кое-чьим рекомендациям развивать свои детективные таланты. – Конечно же, сказанное Джулифой украдкой обратилась к Тавне, а после пума недолго уже задерживалась на одном месте (кажется, её собственный голос порой не мог угнаться за ней).        И лишь Она тихонько, неторопливо собиралась. Никакая нужда не вела её далее из своей комнатки, все одежды и косметические средства здесь, а ещё здесь что-то, что принесло ветром – отлучённую печаль и тоску. Завсегдатаи, мешающие ей жить беспечно и без посторонних мыслей. Но удивительно, что она не спешила избавляться от них и объявлять неподъёмным бременем: она не торопилась, не неслась вперёд себя, пытаясь преодолеть физические пределы и закономерности, установленные в объективном мире. Она в глубине себя боится таких больших по своей величине слов: они присущи рассудительным и эрудированным, интеллектуально развитым, так называемым «комплексным» личностям, то есть которых много, так же много, как и их слов, – и оба текут неостановимо, смывая хрупкую Тавну. Но скромная, добрая улыбка не исчезла в этот день с её милейшего личика: когда она слышала шутливые оттенки и задор в голосе говорящих, ей страстно хотелось вместе с ними жить их жизнями – беззаботными, допускающими забвение, но она удерживала себя, ибо… боялась лёгкости такого забвения. Остерегалась Тавна любой неосторожности, допущенной со своей стороны. Её хотели отвлечь от важных загадок, начиная «каменноликим» Фернандесом и устремляясь в бесконечность за неуловимым, гордым, независимым Фралином. «Ф» – всё одна буква, а в их окружении другие: Эрни, Лил да Мартин, так, вдогонку, хотя последний спешит по-своему и явно не вслед за толпами.        Может, что-то нарушилось среди привычных ритмов для неё? Закончить раньше… А вдруг за этот небольшой промежуток времени мог явиться ещё один постоялец? Ждала ли она такого? В свете вчерашних сюрпризов она станет сомневаться в своих желаниях и намерениях, касающихся встреч с людьми… Хотя Фралин продемонстрировал дуэт с человеком: в их понятии это обозначено словом «сотрудничество».        Тавна ожидала, что пройдёт больше времени, которое отводилось для подготовки, но уже через некоторые минуты в коридор вновь залетит малютка Эмили, приплясывая, и объявит о времени выхода. Пора! Отбывает их «лимузинный лайнер». Пятнадцать минут – такое «расстояние» отделяло большую минутную стрелку до наступления восьми часов вечера. Ожидания Тавны остались по ту сторону зеркала, застыв в его безмолвном отражении. Глядеть на неподвижную картинку, названную «Ожидание», предполагать что-то в этом отражении – ничего из того не имело в себе смысла. Она лишь успела урвать мгновение, чтобы посмотреть на третью, сбоку на зеркале наклеенную, заметку: «Мартин и Фралин», а снизу под именами – «Восьмое апреля». Время и числа активно приходили в её повседневную жизнь.        – Непривычно видеть всех такими нарядными. – С этими словами встретила Тавна любимейшую подругу Гральди, которая пред тем постучалась в дверь, отворённую после этого Тавной.        – Твои слова и твой голос в своём сочетании всегда дарят улыбку, даже в самый хмурый и непогожий день. Конечно, ты не понаслышке знаешь этот труд – преображаться, украшать себя. Вообще, это неотъемлемая часть нашей работы, но то, что не связано с повседневными обязательствами, думаю, всегда необычно, и это замечательно.        – И это замечательно, – улыбчиво повторила Тавна слова Гральди, – c'est vrai!        Уже не хотелось, чтобы куда-то бессмысленно оттягивалось наступившее время: погрузиться в пучину раздумий Тавна всегда успеет, даже если сама того не желает.        Вместе с Гральди она спустилась вслед за остальными. Эмили слыхать уже не иначе как за дверьми «Моулина», Сивилла же дожидалась их у лестничного спуска. Одежды из натуральной кожи, плетёные разноцветные кольца, неплотно обхватывающие её чудные широкие крылья, туфли-лодочки морской синевы, причёска в восточном стиле, собранная, аккуратно уложенная и заплетённая палочками, напоминающими спицы – она была той, кто прежде всех встречает ночь со своими холодными тонами. Тавна не могла удержаться от комплиментов, которые не хотела произносить, ибо казались ей они избитыми, донельзя банальными, никак не соотносимыми с такой неотразимостью благолепной, длинноногой и стройной сорокой перламутрового сияющего налива.        – Будем сегодня блистать как никогда раньше – любезно сказала Сивилла, провожая их своим блестящим взглядом.        – Приятно знать, что такой подарок заслуженный – отвечала взаимной любезностью Гральди. – Да и ты, Сивилла, гляжу, раскрепостилась – сошла на неформальный лад газель.        – Иногда совсем забываешься за непохожестью дней. Если что, прошу меня извинить, однако в этом мы примерно похожи с Тавной, м?        Последние слова, естественно, перенеслись к ней вместе с любопытным взглядом Сивиллы.        – Наверное, сегодня всё дело в непривычности обстановки – ответила Тавна. – Мы не так часто общаемся с тобой, милая Сивилла. Хочется это исправить.        – И поскорей бы! – Энергически прибавила Гральди, одобрительно кивая.        – Прямо сейчас! Ha llegado el tiempo de la Fiesta!¹        Немедля выяснилось, что в их кругу звучит не один только французский язык. Был ли у Тавны выбор в пользу отказаться от собственного интереса и не спросить у Сивиллы очевидное? Риторичность.        – Это не французский? Звучит совсем иначе.        – Если бы все разговаривали на родных языках, ты бы давно сошла с ума, Тавна – хихикнула Сивилла. – Получается, мы все нечасто общаемся.        – Лучше прозвучит вот так: в наших разговорах мы почти не затрагиваем темы личной жизни.        – Не сказать лучше! – Лихо и задорно подхватила Сивилла. – Иногда полезно прислушаться к тому, кто и как говорит, потому что «как» может иметь в себе нечто ценное: например, когда проскальзывают слышимые или едва слышимые акценты в речи.        – Тут нужен опыт или какая-нибудь другая сноровка – прибавила Гральди.        – Но некоторые люди дают понять, что слова бывают лишними, когда их много… – Задумалась Тавна. – А ещё эти слова заставляют ждать остальных.        – Да, мы заставляем ждать остальных – с шутливым удивлением прозвенела Гральди.        – Buen señor – бог мой! Вот так непорядок! Ну-ка, поспешим, дамочки!        Все три певицы побежали к выходу. Сколько всего тотчас бросилось в глаза: у дороги тянулся красавец лимузин, ослеплявший не то металлическим блеском своей сплошной черноты, не то его широты, символизировавшие достаток и богатство, свойственные владельцам, не привыкшим в чём-либо находить отказ своим даже самым мелко-мелким прихотям. Наглухо тонированные стёкла салона и прозрачные – в салоне водителя, который, к слову, был не за рулём, а стоял рядом с Жаненом (очевидно, обменивались приятнейшими любезностями): голова пуделя покрыта изящным цилиндром и опирался он обеими руками на трость, заняв стойку благородную, осанка ровная – неотразимый господин животной наружности! Он умеренно отсмеивался.        – …по правде говоря, сэр милейший, мне приходится странно себя чувствовать, представляя Ваши слова на себе: я – Чарли Чаплин. Экая комедия, позвольте заметить! Увольте, я не могу выдержать этот неповторимый образ! Никак и никогда, извольте, что бы Вы ни думали!        Они стояли близ лимузина. Жанен увлёк себя беседой с тем самым человеком, которого заранее представляли Уинтерсы. Тавна, его увидав, поймала себя на том, что забыла то имя, которое они говорили в тот день. Она сконфузилась, особенно когда этот человек обратил на них внимание.        – Милостивые дамы, любезнейше прошу любить и жаловать этого славнейшего господина – мистера Джерри Дже́фферсона!        Во всяком случае Жанен позволил Тавне предупредить возможное возникновение конфуза, связанного с её внезапно обнаруженным незнанием. Она так усердно занимала себя роящимися мыслями, отчего забывала порой те нюансы и тонкости, которые откликнутся позднее, днями позже. Джерри в одежде отдал предпочтение, перекликающееся с образцовой любезностью Жанена: чёрный фрачный костюм, нарядная белая рубашка и лакированные туфли. Нераздельной частью такого облачения было другое «одеяние»: прямая и ровная стойка, руки по швам, умеренная, но нужная такому человеку выдержанность и дисциплинированность, которые нашлись в сочетании его позы и осанистости. Внешность беспроигрышно вторила и дополняла этот образ: пышные пунцовые губы, складывающиеся в плавную и равномерную полоску, отсутствующая на лице растительность, тонкие арочные полуснежные брови, впалые щёки, вытянутая, слегка бугристая, как бы просевшая чуточку вниз шея и тёмные волосы со снежной проседью на затылке, особенно впечатлявшие ввиду того, как они контрастируют с немым отблеском тёмного цвета. Джерри человек достаточно широкий и крупный, был и оставался таким даже будучи среднерослым, а потому казался если уж и не таким высоким, то его широты спешили на помощь, чтобы укрупнить этого действительно почтенного мужчину.        – Доброго вам вечера, миледи. Моё почтение быть сегодня для вашего коллектива личным водителем. – И с достоинством поклонился.        Так быстро манеры и этичное обхождение Джерри увели Тавну от всех бед. Наконец-то такие встречи происходят вне холла «Моулина», уже совсем за его пределами, за дверьми. Тавна почти что учится удивляться небу над головой, сияющему солнцу или лунному серебру, являемому в ночи – определённо, таких сравнений она тут же удостоит этого почтенного мужчину. Ей понравилась до глубины души его говорящая внешность, благодаря которой ему оставалось, пожалуй, самое лёгкое – лаконически говорить, слогом лёгким, но блистательно-красивым, – блестеть, точно драгоценность адамантовая.        – Позвольте спросить, все ли в сборе? – Вежливо и улыбчиво обратился мужчина к присутствующим.        – О, разумеется! Да! Да, конечно! – Заторопился Жанен, даже распустив свой специфический французский акцент, звучавший особливо явственно.        – Спасибо, что спросили, уважаемый Джерри – возник вдруг голос позади них, – Вы знаете, где и кого подождать, – это очень даже дорогого стоит.        Жанен впервые замечен Тавной со сконфуженной, смешной и нелепой улыбкой. Она поняла, что молодой, сегодня ставший непоседливым пудель уже готов был умчаться, совсем позабыв про Джулифу. Она держалась так же: победоносная, танцевальная походка покидала просторы холла, аккомпанируя своим шагом перезвону связки ключей. Жанен ещё более кислую смастерил улыбку – видно, об этом моменте он тоже забыл. Джулифа скрыла смешливую улыбку, но было слышно, как иронично она посмеивалась.        – Я, конечно, понимаю, все уже готовы переехать в этот шикарный лимузин и даже взаимно готовы в нём тесниться, ведь это просто неописуемое постоянное место жительства… Но, дорогие мои, может, лучше и о прежнем доме забывать не будем?        Комедиантка Джулифа сдобрила обстановку с таким юмористическим заявлением. Девушки посмеялись, Жанен неловко отсмеялся, притом как можно тише, чтобы его на общем фоне не было слышно, а Джерри чуть шире обычного заулыбался, поглядывая то на дам, то на Жанена. Джулифа захлопнула массивные деревянные двери, отобрала нужный ключ из «колоды» звенящей, вставила в замочную скважину и трижды провернула. Кто удивился? Наверное, Тавна. Отчего же? Удивилась, сколько в этой юркой пуме сил и крепости, ведь по ней и не сказать, чтобы такие слова могли иметь к ней отношение.        – Лови, авантюрист! – Выкрикнула и бросила ключи Жанену.        Тот охнул, выпучил глаза, но отчаянно демонстрировал замолченные с его стороны реплики наподобие «Всё в порядке», «Всё схвачено», «Всё как надо», не спешив отличиться мажорной бравадой, хотя юность и прекрасная наружность пуделя всегда и везде позволяли ему всё-таки попробовать этим отличиться. Ему хватало и одного соблазна, которому он без памяти поддался.        – Никого прошу не винить Жанена: – заступалась Джулифа, – он ещё больше моего носится по холлу, так что чего удивляться, когда челове… эм, ну, в общем, когда хочется отдохнуть. Вот теперь точно ничего не забыли. Можем отправляться, мистер Джерри? – Любезно осведомилась пума.        Мужчина с тем же почтением откланялся, достопочтенно кивнув.        Джулифа позволила себе лёгкость и дерзость, как Инь и Янь, сплочённые в коротком чёрном платье, покрытым блёстками. Ей хотелось быть ярче прожекторов, что освещают сцену, начиная с позднего вечера, быть ярче, когда на неё будет падать свет тысячи огней мегаполиса. Во всём чёрном она выходила на охоту, то есть выезжала – непременно, это важно заметить в её случае.        Тавна заходила последней, но уже изнутри слышала оценочный голос Джулифы:        – Удивлена, что тебе удалось разместиться с комфортом, подруга моя пернатая. Выходит, не такая уж ты и высокая.        Дружный, беззаботный смех разливался вдоль широт салона. Джулифа подмечала, что Эмили «здесь оказалась первой среди остальных». Когда запускали дам, Жанен, конечно же, поспешил отворить дверь, опережая Джерри, которому любезно выделил возможность сразу расположиться за своим водительским местом.        Постеленный шерстяной коврик, встроенная в тонкослойные стены стереосистема, целые бра светильники и цветные трубчатые световые приборы, кожаные диваны, идущие строем вдоль стенок и окружающие тянущийся вдоль них коврик, три столика ромбовидной формы, обшивка салона с выдержанным стилем абстракционизма, система кондиционирования, выдвижные полки у столиков, где можно воспользоваться столовыми инструментами, а ещё добротная половина специфических аксессуаров, включая картинки, обрамлённые декоративными рамками, и даже тонкослойная прозрачная стенка в задней части салона, переливавшаяся всеразличными цветами, создавая впечатление аквариумной живности. Чтобы разыграть аппетиты и поселить вместе с тем состояние умиротворённое, салон был полон и душист витающим элегантным парфюмом.        Первый вывод сам собой вырвался из уст обомлевшей Джулифы:        – Всё это в одном лимузине! – Взвизгнула она.        Сивилла улыбчиво поёжилась от услышанного, прибавляя поверх:        – Да, это целое помещение. По-моему, даже широты холла не так заполнены, как всё здесь… изнутри. Смогли бы выдумать нечто подобное?        Джулифа, Гральди и Эмили протянули задорное «Нет». Тавна созерцала невиданные чудеса света-цвета молча.        – Сколько мы потратили время на удивление и раскрытые от этого удивления рты? – Странным задалась вопросом Джулифа.        – Не более нескольких минут, мадемуазель – достойно отвечал Джерри, – хотя как знать, время на большее способно, если не иметь обыкновения следить за ним.        Окно в виде растянутого эллипса, по контуру обвитое гирляндой, открывало вид на передний салон, а с ним и на дорогу, коя виделась в довольно выпуклом лобовом стекле, да и неполная тонировка позволяла видеть, так как салон был тонирован в глухом, непроглядном чёрном цвете (разумеется, изнутри окружение видно, а разглядеть внутреннее снаружи изнутри, с улицы не удастся).        Заветный широко пролонгированный лайнер отбывает, заводясь и проливая на малость затхлый, иссохший асфальт блеск ксеноновых фар.        – Как ярко! Даже без дальнего освещения – восторгался Жанен, поощрительно кивая.        Джерри улыбался и молча кивал, чувствуя, что пока это всё, что от него может требоваться. Однако, кое-что он донёс до всех участников долгожданной поездки:        – Мистер и миссис Уинтерс охотно желали, чтобы я передал вам самые лучшие от них пожелания и прежде – незабываемые впечатления и бескрайнее море позитивных настроений.        – Тогда им, пожалуйста, передайте в ответ так: чтобы были впечатления и эмоции, можно было нас просто посадить, дать посмотреть и высадить без всякой поездки – отшутилась Джулифа.        Все засмеялись, принимая юмористический настрой Джулифы, который она взяла на себя с лихим энтузиазмом и, даже сверх того, без лишних вопросов.        – В следующий раз пусть с ней так и будет, мистер Джерри – затейливо и хохотливо пропела Сивилла. – В нужное время мы умеем говорить за себя.        – Любой ваш каприз, почтенные барышни – смешливо и довольно ответил Джерри. – От себя скажу, что мистер и миссис Уинтерс также выбрали весьма удобное время: в этом небольшом городке порой кипит невообразимое для его внешней миниатюрности движение, а про то место, куда мы направимся, на этот счёт и говорить нечего. Словом, наслаждайтесь. По пути в большой, даже очень большой город вас могут ожидать некоторые приятные сюрпризы, так что не удивляйтесь, если я где-нибудь остановлюсь: всё исключительно для вашего развлечения, уважаемые дамы.        – Да, господа сами себя обеспечат необходимым, вам не в ущерб – улучил мгновение Жанен, чтобы прибавить свои не менее необходимые, по его мнению, слова.        – Тем более, что их всего двое – заключил Джерри. – В путь, дамы и господа. С педалью газа буду осторожен, даю сердечно вам своё обещание и сдержу его во всё продолжение, до самой глубокой ночи.        Вот и начинается незаурядное провождение выходного дня. Все пассажиры понимали, что они стали посетителями. Тавна уже не стеснялась каких-либо лишних слов, «заразившись» разговорчивостью и даже неумеренной болтливостью Джулифы. Она теперь понимала, как важно иногда просто получить повод, чтобы появлялись возможности становиться другим: таким, которого в привычном кругу ещё не знают. Тавне хотелось начать с глупых, на её взгляд, вопросов.        – А каков наш режим работы? – Смущённо улыбнулась. – Просто…        – Просто ты так увлеклась завсегдатаями и песнопением, что уже забыла, где работа, а где – собственное развлечение – не в укор перехватила её несказанное объяснение Джулифа, истончённым взмахом левой лапки сняв с неё объяснительное бремя.        – Браво, Джулифа! Мы уже не раз говорим, что не всем даётся умение объяснять – присоединялась Гральди, достав бутылку шампанского с тёмно-синей узорчатой этикеткой из специальных держателей, закреплённых на стенках салона.        – Видно, нужно спасать положение! – Героически произнесла Джулифа.        – По будням – с полдевятого до девяти, а в субботу немного по-другому – не желала отмалчиваться лисица Эмили.        – Да, в субботу с десяти и до десяти, а если от посетителей отбоя нет, то таким нетерпеливым можем подарить целый час – добавляла Джулифа к словам Эмили. – Знаете, девицы дорогие, мне стало казаться – как раз с момента внезапной встречи с мистер и миссис Уинтерс, – что они нам могут покоя не давать и до двенадцати.        Все в салоне удивлённо на неё посмотрели. Жанен испытывал свою сдержанность – не поворачивался в сторону дам, – но голову всё равно держал вполоборота, вместо выдержки решив тренировать остроту своего слуха и того левого уха, которое он уже держал во всеоружии.        – Что за сумасшествие, да? Так безумие, хотите знать, стало иметь манеру становиться реальным. Почему я так думаю? Девочки, мы развиваемся, это очевидно: к нам начали приходить с выступлениями небольшие группы, и кто знает, потом труппы, а уже затем будем собирать полные залы, до отказа забитые.        Джулифа разожгла жаркое обсуждение, даже не шевеля угли: угольки сами запрыгали, только ощутив прилив живящего жара.        – Залы? – Непонимающе спросила Сивилла. – У нас всего один холл…        – Зато какой просторный, перна́шечка! – Гордо и громко контратаковала пума. – Так ведь?        – Ну-у-у… – Сивилла растерялась, потупив взгляд.        – Вот я и вела к тому, что наш один холл как несколько залов, и мы его не на полную используем. Я уверена, о нас уже говорят, даже в том большом-пребольшом городе.        – Ты хочешь обогнать масштабы театров? – Поинтересовалась Гральди, до сих отвлекавшаяся из-за разговора и не находившая секунды, чтобы налить шампанское после победно открытой пробки.        – А вы, что, разве не хотите этого?        – Нас нужно здорово финансировать – вступила в диалогический бой Гральди.        – Не нас даже, а владельца «Моулина» – мудрое сделала прибавление Сивилла. – Все дела в его руках держатся.        – Позвольте поинтересоваться именем вашего владельца – внезапно зазвучал густой, продолговатый голос Джерри. – Может, есть что-то, что вы можете про него рассказать?        В ответ мужчина встретил полуминутную тишину, но нисколько не смутился: был настолько терпелив и умел ждать, что целая вечность его не осложнит и будет восприниматься как обыкновенное и приемлемое время ожидания.        Из всех контраргументов и диалогических «напастей» поразить её в этом причудливом фехтовании смог внезапный участник, хотя он никак не мог восприниматься оппонентом. Джулифа усмехнулась, прыснув глухим смешком.        – Всё бы уже давно выболтали, если бы знали… хоть что-нибудь.        – Очевидно, ваш владелец не из этих мест – говорил Джерри, беспечно и спокойно ведя роскошный транспорт. – Мои хозяева особенно просили упоминать их в вашем разговоре, как только выдастся удобный случай. Так вот, они – явный пример таких владельцев. Туристическое агентство здесь, автомобильный бизнес там – всё это у миссис Лидии и мистера Кёрена, и при всём при этом они активно и беспрепятственно путешествуют. Если вы ничего не знаете о вашем владельце, может, оно даже и к лучшему. Предприниматели иногда отдают предпочтение анонимности, чтобы о них меньше думали и, соответственно, меньше обсуждали. Полагаю, всё логично, уважаемые дамы, для вас прозвучит: нет известий – нет разговоров, а потому и хлопот тоже нет. Формула предельно проста.        – А мистер и миссис Уинтрес, как у них идут дела на этот счёт? – спросила Эмили.        – Они абсолютно открыты и для всех доступны. Это означало для них прежде всего готовность принимать множество телефонных звонков, электронных отправлений и вообще иметь дела со всеми доступными средствами дистанционного общения, вплоть до Скайпа, если угодно вам знать, уважаемые дамы. Для человека… и животных – прибавил Джерри особенно улыбчиво, – не вижу никаких препятствий: просто захотеть и достигать намеченной цели. Если вы скажете себе, что это непросто, – так оно и будет; утверждаете, что проще не бывает, – опять же, так оно и будет. Я сторонник идеи материализации наших мыслей и ожиданий, ибо во всяком случае мой опыт наглядно и неоднократно показывал мне, как это случается в нашей жизни.        – Вы не видите ничего нереального в наших догадках? Целый холл посетителей, большая, оборудованная сцена? – Негодующим тоном вопрошала Сивилла.        – Сверх того, может оказаться что-нибудь ещё более щедрое и совершенно непредсказуемое. Я не сомневаюсь в дюжем потенциале, заложенном в вашем чудном заведении.        – Подруга, – как-то дипломатично заговорила Джулифа, – этому месту уже пять лет. Представила? Никто из нас даже полных трёх лет здесь не провёл. Во что же превратился кафешантан за свои гордые пять лет? Все мы видим сами, результаты ошеломляют. Потерпим ещё год – ба́умс! – и новый сюрприз, как снег нам на голову.        – Тогда наполняем бокалы, дамочки, за «снег на голову» стоит выпить – с энтузиазмом подхватила Гральди, по указу которой все зазвенели бокалами.        Все, но Тавна – не сразу. Она глядела на проскальзывающие мимо узкие улочки, видя затихающую обстановку снаружи. Этот городок с самого вечера, кажется, желает покоя и приостановки насущной суеты. Даже слово суета с трудом могло вклиниться в понимание жизни, обстоявшей в этом миниатюрном городке. Она удивлялась, как такой лихой лимузин мог вообще поместиться, во-первых, и, во-вторых, развернуться на поворотах. «Вы не видите ничего нереального?» – эхом прозвучал вопрос Сивиллы в её голове. Тавну вовремя вытащили из водоворота собственных мыслей: благо, на пляже действовали отважные, чрезвычайно быстро реагирующие спасатели, которые не струхнут перед лицом опасности и не ограничатся скудным броском спасательного круга утопающему. Тавна мило улыбнулась. Да, это первое попадание, первый угаданный образ, точнее, обстановка, которую она представляла.        Среди этой компании она была той, которая говорила таким образом, что после задавалось целое направление разговора. Первое направление быстрому подлежало обсуждению, и теперь у неё на примете было следующее, но из уст её вышло не раньше, как они синхронно чокнулись (разве что Эмили приходилось неловко ввиду её низенького роста, ибо рослые для неё певицы высоко подняли бокалы – это их позабавило и они, полные позитива, осушили бокалы).        – Перед отъездом сказали, что господа сами о себе позаботятся и что их двое… Где же третий?        Тавна находила для всех внезапные пропажи. Джулифа больше всех удивилась, чуть не уронив бокал, поскольку не смотрела, куда ставила, не нащупав плоскую поверхность столика.        – Что приключилось с Кромбальтом, Джулифа? – Естественный прозвучал от Сивиллы вопрос.        – Эм, похоже, он решил стать таким же анонимным, как и владелец, о котором мы только что говорили.        В ответ показались умеренные, понимающие улыбки, тем не менее ждущие серьёзного ответа.        – Не смотрите так на меня! Я тут не крайняя, если что: не видела его с тех пор, как он отпросился и его место занял Жанен.        По-французски отвечая, Жанен откликнулся, присоединяясь к её словам.        – Вообще, я замечала странности в его поведении после твоей встречи с первыми завсегдатаями – обратилась Джулифа к Тавне. – Наверное, этого достаточно знать.        – Какие же это странности? – Спросила Сивилла.        – Глядел вокруг украдкой, что-то по углам высматривал – голова его вращалась, как колесо обозрения, но только намного быстрее. Он как будто ощущал на себе какую-то слежку. Обычно, сами знаете, он спокоен, резкими движениями не отличался.        – Действуй же, детектив – набралась Тавна смелости обратить данные слова Джулифе.        Она знала, что только они понимают эти слова (может, Эмили могла догадываться). Пума гордо и затейливо улыбнулась.        – А запросто! – Лихо приняла вызов Джулифа с соответственно лихим жестом. – В следующий день разузнаю всё в подробностях и расскажу.        – Если только этого захочет Кромбальт – присоединялась Сивилла к насыщавшемуся, как на дрожжах, разговору.        – Зачем спрашивать его разрешение? – Удивлённо спросила Джулифа. – Разве что кто-то из вас потом ему всё расскажет… Тут, дамочки, знаете, вопрос доверия, да и только.        – Значит, не уверена – наивным, детским голоском произнесла Сивилла.        Джулифа нахмурилась и заняла инфантильную позу обиженной.        – А вдруг он отлынивает от работы и всё решил скинуть на Жанена? У него и свои обязательства есть, может даже побольше, чем у него.        – Ты как-то нетерпимо бросаешься на него – обиженно пролепетала Тавна. – Я успела познакомиться с малоразговорчивыми людьми и…        – Тавна, всем нам нелегко, какими бы мы ни были: усталыми, но готовыми делать дело до конца, или усталыми и не желающими ничего делать… Он бы в любом случае мог расслабиться вместе с нами. Не хочет – его дело, но тактично спихнуть всю ответственность на Жанена и где-нибудь в удобном и уютном для себя месте прохлаждаться в своё собственное удовольствие – это уже проблема этического характера. Я со всем солидарна и обо всех забочусь, как о себе, мои заботы не показные и безотчётные, не для галочки – знайте это все, господа и миледи! Все услышали?        И после короткой паузы прибавила к патриотическим речам своим:        – Малоразговорчивый – не значит совсем ничего не говорящий. Мы можем быть любыми, но уж хоть какими-то словами обмениваться с коллегами.        – Не будь предвзятой, Джулифа, – мягко возразила Сивилла, – и вдобавок такой требовательной. Я бы подумала над словами Тавны. Ничто не заставит его приобщиться с нами, тем более он единственный, кто не совмещает с нами жильё и, может, не разделяет наши интересы, так что ему достаточно закончить работу и отправиться к себе домой – обратите внимание, к себе. Не понимайте эти слова чересчур превратно, будьте разумны, ибо я к тому, что у всех свой дом, именно свой, но который может оказаться похожим на тот, который у нас или который схож с нашими пониманиями дома.        – Джулифа, милочка, ты очень вспыльчива сегодня – с достоинством отрекомендовался Жанен. – Прошу помнить пожелания мистера и миссис Уинтерс: море эмоций и положительных впечатлений. Прошу тебя любезно согласиться с Сивиллой, правда должна быть в её словах: нет никакого принуждения, все мы на добровольных началах сплочены. Кромбальт достаточно самостоятелен, его лучше с тем оставить в покое.        После засиял хитрой детской улыбочкой.        – Похоже, я тебе начинаю не нравиться в качестве помощника, м?        – Да что же ты такое говоришь! – Черёд Джулифы обидчивым тоном возмутиться. – Мой милый, с тобой всё замечательно, всё-всё! В тебе ещё больше энергии, чем во мне, и сил ментальных , если честно. Предлагаю повторно пропустить щедрые бокалы шипучего шампанского за наш труд, преданность и верность делу, которому следуем. Всем: ура!        Общее собрание всей «семьи» уже делало день необычным одинаково для всех. В продолжение дня Джулифа помногу раз благодарила Уинтерсов за такую щедроту, притом часто выражая непонимание о возможности или невозможности такого чуда, дарованного чуть ли не с неба. Джерри, в унисон с юными певицами, просил не заморачиваться по этому вопросу, подкрепляя свои слова попросту тем, что знает повадки и манеры своих хозяев, с которыми, оказывается, он провёл уже пятнадцать лет своей жизни. Для Джулифы это был очередной благозвучный, чрезвычайно достойный тост и повод для остальных любезно поздравить Джерри, который тоже, оказывается (хотя и не настолько удивительно для них это обнаружение), знает толк в работе – как быть верным своему делу и как заслужить расположение окружающих. Все собравшиеся могли только в мечтах представлять такое событие, но оно поспешило воплотиться и, претворённое и неоспоримое, наполняло юные сердца желаниями и страстными вожделениями, которые только сегодня объявились в роскошнейшем салоне тёмного, как ночь, лимузина. Новая обстановка, новый день, новые возможности. Что ещё дарует новизна, активно входящая в жизнь?        Желанные темы обсуждения прошли неровно начавшейся линией, которая искривилась на время, когда она дотянулась до Кромбальта. Наверное, это единственный, кто остался неразгаданным; забытый пассажир, или он сам забылся и затерялся – подобное объяснение не тяжкое на подъём и наиболее допустимо ввиду своей простоты.        Тавне уже не гляделось в окно: привлекали внимание разговоры, за которыми они позабыли про время и его привычное течение, – а оно прошло, пока они покидали узкие просторы улиц городка, что, впрочем, не оказалось трудоёмким: затих трафик, редкие автомобили на ровных, небольших дорогах – все дороги скромного городка, кажется, покорились сегодняшней прихоти протяжённой королевской кареты, которая неузнаваема в нынешнее время, когда средства передвижения становятся роскошью и приближаются изнутри к жилым квартирам.        Выяснялось также, что никто из коллектива даже краем глаза не касался распростёртых широт необъятного мегаполиса, и новым был путь за пределы городка. Дорога переросла в автостраду, на которой уже достаточно активно кипело дорожное движение. Джерри попутно заметил резко увеличившееся число импортных, дорогостоящих и видных транспортных средств, так же резко идущих вразрез с тем, что имеет обыкновение передвигаться по нешироким дорогам их городка. Скорее, Джерри разговаривал более с Жаненом.        – Между нами, считаю это моветоном, достопочтенный сеньор: – вежливо объяснял своё видение галантный водитель, – отвлекать дам от увлекающей их беседой. Зачем толковать о дороговизне и разности между небольшим городком и грядущим мегаполисом? Они и так в окружении надёжного и проверенного.        Жанен довольно улыбался, медленно кивая головой.        – Вообще же, если называть городок провинциальным, то я бы не стал совсем окончательно утверждать его, на мой взгляд, только мнимую провинциальность. В том скромном месте, где вы живёте, даже дороги будут неугодны для таких потребных и достаточно привередливых автомобилей. В вашем городке отведена значимая часть истории, которую в больших городах будут расценивать не более чем пережиток, как попытку вернуть былое. Очевидно, Вы узнали меня, месье, то есть то, к чему я постепенно Вас подвожу.        Жанен заинтересованно смотрел на Джерри, упрятав любопытство в слегка наклонённой влево головой (этакий собачий интерес и вместе с тем жест).        – Выдержка традиций, месье Жанен. Сличайте теперь с Англией и-и-и…        Жанен высоко оценил выспренний слог англичанина, встречая широкой улыбкой и активным кивками головы.        – Да, на ваших дорогах кружат неспешно и степенно «Кадиллаки», «Форды», с крышами и без. Они никуда не торопятся, они знают, что их время уже давно наступило и даже их обошло, но для них и их владельцев это не повод для беспокойства. Симфония успокоения и гармонии вокруг: на улицах, во дворах и на дорогах. Спишите моё предпочтение на возраст – спешу убедить Вас, не ошибётесь, и не пытайтесь убедить в обратном, что, мол, это есть моветон – отнюдь; я во многом человек очевидный и открытый, просто нынешнее общество всё равно зарывает в нас какую-то долю сомнения в попытках обнаружить загадку, которой в сущности-то и нет и она на самом деле всего-навсего умело выдумана. Кругом фантастика, месье – таково наше разномастное общество и оно Вам не чуждо, так же, как и почтеннейшим нашим дамам, не так ли?        Джерри также рассказал ближнему своему собеседнику о путях, что ведут на просторы мегаполиса.        – Мегаполис по-своему сказочный, хотя бы, наверное, потому, что располагается за возвышенностью, через которую пролегают две крупные, но по-разному проложенные автострады. Мы движемся по левой – менее петляющей и относительно ровной, в то время как правая извивается достаточно неприемлемо для лимузинного транспорта. Все желают себе лучшей дороги, но обладатели спортивных ревущих скакунов таким сложностям отдают заметное предпочтение. Впрочем, не воспринимайте мои слова слишком близко к сердцу, ибо, в конце концов, чем по-настоящему можно испытать, так это жутким бездорожьем или распутицей, а может просто некачественным, полным ям, кочек и трещин асфальт – ничем таким автострады не страдают, будьте уверены.        К удивлению Джерри, все разговоры утихли: его внимательно слушали. Ему не надобно было акцентировать на себе внимание такими репликами гида-экскурсовода, как «Обратите внимание по сторонам; оглянитесь, слева или справа от вас вы можете наблюдать» – певицы этим тотчас себя и увлекли, как бы произнеся всё то же самое про себя.        Огненное солнце, скрывающееся за горизонтом, последние его лучи – как будто ночь спешила навсегда установить своё господство над землями города, узнав, что в какой-то мере бесславный коллектив смог добраться до недосягаемых пределов. На этот счёт Жанен припас ответ:        – Всегда есть возможность добраться общественным транспортом, вот только чем там себя занять без, кхм, лишнего мешка с купюрами, привязанного к поясу? Извините, но я откровенен и говорю, как думаю, и как мне доведено знать.        – Не смущайтесь этих слов, они верны, ибо отображают неизбежную действительность, – вот поэтому мегаполис переполняют приезжие богачи самых разных категорий и классов, и примерно их список можно закончить на «просто зажиточных» людях. А животные… Мне их нигде не доводилось видеть, кроме как в этом городе. Увы, но в мегаполисе многие, по большей части, работают… Хотя, может, нет здесь никакого «увы»: кого-то будет устраивать заработок, а для кого-то он не имеет такого значения, как само дело, которым они занимаются.        Тавне удавалось слушать два разговора одновременно, хотя певицы – неудивительно! – голосистые и голоса их непривычно звонкие, когда они задорятся и когда они не на сцене. Последние слова Джерри особенно её заинтересовали: она вспомнила «радужного» Уиззи. Интересует ли диджея заработок? Она не знает, как поступить с этим вопросом: задать его индивидуально или расширить и распространить на всех людей – и животных, – которые погружены в специфику такой досуговой деятельности. Между тем, Джерри прибавил напоследок о достаточной удалённости мегаполиса и что придётся покружить по склонам, заявляя, «Какой же это был труд: произвести дорожную прокладку через совершенно неровную поверхность, ведь путь-то, на минутку, пролегал через гущи леса!». Про себя Тавна с ним соглашалась, как и Жанен. Этот путь позволил произойти первому интересному разговору – знакомство, так можно было бы его назвать.        – …хочу кое на что обратить ваше внимание, милочки – врывалась в разговор Джулифа, часть которого Тавна просто прослушала, – недавно нарисовалось такое возмутительное недоразумение, которое стало правдой нашего коллектива: мы едва знаем друг друга!        Джулифа поспешила объясниться, увидев ошеломлённые взгляды (лишь Тавна среагировала безмятежно).        – Нет-нет! – Горячо подхватывала пума, бурно жестикулируя лапками с мягкими подушечками. – Я не сказала, что мы совсем не знаем друг друга, – прям тёмный, беспросветный лес – нет, не усугубляйте, дамочки. Я предлагаю простую форму знакомства: каждая из нас расскажет свою небольшую историю знакомства с «Моулином» и к этому совсем чуток прибавит о том, как и с чем она живёт в настоящий момент. По мне, ничего лишнего: лаконично и в то же время исчерпывающе ёмко... х-хотя кого как из вас угораздит.        На передних водительских рядах одобрительно закивали.        – Звучит неплохо! Но кое-что мы знаем друг о друге, чтобы задать очерёдность: с младшей до старшей, так что я начинаю – бойко включилась Эмили в расстановку Джулифы. – Среди вас я самая младшая, мне всего девятнадцать, но летним днём, в августе, я доберусь до заветной чётной цифры!        Наверное, Тавне было интересно, как же это: радоваться новому десятилетию своей жизни. Оно новое или оно просто прошло? Эмили для неё была куда более юной ею названных девятнадцати лет. А она помнит свою возрастную цифру и скажет ли, что доберётся до следующей с таким же энтузиазмом, разве что характерным для произнесения кинематографической реплики суперменом?        – Как уже все знают, я англичанка, из Лондона, а родители переехали жить в Уэльс. По идее, я вместе с ними, но торжественно их переезд мне не удалось встретить, поскольку не менее торжественно они встретили мой день рождения. Чем встречали? Только в последнюю очередь я узнала, что встречали прощальным праздником, говоря, что я буду отбывать в этот город, показавшийся им новым. Знали, что путешествиями меня можно взять безотказно! – Хитро, лисьей улыбкой воскликнула Эмили. – Так оно и случилось. Между тем, выбор их оказался не случайным: они узнали, что юные таланты здесь можно развивать по-особенному, не в русле английских традиций и устоев, что им, безусловно, импонировало. Вдобавок к этому они угадали крупное собрание в этом городе иностранцев, общение с которыми они очень, очень чрезвычайно мне желали и рекомендовали. К вам я могла бы не попасть: писать обращения и направлять их нужно было по конкретному адресу, который я почему-то уже забыла… Я боялась решительного отказа, только поэтому думала, что могла не попасть, потому что не соответствовала возрасту и ожидала, что это затмит все мои таланты, с которыми я пришла.        – Но у ищущих надежда не умирает, она всегда живёт и возрождается! – Подбодрила Джулифа.        – Будем так же особенно праздновать твоё двадцатилетие, Эмили – ласково отозвалась Гральди, закрыв глаза и кивнув с растянувшейся на лице миловидной улыбкой.        – Огромное спасибо, девочки, высшая для меня заслуга! Я как чувствовала, что мне нужно было к вам попасть. И пока я обоснованно считаюсь последней, кто пополнл ваш коллектив.        – По правде сказать, – ироничным тоном начинала Джулифа, – объявления у нас оформляются не по уму-разуму: написать на листе и наклеить на входные двери – Il est tout simplement merveilleux!²        Раскатился умеренный, звонкий смех по салону.        – Но теперь это целая история, и звучит она достойно! – Продолжала Джулифа. – Я надеюсь, все мы отчётливо услышали Эмили. Также надеюсь, мы понимаем, что она ещё долго может рассказывать о том, какая дорогая её привела к нам, но нас ведь не меньше, понимаете?        – Принимаю эстафету – участливо заголосила Гральди, понимая тонкий слог ведущей по имени Джулифа. – Гральдия эст Ме́йнх – так, я произнесла своё полное имя на родном шведском языке; скандинавка. Первая часть имени, насколько мне известно, считается придуманной, то есть которую родители дают ребёнку при рождении. Колеблется между итальянским и испанским. Похоже на участие отца… Не удивляйтесь, что я так говорю: с семьёй мне менее всего дано было разобраться, с чем и живу, собственно, до сих пор. Мама о нём нечасто распространялась, так что эти две «И», друг для друга промежуточные, остаются просто звучащей, но нелегко разгадываемой тайной. Сейчас я поддерживаю переписку с мамой – Тони́ллой Марк эст Мейнх. Она отличается, к слову говоря, удивительной для меня английской выдержкой традиций: невзирая на современные средства общения на расстоянии, она предпочитает письма. Я не стала пытаться объяснять перспективы современных средств...        «…поскольку иногда мне трудно даётся что-либо объяснить» – так хотела закончить Тавна её резко случившееся умолчание, и почему-то мало удивилась, когда примерно такие слова и прозвучали из уст Гральди. Их совершенно понимающие взгляды встретились, а улыбка Гральди обо всём сказала наперёд, – но ведь остальные не знают, поэтому нужно было досказать недостающее.        – Я уважаю и чту все её усилия, старания – всё, чем она живёт, с чем делится со мной, не покидая ни на минуту, даже когда нас разделяют непреодолимые километры, считать которые нам не в угоду. Место работы рекомендовала лучшая и единственная оставшаяся подруга. Я не знаю, предпринимала ли она попытки влиться в тогдашний коллектив «Моулина», но она понимала меня даже лучше меня самой, особенно со словами «Тебе нечего терять», хотя я очень много притом думала о маме, об оставлении родного дома… и её в этом доме. Но она по-прежнему станет говорить, что она всегда рядом со мной и она не хочет препятствовать моему шагу навстречу неизвестности. «Туман не лучше переждать, а пуще уж, его не устрашившись, поблуждать и увидеть где-то вдалеке мелькнувшую звезду надежды и отправиться вослед за ней» – конечно, это её слова, никогда бы не сказала лучше. Заканчивая с ней знакомство, скажу, что она увлечена литературой, притом самыми различными её жанрами, поэтому мудрость её выражается такими неописуемыми словами. Нынче это приноровились называть абстракциями – современная интерпретация слова «мудрость». В любом случае, этот опыт я достойно должна перенять, чтобы он не утерялся с ходом времён и столетий. Она не так беспокоится о преемственности… А вот я ещё как беспокоюсь и трепетно к этому отношусь: будто она ждала, что я приду к этому осознанию – так и случилось.        Сделалась непривычная для такого задорившегося коллектива тишина, непонятность которой развеяла Эмили хлопками рук, удостоив рассказ скромными своими аплодисментами. Остальные тотчас последовали примеру лисицы.        – Даже мои родители не настояли на традиционности писем – удивлялась Эмили. – Пожалуй, нужно начинать им писать. Как думаете, мистер Джерри?        Мужчина радушно и умеренно хохотнул, не отводя зоркость глаз от змеившейся дороги, ведущей путников через возвышенности.        – Это изрядно удивит Ваших родителей, миледи. Возможно, вдобавок ко всему они удивятся, только вот не знаю, чему больше: не то тому, что в условиях современности в некоторой неловкости позабыли о письмах или же тому, что Вы особенную свою проявили инициативу – в любом случае, сюрприз оправдан наперёд, можете быть уверены.        Что же Тавна? Непреодолимое желание поговорить, обсудить услышанное, ведь совсем небезразлично такое знать. Что же мешает, когда все в кругу родные?        – Так, так, остановитесь, дамочки, стоп. Обсуждения и расспросы лучше приберечь на потом, согласны? Нас ещё немного, но и не сказать, что мало, так что всем бы эстафету успеть передать.        Как иногда умела Джулифа опередить её намерения об ещё не сделанном и не совершённом, уж тем более – не сказанном. Они вновь встретятся взглядами, которых хватает больше всех слов и вопросов. «Потом, моя дорогая и любопытная, всё успеется» – увидела Тавна такие слова в заботливом, учтивом взгляде Гральди. Всё успеется, когда впереди Вечность .        За увлекательной выдержкой из жизни шведки Гральди Тавна обнаружила свой черёд… Но заветное «вдруг» услышало её из самых недосягаемых глубин.        – Милейшие барышни, мне бы хотелось принять своё участие. Vous ça ne dérange pas?³        Все ждали голоса ведущей. Джулифа вряд ли могла отказать обладателю такого истончённого, сладко-нежно таящего голоса и искусного французского произношения.        – У меня с собой весомый аргумент – допуск, если изволите, для вашей причудливой игры: сразу же начиная, я говорю, что я должен был быть после милостивой Эмили, поскольку мы по возрасту неотличны… разве что временами года, о днях рождения если говорить: у меня до лета – весной, в марте.        – Да-а-а, – удивлённо протянула Джулифа, – знаете, не каждый день нас одаряют поездкой на лимузине и не каждый день по этому поводу у нас возникает возможность так близко познакомиться. До сих пор не пойму, что нам мешало? Жанен, при всех твоих манерах и тонкостях, честно: никакие девятнадцать не укладываются, вот совсем никак! Я смотрю, не одна я тут ошеломлена. Продолжай, любезный.        – Не вижу смысла говорить, к какой стране принадлежу всем сердцем и душой, только лишь прибавлю полный романтики и сладостей аморфных славный Париж. – Затем произнёс на своём родном языке название столицы, оттягивая гласные и смакуя благозвучие. – Отец и мать всегда неопределённые: порой огонь и вода, а иногда сливаются в одну гармонирующую стихию; такое слияние абсолютно для меня непредсказуемо, но за это прежде всего буду любить их причуду. Это я веду к тому, как стал я жить с ними, будучи их сыном, ради которого они не жалели ни сил своих, ни внимания, с чем они связали мою жизнь многими потешными авантюрами. Рассказывать их, вспоминать… Знаете, скажу, пожалуй, только то, что мне понравилось их отношение к жизни и то, как сама их жизнь складывается и какие преподносит приключения. Я захотел жить, как они: на краю обрыва, напополам с адреналином и азартом – мои две буквы «А» – так, между прочим замечу.        Гральди скромно улыбнулась, пытаясь встретиться с его взглядом, – но как уж встретиться, когда он к ней спиной?        – Долго они думали, кем же определить меня в моей приготавливавшейся самостоятельной жизни. Были чудными до того, что могли, наверное, и за меня всё расставить: все позиции и все решения наперёд – как оно вам такое, м? Но я никогда в жизни не осудил искренне радеющих за меня родителей, даже если казалось или виделось мне, что они чересчур увлеклись этой «занятостью». Я про себя посмеивался, наблюдая за ними, но ни в коем случае это не была осудительная, сугубо высмеивающая улыбка, нет!.. – И наконец-то выдохнул, сойдя с одного дыхания, на котором смог рассказать часть из своей жизни. – Нет, это был всегда детский, наивный смех; для того, чтобы более верилось, можете представлять крохотного, несмышлёного Жанена с пустышкой во рту и беззаботно копающегося себе в песочнице – вот только таким я смеюсь, видя заботливых своих родителей. В путешествии они увидели множество возможностей, которые я для себя могу открыть. Родители за всю мою прошедшую жизнь успели сойтись в одном: в образовании и в воспитании. Это на самом деле можно считать одним неделимым целым, поскольку в высшем интеллигентном кругу, в образовательном учреждении получал я и образование, и воспитание, причём едины они, поскольку всегда пересекались – как понимаете, весьма тонкая специфика парижских школ. Сюда мой путь оказался неблизким, но, всё-таки, я его проделал и чрезвычайно этим доволен! Эти девятнадцать лет показали мне, как неумело я «научился» распоряжаться собственными финансами, точнее теми, которые мне выделили мои достопочтенные родители. Получается, в вашей – очень для меня дорогой компании, позвольте заметить, – я провёл полтора года, но ощущение, что пришёл совсем недавно, притом таким же юным, как и мадемуазель Эмили. Объявление, вами осмеянное, очень даже помогло мне зацепиться за ту Полярную звезду, о которой только что обмолвились, засиявшая мне с самого момента, как я узнал о спросе заведения на услуги бармена (как оказалось, совмещая ещё и официанта). Я спешил вырваться из зажимающего меня со всех сторон своими гигантскими просторами мегаполиса: такая насыщенная, чересчур переполненная суетой жизнь трудно мною понимается; в своём родном городе я совсем не к этому привыкал… Эм, в аэропорте эта суета, кажется, превышала обстановку в каком-нибудь даже весьма людном месте Парижа, например, близ нашей гордой достопримечательности – Эйфелевой башни. Что уж говорить про то, когда я всё-таки прорвался к выходу из аэропорта – приключения лишь продолжились, а уж заканчиваться они даже и не думали.        Леди хихикали и смеялись, слушая заключительную часть из рассказа Жанена.        – Тебе понадобилось даже менее полутора лет, чтобы окончательно свыкнуться с нашим коллективом, милый Жанен – нежно пролепетала Джулифа, умиротворённо глядя в его сторону.        Пудель благородно кивнул: медленно и плавно.        – Если бы это как-нибудь можно было разыграть, как на сцене, – цены бы такой затее не было! – Весело объявил вдруг Джерри. – Честно сказать, в вашем коллективе вижу огромный потенциал при таком энтузиазме и мире идей, которым вы дружно живёте. За это вам особенно полагается запланированный моими хозяевами сюрприз, и очень скоро, милостивые дамы, совсем скоро! Для всех, чей путь пролегал когда-то через мегаполис, – встречайте его вновь!        За негустыми смешанными лесами засияли те самые огни, и их даже не тысяча, а неисчислимое множество (высок будет тон, если обмолвиться о бесконечности). Эти широчайшие просторы не знали границ или эти границы уже неясно виделись по причине их прибытия к позднему вечеру, когда лишь верхушка остывшего солнца едва заметно зияла за затухавшим, как свечное пламя, горизонтом. Ночная синева начала расстилаться по небосводу и окутывать широты мегаполиса, которые уже преждевременно приготовлены ко встрече с той частью времени суток, при которой начинается обратная сторона жизни в мегаполисе, разворачиваясь ослепляющим аверсом своей, кажущейся нескончаемо многогранной, медали.        Как стало ясно, прервать передачу эстафеты было нетрудно: девушки во все глаза смотрели на панорамы, поражающие воображение, кои менялись буквально за секунды; пусть лимузин двигался неторопливо, но кругом обстояло такое панорамное изобилие, что казалось, если даже стоять на месте, они, эти картинки – их много-много, – всё равно будут меняться, ибо будет достаточно встать и кружить вокруг себя до тех пор, пока не закружится голова, а тело свалится в приступе некой анемии и заземлится во избежание случая травмоопасного (если даже не физического, то какого-то иного, недоступного для разумного восприятия).        Пока все пассажиры пытались определиться, куда именно смотреть – всего же много вокруг, ни двух, ни четырёх глаз не хватит, – Джерри невзрачно сказал (пусть его голосу не приходила в соответствие затейливая, солнечная улыбка):        – В начале поездки мисс Джулифа как-то обмолвилась о постоянном жилье… Внутри лимузина – может быть, и тогда я подумал, что, действительно, кое-чего недостаёт и странно, что это вас даже не смутило.        Водитель сохранил эту загадку, зная, что девушки не шибко ей будут увлечены, потому что настало самое время смотреть везде и всюду, насколько позволяли широты лимузинных тонированных окон. Неожиданно Джерри решил поторопить роскошный транспорт, изменив его степенное движение на ускоренно-торопливое.        – Не беспокойтесь, всё в порядке, милые дамы, просто ваш скромный водитель чересчур увлёкся вашим, так сказать, конкурсом, что и сам забыл о сюрпризе. Придётся поспешить, но обещаю сохранить обстановку у вас внутри такую же спокойную и комфортную.        Любопытно было прежде заметить, что две дороги, огибающие одну такую причудливую горную выпуклость, вырезывались из объятий тускневшего вечера и соединялись вместе уже у совершенно гладкой, ровнейшей поверхности. Эта прямая дорога никуда не ответвлялась и могла быть найдена излюбленной забавой для уличных гонщиков и одержимых скоростью: приходится говорить даже такие крайности, ибо вытянутость столь завидно гладкой дороги позволяла упоминать эти самые крайности, зная, насколько велик соблазн зажать педаль газа раз и навсегда и, кажется, уже никогда её не отпустить.        Эту дистанцию лимузин преодолевал на удивление быстро или это была только кажимость быстрой езды… Все понимали, что они куда-то целенаправленно едут, теперь разделяя дорогу с самыми разномастными, причудливых форм и размеров автомобилями: не то с плоскими, как дно сковородки, и сплющенными спорткарами, не то с раздутыми джипами и растянутыми седанами, а с ними на пару – пышные, павлиньи кабриолеты. Последнее можно было смело воспринимать и буквально, когда девушки заметили стройного, соответствующего своей природной принадлежности павлина, наряженного с иголочки, в чёрных очках, промчавшегося на ярко-красном красавце без крыши, выпячивая на всеобщее обозрение угольно-чёрный кожаный салон, а с ним и своё природное достояние – веерный хвост, впрочем, покорно свёрнутый, томясь в неволе. Увидев его, Джулифа что-то невнятно говорила вслух – вспоминала, похож ли увиденный на того, который посещает их заведение.        – Грузового транспорта на этих дорогах не меньше – угадывал Джерри заинтересованность дам по части проехавшего красавца павлина, – но, как я уже и говорил, мистер и миссис Уинтерс выбрали самое подходящее время, и да: примерно с позднего вечера начинают колесить взад-вперёд вот такие элегантно заправленные господа и, соответственно, леди. Для меня была редкость такого пышного увидеть: видите ли, подобных вам в мегаполисе гораздо меньше, в то время как скромный городок пышет животным вашим разнообразием. Насколько мне дано знать, в мегаполисе «люди-животные», или как уже принято терминологически излагаться «антропоморфные», в основном окунаются в эти суматошные ритмы большого города с намереньем заработать, едва говоря о постоянном проживании. В это же самое время не рекомендую воспринимать мои слова однозначно: я не так уж сведущ по части жизни, обстоящей внутри этого гиганта цивилизации. Но, надеюсь, на подобие варианта экскурсовода я смогу для вас претендовать.        Остановка совершилась относительно скоро, спустя неопределённое количество прошедших минут. Прижавшись к кювету, Джерри посигналил, а Жанен тотчас лихо выскочил, спеша открыть дверь. Девушки совсем не понимали такого стечения обстоятельств, поэтому мужчина посчитал необходимым сообщить, что это место не предполагалось им для выхода, однако помощь понадобится. Они были напротив шикарного ресторана, «где изобилуют различные национальные кухни» – пояснял Джерри. Над входом щедро оформленные объёмные буквы «Le de Sharden», а из входных дверей уже «повалили» красавцы официанты, несущие подносы.        – Теперь ваш черёд, говоря вашими же словами, ощутить, что такое, когда вас обслуживают.        Слова Джерри едва ли возможно было оспорить. А было ли желание у кого-либо из услышавших? Съестные изыскания прямо в салон – это явно сон (даже рифма невольно получилась), только непонятно тогда было, чей: у кого-то одного или один был на всех – коллективный. Вежливая просьба угощаться прозвучала для девушек не иначе, как разрешение – разрешение полакомиться таким гастрономическим изобилием (видимо, какое-то ещё сохранялось подспудно претящее чувство, пусть даже все сомнения с самого начала должны были уйти под землю).        Джулифа раскрепостилась окончательно и совсем не сдерживала и без того ставший бесконтрольный смех, который ко всему ещё случался самым разным: с оттенком негодования и ярко выраженного удивления, огульный и заливистый, выражающий некое захватывающее чувство или особенно впечатляющую форму удивления, часто смешивающуюся с лёгким шоком и недоумением – смех в любом случае стал её неотступным спутником, и дело было даже не в съестном обилии, им предоставленным, а во всей обстановке, в осознании, что их труды воздаются. Джерри тоже разговорился, хотя между Жаненом оставил пожелание о воздержании со своей стороны всяких слов, но вдруг подумал и уверился, что как раз-таки его воздержание и безучастность являются не самым лучшим тоном, так что так, как изначально хотел действовать – прямо антонимично, наоборот, – он не стал, однако решил держаться умеренно, насколько допускала ситуация, – и скромно сказал после торжественного и притом необычайного, вкусного (даже на вид) дарения:        – Мистер и миссис Уинтерс, хочу заметить, люди неголословной щедрости. Зная их, прибавлю, что они, наверное, меньше всего средств стали тратить для своих нужд и угод.        – Поэтому они так щедро позволяют чувствовать себя дальним родственником королевской семьи! – Торжествующе и хохотливо ликовала Джулифа. – Огромнейшее им спасибо!        И все вслед за ней выразили свои благодарности, но более скромно и менее громогласно, как Джулифа. Наверное, даже Эмили понимала, насколько для Джулифы заслужен такой отдых – лимузинная релаксация. Джулифа же не знала, как среагировали исконные англичане на её смелые слова, и лишь позже засмущается этих слов, но и тогда все дружным коллективом сплотили мысль об отсутствии вообще какой-либо зазорности, ибо ничего грубого или непристойного из её уст не прозвучало.        Начиналось великое путешествие, не гарантировавшее участницам повидать все стороны и меридианы безгранично распростёртого мегаполиса. Рандеву, покрывавшееся ночной пеленой и озарявшееся бесчисленностью городских огней.        Скоро общий интерес сошёлся на хронологии: коллектив заинтересовался ничем иным, как последовательностью возникновения их – нынче полноценного – коллектива. Продолжение затеи, предложенной Джулифой, весьма плавно перешло к Сивилле.        – Согласна, это весьма интересно отследить, насколько это возможно – говорила, как будто певчим голосом, обольстительной наружности высокая сорока. – У Джулифы либо интуитивное чутьё, либо наблюдательность и проницательность… Думаю, проще совместить, а не выбирать.        Пума выпрямилась и гордо подняла голову, широко улыбаясь подругам.        – Поэтому не стану отрицать, что я самая первая участница, познавшая тот коллектив, который живёт и процветает в наше время. Идёт уже почти третий год с той поры, когда я застала «Моулин». Опыт показывает, что всех нас вело туда сразу, то есть мы там даже не были как посетители. Максимально бюджетное оформление объявления, уже оцененное сегодня Джулифой, было почти для всех судьбоносным, за исключением Гральди, Эмили и Жанена… Не в этой мелочи я вижу главное. Мне действительно интересно, что мы так мало интересовались друг другом, даже когда виделись впервые. Неужели никто никого заочно не обсуждал? Никогда бы не поверила, но… Всё выглядит слишком натурально, и одной только забавой предложенное Джулифой вряд ли может быть. Сьиви́ Сантье́-осэ́ И́лла Мира́льва-сэ-Фаретье́лле – такая я, звучащая по-испански; никого здесь не удивить длинными именами, тем более которые прибавляются от прародителей, так что можете весомо сомневаться в том, назвала ли я имя до конца, так как я и сама в этом не уверена до конца.        Пример комедиантки Джулифы воистину оказался заразительным: Сивилла вошла во вкус и забавляла слушательниц, широко раскрывших ушки.        – Можете не утруждать себя шутками в духе того, какое из имён выбрать. Если Эмили готовится встречать своё двадцатилетие, то я провела его уже с одним годом вперёд – мне двадцать один. Признаться, рада, что многие говорят о родителях, даже если без отцов или матерей… У меня с этим сплошной туман; формально, можно считать, что я живу без прошлого, которое для меня началось только примерно с четырнадцати-пятнадцати лет. Своё полное имя прочту только в паспорте и там же – название города, которое, впрочем, мне никак не запоминается, потому что ничего с ним не связано и его попросту нет в моей памяти. Запомнила только благодаря звучанию – Кастилия, но это не название города: мне это всегда повторяли в той части детства, которую я помню. По-видимому, воспитывали и повторяли это как раз-таки приёмные родители – добрые, меня прекрасно понимающие люди (да, именно люди). Честно, я ничего не знаю о реальной семье. Доброта, парно приливавшая с состраданием к сердцу моих приёмных родителей, не позволяла им долго умалчивать о той жизни, которую я совершенно не знала. В такой замечательной, полной веселья обстановке я воздержусь от жизненной драмы и произнесу только их слова, которые мне всегда, всю жизнь будут вспоминаться: «Сивилли, мама и папа всюду с тобой, даже если они – не мы». – И повторила на родном языке неторопливо, что непривычно было слышать в искромётном и оживлённом испанском произношении.        – Даже чуточку по-другому произносили моё имя. Я поняла, что многие из нас жили в мире нераспутанных загадок. Моя жизнь, может, в этом моменте пересекается с той, которой жила Гральди, и так же, как и она, в детстве эти загадки с трудом раскрываются, нелегко понимаются без помощи взрослого, кто более смекалист, чем мы в пору детства. Ещё я поняла, что «Моулин» каким-то чудесным влиянием притянул к себе путешественников, к которым я тоже безоговорочно отношусь. Несмотря на туман детства, возможности открывались мне: находились средства, накапливались финансы, приток которых длился до тех самых пор, когда оставила добрейших людей, небогато живущих, с прощальным письмом. Не стану и здесь ничего говорить, кроме того, что я стала считать себя неподъёмным грузом в их маленькой бездетной семье, но всегда была убеждена, что их благородство и сострадание возвратятся: мир не настолько глух и слеп, чтобы не слышать и не видеть благих дел. Здесь и сегодня, я пью за них – прекраснейших и безымянных, которые дали себе имя сами за то время, которое я прожила с ними, в их заботливом кругу.        С замиранием сердца внимали испанке. Лишь ненавязчивый слышался гул двигателя лимузина, больше звучавший как гул ветряной – свежий, душистый бриз, носимый с самых морских берегов. Отголоски былого – повеяло давним, незабытым прошлым. Шампанское растекалось на пару с некрепкими, можно даже сказать мирными напитками; наполнялись вновь бокалы. Дружеский звон – бокалы, поднимаемые вверх, встретились. Со вновь замирающим сердцем осушить выпиваемое.        В этом дне сосредоточилось даже очень много событий, чтобы уделять внимание какому-то из них отдельно – это не происходило, как-то само собой не удавалось. Подобная безотчётность и односторонность вызывали непонимание, которое вновь, не сказать иначе, героически разбивал Джерри, который, казалось, сообщил только об одном сюрпризе. Так оно и было, до сих пор. Всё возникало куда более непредсказуемо, чем могли ожидать девушки.        – Извините, что вновь со своими словами вмешиваюсь, но позвольте всего парочку небольших слов о мистере и миссис Уинтерс. Не знаю, можно ли найти что-нибудь, способное измерить их щедрость: допустим, есть ли привычные величины, как длина или широта, можно ли определить продолговатость... Всё чаще убеждаюсь, что ничего такого решительно не находится, и порой даже потому, – вообразите! – что уже сам, оказывается, не ищу. Может, вы найдёте какое-нибудь решение, достопочтенные дамы? Смело могу полагаться на ваш находчивый коллектив. Попытайтесь что-нибудь придумать, если вообще будете думать о моих словах – мы приехали! – Спустя загадки, торжественно объявил Джерри.        Такое объявление звучало как бы вместо аргумента, как-то: «Вы не станете думать о моих словах, потому что мы приехали». Звучит нескладно и странно, но в который уж раз – удивительно, даже когда удивляться уже не приходилось. Выпрыгивающий из лимузина Жанен стал предвещать не только отворяющуюся дверь авто, но и какое-то продолжение того, что ещё неизвестно, и он, как верный их проводник, открывает доступ наружу именно в нужный, заранее приготовленный момент. Говорить им было нечего: дар речи в очередной раз колеблется, как корабль в волнующемся море, и остаётся только удивлённо смотреть и непонимающе озираться вокруг.        – Мои хозяева договорились об услугах фотографов – естественно, профессиональных: у них если делать что-то, то наверняка, и не важно, насколько дорого. Они искренне желали, чтобы уикенд вашего коллектива был запечатлён качественно и, конечно же, профессионально, потому что памятью они, как понимаете, дорожат в особенности и ей цену знают. Любезно прошу вас на выход, миледи.        Обширная, выполненная парностью гранита и бетона площадь, казавшаяся целым стадионом. Не перечесть всего, что было вокруг, и едва можно было представить, что эта площадь – только часть мегаполиса, только некоторая его часть. Наверное, сюда можно было запускать мастеров спорта по бегу или устраивать автогонки – таково было заявление Джулифы. Возле дороги стояло множество тёмных автомобилей, двое из них – фургоны, подтверждавшие ожидание группы фотографов. Все поспешили раствориться средь абсолютно непривычных широт, чтобы ощутить невозбранность шагов: один, два, три, пять, десять – сколько угодно, да и того будет мало! Все, кроме Тавны. Она поначалу шла уверенно, но какая-то мысль решила, что нужно зацепиться за покидаемый лимузин, ещё и по случаю удобному: Джерри тоже вышел, чтобы полноценно видеть и слышать сей букет юношеского празднества и озорства.        – Мистер Джерри, – чуть слышно обратилась она к статно и достойно выглядящему, осанистому мужчине, – замечаете ли вы, как на подарки Ваших хозяев они реагируют?        Она ждала обращённого на неё взгляда, равно как и самого момента, возможности улучить мгновение, не поддающегося ходу времени.        – Вас смущает скромность некоторых Ваших подруг? – Спросил он и посмотрел затем на встретившихся с группой фотографов. – Не ожидайте от всех такой бурной реакции, как у этой благолепной и озорной пумы Джулифы. В добавок ко всему, она не поведала свою краткую историю жизни, так что лично мне лишь поверхностно и интуитивно, на свой лад дано судить о ней. Вы сами слышали, мисс, из каких краёв подруги Ваши и этот чудеснейший, обходительный господин Жанен; у всех своё представление и внутренние убеждения, прежде всего потому что жизнь не такого уж и далёкого для них прошлого имела очень даже заметное на них влияние. Даже если они ждали подарков судьбы и желанных мгновений, уверяю Вас, получив их, они усердно и помногу думают. Где-то в глубине им нужно гораздо больше, чем этот лимузин и весь этот мегаполис. Но и здесь я искренне прошу не воспринимать меня однозначно, как если бы эти слова претендовали на то, чтобы быть истинными – это совсем не так. Исхожу из своего опыта и собственных пониманий, миледи. Но не смущайтесь их скромности: они всё делают правильно.        Она вдруг испугалась, что может возникнуть пауза, которую ей нечем будет заполнить.        – А можно ли мне поведать все грядущие сюрпризы? Это звучит нелепо и противоречит понятию сюрприза… я знаю. Но… можно ли?        Джерри внутреннее посмеялся, остатки смеха донося стройной, зрелой улыбкой на своём округлом лице.        – Вы с такой опаской просите, позвольте заметить, будто что-то втайне дурное делается или спрашиваете то, что под грифом «Совершенно секретно» кроется. Вы можете гулять вдоволь: площадь мало сказать, что большая – огромнейшая… Или Вы желаете от этого дня чего-то другого? – Ей показалось, что он спросил её с подозрением в голосе. – Мистер и миссис Уинтерс предполагали, что лучше действовать попеременно: и кататься, и прогуливаться пешком, чтобы стимулировать деятельность и, тем более, придавать ей не менее стимулирующую динамику – они всегда думают о развлечении других и прилагают все усилия, которые могут задействовать. Не волнуйтесь, это не значит, что по задумке Вас оставят здесь одних, поскольку на сегодняшнее мероприятие назначены ещё и гиды.        Тавне до сих пор трудно давалось понимание того, насколько Уинтерсы всё полномасштабно организовали. Ничего не могло даже из принципа пойти не так. Она замечала, что ей удалось взять Джерри своей неожиданностью, но он умело спикировал, притом по-прежнему выдерживая любезный, почтительный тон и отвечая всегда достойно, без курьёзностей, держась на умеренной высоте – словом, неотразим и всегда самодостаточен при любых обстоятельствах, не теряя при этом ни унции проницательности.        – Сейчас пошёл десятый час, мадемуазель. Странно, конечно, если Вы пропустите такое подготовленное мероприятие… Но разве я смею влиять на Ваше решение? Я могу только кое-какой выбор предоставить. Я всё думал, отчего же он у меня такой – на запас? Конечно, это для меня неожиданно…        – Но не видно, чтобы я так ловко сумела Вас удивить, мистер Джерри – лучезарно улыбнулась Тавна.        В её скромности и скрытном очаровании мужчина нашёл нечто оживляющее, как будто дающее новую, или лучше сказать дополнительную жизнь. Он задумчиво глядел на неё и хотел взглядом показать, что на самом деле она очень даже его удивила – собой… но это считалось для него чересчур личным, с его стороны недопустимым.        – Наверное, Вам нужен этот город с высоты птичьего полёта. В молодости, такой, как Ваша, мадемуазель, прекрасна мечтательность, дальний полёт мысли, на который я, признаться, перестал быть способен. В этом мегаполисе, как Вы, наверное, заметили, отстроено пять небоскрёбов башенной конструкции, то есть они отличны от обыкновенно принятых вариантов небоскрёбов, ибо созданы наподобие наблюдательных пунктов. С нашей позиции Вы можете наблюдать их заострённые верхушки. Один располагается по центру, четыре остальных от него удалены пропорционально. Из четырёх один открыт для всех желающих обозреть просторы мегаполиса с высоты возвышающегося строения. Ввиду туристического насыщения здание организовано по принципу аттракциона: билет за вход стоимостью в двадцать долларов.        Тавна выпучила глазки и положила левую ладошку на грудь.        – Да, странная стоимость для такого удовольствия и, вижу по Вам, для Вас оно финансово недоступно. Это не предусмотрено моими хозяевами, однако это не значит, что я не смогу любезно Вам помочь. Прошу, Вам не стоит беспокоиться о моих финансах. Данный вариант Вам симпатизирует, позвольте спросить?        – Если это Вас не затруднит, мистер Джерри. Разрешите расположиться рядом с Вами?        – Как пожелаете, мисс! – Весь довольный ответил мужчина.        Её интерес переправился с широких дорог, улиц и авеню на одного только человека. Она думала, прямо как он и сказал: усердно и глубоко; думала, как бы начать разговор. Время размышлений ровнялось времени разгона лимузина.        – Вы знакомы с этим большим городом?        – Наверное, мне уже доводилось упоминать, что мистер и миссис Уинтерс нынче стараются чаще бывать здесь. Для меня быть здесь равноправно тому, чтобы заплутать в дремучем лесу – прошу оставить между нами, уважаемая…        – Тавна – учтиво произнесла она своё имя.        Так случилось неловко: говорить с человеком, не представившись. Или?..        – О, да, верно, спасибо, мисс. Я слышал, но, кажется, не запомнил: прямое общение лучше способствует моему запоминанию, уж я таков в этом отношении. Впрочем, за последнее время, если продолжить начатое, я тоже как-то незаметно приноровился наведываться сюда (на более умеренном транспорте, конечно же), но окружение не теряет дух чужеродности, будто желая меня прочь насовсем и как можно дальше от этих необъятных широт. Неизвестно, сколько всего эти широты смогли в себя вобрать. Здесь я, знаете, песчаный скиталец – бедуин, но, впрочем, я всё о себе... У молодости и зрелости здесь гораздо больше тех самых возможностей, которые они ищут, просто я предполагаю, как быстро люди забываются, когда чересчур увлечены таким калейдоскопом, ибо они не только смотрят в него и меняют цветастые фигурки, но и принимают собственное участие, а значит, они уже не наблюдатели, а непосредственные участники. Быть может, я хочу прийти к тому, чтобы от себя посоветовать Вам и всем милостивым дамам Вашим держаться сообща и ручаться друг за друга: это поможет не потеряться среди широт мегаполиса и многомиллионных его возможностей, которыми он пышет, как из кратера вулкана. Здесь неописуемо прекрасно, но только если известна мера. Я чрезвычайно, до остановки пульса потрясён вашим коллективом, особенно когда у кого-то прошлое наполовину затмилось, тем более если это воспоминания детства. В каждой из вас мотив борьбы, встречного сопротивления, которое преодолевается… Не знаю, какими словами эту мысль выразить. Может, Вам удастся найти её продолжение. В этом я тоже человек неразборчивый: даю всё частями незаконченными, оборванными, клочками. Просто я вижу, что друг другу – такие особенные, неповторимые – вы весьма не случайно даны. Меньше всего дано верить в случайности и совпадения, однако они иногда нужны, просто мы не умеем по ситуации оценить их и признать там, где они уже воплотились в реальности.        Путь оказался недолгим, но для Тавны незабываемым. Кажется, у них совсем не было времени долго друг с другом разговаривать, как будто он, среди собственных убеждений, уверен, что продолжительность их разговоров для неё нежелательна. К ней возвращались всякие чудаковатые, уже обыкновенно странные мысли, только теперь она более в них была уверена, как он сказал, ручалась за них, если вдруг они в этой самой реальности воплотятся. Можно всё списать на сон – допустимо ли это? А ведь так просто: возвышающиеся фонарные столбы чёрного наливного металла, свисающие над дорогой у изгиба, ряды парковочных счётчиков, бесчисленные бутики и слоновые по своим масштабам торговые центры… Впрочем, какой это сон, она бы совсем даже не смогла выдумать таких масштабов, форм и размеров; такое окружение ей ни в одном сне не увидеть. Что ж, теперь, наверное, сможет, но не раньше, чем через месяц, только после окончательно усвоившегося изнутри впечатления, поселённого в ней.        – А вот одна из достопримечательностей современности этого мегаполиса: – Джерри взглядом обратил внимание в нужную сторону, – «Колесящее безумие».        Это было место, примерно равное четверти той площади, которую они покинули, где со всеми своими гигантскими габаритами размещались объединённые друг с другом четыре рампы с глубоко проседавшими желобами и достаточно крутыми спусками, а ввиду размеров жилых домов казались особенно монструозными. Относительно друг друга они располагались крестом, совсем малозаметно прилегая, только самыми краями крутых спусков касаясь.        – Сразу бросается в глаза как достопримечательность, поскольку выделено и преподнесено именно таким образом: освещение, искусственные и естественные элементы декорирования, а вдобавок самое главное – манежи роллеров и скейтбордистов по всему простору экстремально выглядящих сооружений. Без последних только и пришлось бы отгонять любителей захватывающего и рискованного спорта, но пока, видно, хулиганы не спешат освободить гигантские скейтерские площадки. А нам с Вами что: визуально впечатляет – вот и замечательно. С высоты будет смотреться, кстати, ничуть не хуже.        Остановка в широком, углублённом кармане, в фойе человек на ресепшене. Любезные приветствия; Джерри отсчитывает нужную сумму и желает того же, что и Уинтерсы – моря впечатлений.        Даже если это не было сном, Тавне всё виделось, как во сне: картинками, городскими пейзажами – всё отрывное, почти как те заметки, которые она завела обыкновение наклеивать на зеркале. Поднимаясь лифтом, открылся безупречный вид. Всего вокруг стало настолько много, отчего ей невольно захотелось куда-нибудь деться: просто куда-нибудь, чтобы это сияющее множество не глядело на неё так… внимательно, сосредоточенно – слова исчерпывались, неизвестно, нашлось ли среди них верное и воплощающееся в реальности (эти слова Джерри закружили в её голове мягко-мягким снежным вальсом).        Вот и самая верхушка, на крыше приспособленная всеразличными наблюдательными оптическими приборами. Может, они ей нужны, чтобы что-то особенно разглядеть – только, наверное, подруг ей хотелось бы сейчас разглядеть. Где же их тогда искать среди такого распростёртого множества? Пока будет искать, верно, себя саму как-нибудь ненароком потеряет. Лучше просто прогуляться неспешно, слыша каждый свой шаг, которому вторит загулявший по верхам ветер.        О, не те ли это скромные джунгли, в которых она согласна была быть с Ним в счастье и в горе? Громкое обещание, но меж их объятий она непременно готова была это сказать. Никаких «Нас» не будет – сказать так, словно отрезать… Она так усердно думала, воспринимая себя не иначе, как палачом, сделавшего тогда взмах и разрубив их пополам, друг от друга отсекши настолько, что даже совсем невозвратно стало. Сколько годов нужно отсчитать в сторону прошлого, чтобы не надевать эту маску и не объявить себя резким действом палачом их только расцветавших отношений? Она познала такие слова, как «выбор», «возможность» и даже патетически и по-современному звучащее «перспектива». Попытается ли она Его обмануть? Не иметь в виду Его незнание того, что она назвала «дарами цивилизации». Какое чудное название для её несбывшегося литературного произведения… Не воплотившееся в реальности.        Как ярко, как ослепительно ярко там, внизу, вдали от земной тверди. Она вспоминает это знакомое ощущение: Великий холл, заточение в замке – неужели не то? Соизмерить только трудно, а воспоминания очень даже основательно всходят, пуская вглубь корни. Но ведь это уже не заточение: невозбранные движения и возможность вернуться обратно на землю в любое время… хотя такая же пустота, никого вокруг, никто не разделяет её, удалённую, оторванную от земли и вырванную из са́мой жизни. Отчего же так трудно наслаждаться этими самыми дарами? Оттого, что нелегко простить себя, найти это прощение и узнать и признать его истинность. Но истина гложет из-за своей текучести, ибо самое первое её коварство – убедить только одного «участника» этой правды, а другому показаться в совершенно другом виде, с уже другой маской на лице. Это у людей стало называться «Своей правдой» – демократически-свободолюбиво, с утверждением и притязанием собственного, личного, стягивающегося к тем границам, которые очерчивают и обособляют личность. Может, очень кстати слова Джерри? – не увлечься возможностями и перспективами мегаполиса. Она и не увлекалась, без помощи обворожившего её гангстера едва ли бы она набралась смелости: такая робкая и осознающая свою субтильную, фарфоровую наружность. Теперь гораздо проще не окунаться в терпкую, вязкую, чернильную вину, а приложить усилия и с достоинством вылить на себя, признавая себя непрощённой – может, хотя бы такую смелость можно признать там, где их уже не стало рядом.

… Never be. Never see. Won't see what might have been. What I've felt, What I've known Never shined through in what I've shown. Never free. Never me. So I dub thee unforgiven.⁴

       Но вряд ли Он смог бы услышать её, – такой невысокий, но прозорливый и юркий: – даже если высота – давно пережитый им опыт, то суета и переполненность улиц доставят Ему невыносимые хлопоты. Насколько она устыдится себя, узнав, что всё-таки Он придёт, рискуя потеряться в этом безликом мегаполисе, где везде – одно только множество, среди которого зажата и едва протискивается индивидуальность, которую так далеко двигают, но увы, больше словесными средствами. Она никого не поставит в вину из всего этого множества – только себя, ибо никого не осталось. «Нарекаю себя непрощённой». Но это не её мысли: те пусты, и почему-то сегодня им удалось рассыпаться, точно бусы или ювелирной работы ожерелье. Вся роскошь и богатства пали. Почему же она старается скрыть, не показывая ту истину, которую ищет, не зная, когда произнести её имя? Неужели это самая ужасная с её стороны ложь? Лживые улыбки, встречающиеся с искренними, как у Джерри и как у лучших, любимейших подруг. Они, её окружение, были укрытием, которого не стало, и тогда она стала виновной и непрощённой? Лихо всё происходит, но даже это́ произнесёт удручённо и воистину виновато, потому что в сознании будет мелькать неусидчивый мальчуган с ярко-апельсиновой шерстью – не её мальчуган… Раз уж осталась лишь она, то тогда станет петь: возможно, услышит, как рассекает сквозь шум её сладкоголосое пение, минуя протяжные, нескончаемые дорожные полотна и их не менее многочисленные перекрёстки.

No matter who you are, You've got a voice. Why don't you use it? Sing your own song! Take all the noise And make it into music.⁵

       Грузные, густые и громко сигналящие автомобильные свары, завывающая иногда полицейская сирена, а над всей дорожной суетой нарисовался вертолёт забавной непропорциональности: корпус маленький, а хвост вытянутый, многим превосходя по длине его основные габариты, на конце которого старательно держал летуна в воздухе миниатюрный пропеллер. Он мерцал многоцветными огоньками. Да, это навигационные световые датчики, чтобы опознавать вертолётный транспорт в воздухе, но когда он удалялся от неё, огоньки ещё поблёскивали, делаясь исключительно декоративными её удовольствиями – любовь зрительная, любовь глазами. Она внимала затихающему пропеллерному гулу, утопающему в шуме ночного города, который заливался светом тысячи огней.        Она споёт песню своей души и сердца. Вот бы Он услышал, побежал на край света и вновь нашёл её. Эти грёзы слаще всякого шипучего шампанского. Её правда теперь в одном: в тех башнях, что остались с ней. Они были так высоки – особенно та центральная, – что такой ослепляющий свет не дотягивался до их верхов, оставляя тёмными, неосвещёнными. В эту ночь она оставила себя уединённой в безмолвности этих гигантских исполинов, среди Башен Пустоты. Так ли они назывались? Если нет, то почему бы не предложить такой вариант: всё возможно; возможно, и прежде всего помолчать в компании самой себя – лучший собеседник, но надолго ему... ей быть лучшей? Испания, Франция, Англия… А она? Когда успела она себя потерять среди этих непроходимых, сверкающих улиц и дорог мегаполиса? Молчите, Башни Пустоты, не говорите ни слова.        Где-нибудь гуляет по крышам чёрный кот? А если бы… О, сколько мыслей! Водоворот воспоминаний. Почему так много для неё одной? А вы по-прежнему молчите, Башни Пустоты, храните тишину среди тех высот, до которых возвёл вас человек архитектурно-строительными своими стараниями. Вдох и выдох... Пытается дышать за двоих, глядя вниз и понимая, что слишком многое на себя пытается взять. Где же среди этого множества тот, которого она ищет, однажды потеряв? _________________________________________ >_Название части относится к французскому Grand Tour, означающее «большое путешествие» (раньше так называли путешествие по Европе). Это же название получила сеть автомобилей повышенной производительности и роскошного дизайна. ¹ Время празднества! (исп.) ² Это просто замечательно! (фр.) ³ Вы не возражаете? (фр.) ⁴ Metallica – «the Unforgiven» (альбом «Metallica», 1991 год). ⁵ Skillet – «American Noise» (альбом «Rise», 2013 год).