Научи меня жить

       Наставала пора непривычно по своей частоте задумываться о круговороте случайностей в общественной жизни. Тавну всё труднее было вызволить из бездны собственных дум и складываемых на их основе мнений, суждений, которые предваряются рассуждениями, неслышными беседами наедине с собой, хотя уста не изменяют привычке и пытаются вымолвить говоримое, – то, что пытается вырваться на волю любой ценой. Фернандес, не то зрелый мужчина, не то молодой человек, возвращающийся, но не из-за неё и зачем-то вслух произносящий число текущего месяца; с ним на пару военный с характером и выдержкой горной породы, по бокам заснеженной, изрекающий мудрости, которые, увы, вдобавок будоражат и тревожат; Мартин и хитрый, сам себе на уме действующий Фралин, притом один выражается совершенно недоступными для неё словами и только воровато, с подозрением оглядывался, а другой заводил в самые густые и тернистые хитросплетения своих сладко-сладких, по-своему хитро вывернутых слов, которые подкрепил ещё какой-то несуразицей – загадкой, где требуется добавить что-то одно; напоследок, тётушка Амалия, предостерегающая и открыто заводящая разговор о случайности встреч. Кто ещё остался в её голове незамеченным? Разве ум и неспокойное сердце могли оставаться на месте у Тавны? Всё попросту шло ходуном – бесшабашное землетрясение.        Следующий день в «Моулине» решил дать ей возможность перевести дыхание и собраться с мыслями. Так ли это просто – рассказать обо всём и сразу? Кто-то наклеил лицо Лила и этот же кто-то решил тайком посодействовать её маленькому хобби – записывать даты и события за неё... или вместе с ней? А может, этот кто-то разный, то есть он не один? Тавна наотрез отказывалась внутри себя признавать необходимость обращаться к Джулифе, а тем более отказывалась говорить ей, что, говоря помягче, не совсем хочет, чтобы в этом пугающем своей неизведанностью деле задействовались её непризнанные таланты. Может, Джулифа и выяснит что-то действительно любопытное, но перед этим, в любом случае, неизбежно каждый из коллектива узнает, на что никак не падает расчёт Тавны. Она ясно понимает, что поднимется раскатистая волна беспокойства и волнения, которая нахлынет на них и сметёт дюжей силой своей разрушительной стихии. Она ведь окажется виноватой, это будет её неуд; она – причина бед и несчастий. Лучшее, что могло у неё быть – оставаться той непрощённой, которой она себя нарекла. Одного любимейшего в мире создания более чем хватило – того, которого она оставила обманутым и брошенным.        Но умаление душевное и моральный упадок обходили её стороной, ибо она держалась уверенно и стойко. Это было очередное испытание, труд, который требовалось над собой совершить. Единственно приходилось сомневаться в том, верное ли это решение – отмалчиваться, не говоря того, что знает? Это сделалось ей невольной борьбой, через которую она пересиливала и себя, и свои слабости, делавшие её уязвимой. Вновь она понимает, что у неё всё равно нет такой стойкости, как у тех, которых залихватски унёс из этого городка шустрый фастбэк, бывший до того единичным и в единичности своей неповторимым, что казался явленным ей не более, чем во сне.        Тихий день следующего числа позволил остаться ей с нужными мыслями, а заодно позволил также и без всяких маскировок и притворств не выдавать себя странным, неестественным и, в конце концов, подозрительным поведением. Наоборот, её женственное обаяние – рослая, стройная, длинные и тонкие ножки, пышные блондинистые волосы – радовало глаз мужскую составляющую «Моулина», когда она вдруг стала быть везде: сцена, а со сцены в ту же секунду обращается в официантку. Все прямоходящие разумные создания противоположного пола вспоминали её особенность, а точнее энергичность, которая позволяла ей поддерживать достаточно быстрые темпы и ритмы внутренней обстановки, царящей в заведении, и там же соседствовали манеры её общения, жесты и искусно направляемые взгляды. Ясное дело, большая часть – заядлые гуляки, а потому непременно поживающие свободно, в своё удовольствие, а, стало быть, они – холостяки. Наконец-то зашли их разговоры об этой самой внутренней обстановке, которой удивительно долго не уделяли внимание.        И всё осталось в исключительности прекрасным: досуг, веселье, непорочная и абсолютно естественная для заведения праздность и дорога, ведущая к самым многообещающим и долгожданным перспективам… А рядом бок о бок – загадки, таинства и та Мистерия, коя закружит их в сногсшибательном вихре, и притом кружить под её руководством станут они только вблизи Тавны. Она не испугалась грядущей ответственности, но и не собиралась до самого наступления крайностей оттягивать то, что до сих пор не решается сказать. Ей нужно было время… Всем оно было нужно, но для разных, свойских нужд и намерений.        Двенадцатое число миновало невзрачно и налегке, отчего она даже и не вспомнила его под конец дня. Весь их коллектив был заряжен случившейся поездкой на лимузине. Что уж говорить про Джулифу: её стало ещё больше, чем оно велось обыкновенно, и среди своей «семьи», то есть именно в её сосредоточении, в их круге одаряла фонтанирующим своим позитивом. Вместе с ней Сивилла и Эмили ожидали «расчудесных фотографий: мы на фоне необъятного, во все стороны вытянутого мегаполиса и его бескрайней площади» – так звучали слова Джулифы. Новизна приходила в их жизнь, почти подойдя к самому порогу их дверей. Что может быть не так?        Но что же тогда она делает не так? Что же это за гонение, что за гиль такая, как гончая носится, стремясь хлыстом разить за какую-то непростительную провинность? Где же оно – понимание?        К ночи заряд позитива улетучивался, дух энергичный и даже несколько экзальтированный остывал, взгляд несколько затухал, как пламя свечное, задуваемое ветрами, которые залетают в окошко Тавны, пуще остужая и навевая некоторое успокоение. Чужой почерк, с другой стороны, уже не виделся ей аляповатым и грубым, а потому не пугал, но всё равно делал её другой: малость серьёзной и сосредоточенной. Она подумала, а есть ли в толпе некто, каждодневно за ней наблюдающий? Кто-нибудь, такой же по цвету одежды, как и закруглённые стены «Моулина» – бордовый? Наставала пора тренировать наблюдательность на пару с проницательностью: первая внимательно отслеживает происходящее, вторая сопутствует, помогая первой среди всего множества отыскивать то или иное, которое не вписывалось прежде в обыкновение своего окружения, то есть в котором она изо дня в день находится. Это был прорыв и маленький праздник для Тавны, однако она нисколько не торопилась хвалиться, видимо, по опыту зная личностей чересчур самостоятельных и независимых, гордо стоящих, как памятники: если их не стали увековечивать, они, естественно, сами берутся за кардинальное решение этого недоразумения.        Тогда и она решила попробовать добиться подобной самостоятельности, но не так, чтобы настолько ею увлечься вплоть до наступления столь недопустимого самовосхваления.        Идея скрытно себя ведущего наблюдателя приглянулась Тавне. Всё окружение, явно или неявно, утверждает правду действительности – невозможность жизни в полном мире и согласии, зная, что есть понимания, данным противопоставленные и им же оппозиционные. В конце концов, среди посетителей минимум подозрений: занять место себе в удовольствие, сделать заказ, а можно и не сразу его делать, вверяя себя неспешности и темпам в стиле адажио, особенно когда есть возможность послушать чудесное вокальное исполнение девушек, а там, глядишь, и аппетит уже подоспеет. Любой посетитель по-своему волен, и главное: как же нужно всмотреться в их густое собрание, чтобы углядеть кого-нибудь такого уединившегося? А обязательно ли искомый оставит себя в уединении? На каких вообще основаниях ей подозревать хоть кого-нибудь? А вот здесь за ней опыта никакого, увы, не было. Неужели она нуждается в знаниях? Неслучайно, но и внезапно вместе с тем ей вспомнилось развитие престранного диалога Мартина и Фралина. Толки о том, какие понятия слово «сотрудничество» охватывает внутри своего смыслового определения; из них – получение знаний, взаимный обмен полученными знаниями и опытом, а также достижение цели путём совместных усилий. Разве она всё это так, в одно мгновение вспомнила? Она только понимала, что подобные деловые, занятые личности требовательны к точности определений и уместности употребляемых слов, отчего они так скрупулёзно препарируют внутреннее содержимое одного только слова – одного, и достаточно представить, сколько этих слов в целом предложении.        Наступало время неспокойного ожидания: ожидание этого самого сотрудничества с Джулифой, на которое Тавна так и не решалась. Но поверх было и другое, куда более интригующее ожидание – новый завсегдатай. Даже понимая, что такого может не быть совсем с этих пор, она всё равно станет поглядывать время от времени на те относительно неблизкие от неё по удалённости своей места, ведь все самые интересные и загадочные всегда располагаются поближе к выходу. Достаточно оправдывающий себя аргумент, ввиду которого можно справедливо подозревать одинаково каждого из числа завсегдатаев.        Но Тавне совсем не присуще детище сыщика, чему, в принципе, никто бы и не удивился. Другой день вновь решил пойти навстречу её потаённым желаниям и ожиданиям. Она понимала, что есть ещё желающие, которых узна́ют среди её коллектива. Но почему же она стала такой уверенной в этом ожидании? Впрочем, любопытен был совсем другой момент, отнюдь не этот вопрос.        Сцена, тающий блюз или энергичный, задорный джаз – даже минимум выбора не делало обстановку на сцене скучающей или однообразной. Если жанр конкретен, то исполняемый мотив, определённо, находит, чем удивить или хотя бы выделиться, чтобы не дублировать себя в каждый новый день. Сцена всё более стала завлекать яркую блондинистую красавицу Тавну. Животный круг воспринимался ею чуточку ново, а может она просто отвела в сторону всякие мысли о повседневности, ведь живёт она, как это стало заметно, не в одной лишь сплошной полосе повседневности. Обстановка увлекла настолько, что она даже не обращала внимания на те самые места, в том числе и те, которые не иначе, как чудом каким, магически прибавляются к стоимости заказа. Прозвучит чересчур громко, но если Магомед не пошёл к горе, то гора пойдёт к нему. В такой обстановке подобное обнаружение даже совершенно нелепым покажется, но примерно таковыми окажутся беспрецедентные впечатления Тавны.        Хотя на сцене хотелось ей быть весь день и не покидать всеобщего внимания, но негожим казалось поведение эгоцентричное и, более чем естественно, не спешила она отличиться себялюбием. На самом деле такие маленькие нюансы не стоило даже и пытаться размножить. Сразу после неё поспешило диковинное, видимо, давно не случавшееся трио: все вокалистки, кроме неё. Аплодисменты беспрестанно сыпались, и не то обильно – для выступившей, не то ещё обильнее – для готовящихся и идущих на сцену. Тем же временем, мысли о Джулифе оказались чем-то из разряда нечто, до чего не могут дотянуться никакие слова. С этого дня Тавне будет казаться, что усердное размышление, в котором участвует даже самое незначительное, микро-маленькое упоминание о Джулифе, резко повышает вероятность встречи с ней. Она подскочила к ней, потом сочла, что расстояние меж ними чересчур большое и сделала парочку небольших шажочков, чтобы быть практически впритык друг с другом. Но несмотря на такие фуроры и спринтовые движения, заговорила она негромко, с маленьким ехидством улыбаясь.        – Эгей, милочка, кое-какой очень крутой и солидный дядька изъявил желанием пропустить кружечку другого спиртного за знакомством с тобой. Ты ему однозначно интересна, можешь не сомневаться… Если будет шалить и распускать руки – вопи так, чтобы он оглох и смог слышать в лучшем случае через неделю, если не позже.        И, указав на те самые дальние места, похихикала и умчалась, вернувшись к кругам суеты, присущим официантам.        Уж кому, а ей она не переставала удивляться: не то говорит без умолку, всё говорит и говорит, одно предложение за другим, обилие мыслей и впечатлений выражая, не то так – раз! – и нетипично для себя скажет всего пару слов, ограничиваясь лаконичностью, но оставляя оттого впечатление амбивалентное. «Может, она где-то преувеличила?» – такая мысль могла смело отразиться на её личике: растерянная, глазки смущённо глядят на двери кухни, за которыми Джулифа всегда вовремя умела исчезнуть, а ручки и кисти её в каком-то бессилии вдруг опустились. Пожалуй, это была первая шутка от Джулифы с «пограничным» эффектом: не то забавляет, не то настораживает.        Даже зная, что её ожидают и уже заранее собеседник предрасположен к общению с ней, она, для себя же незнамо почему, будет оттягивать момент этой странной встречи, а уверенность покажется разве что за спиной, наивно и мило махая ей, предательски ускакивая от неё.        Если бы была возможность оттянуть встречу ещё хоть чуточку благодаря толпам посетителей, за которыми можно временно затеряться, однако никого из танцующих, а её, такую рослую, с пышными волосами, особенно эффектно выглядящую в ярком платье, едва ли удастся укрыть за сидящими посетителями. Но ещё труднее скрыться за ними той довольной, сытой улыбке, с которой встречал её – о диво! – очередной завсегдатай. Сразу заметно, что человек – это самое первое из того, что всегда замечает себе Тавна, – и человек состоятельный, забывающий о суммах и их количествах, когда оказывается в подобных заведениях, ибо расположился на фоне Бранденбургских ворот. Вид немецкой достопримечательности со вчерашнего дня начал наводить на неё смутные и малоприятные впечатления, но это моральное препятствие ей надобно было преодолеть.        Коротко стриженые тёмно-шоколадные прямые волосы, причудливо продолговатый кончик носа, впалые щёки, небольшая растительность в области широкого подбородка и, конечно же, чрезвычайно заинтересованно на неё глядящие карие глаза, притом не то сами по себе они большие, не то от любопытства и заинтересованности сделались больше обычного. Веки – две малозаметные линии; подозрительным для неё образом «плавали», соблюдая волнообразный ритм. Она хотела разок хлопнуть себя по щеке, чтобы ясность ума хоть сколько-нибудь вернулась: мерещится же такое!.. Или… Кажется, она имеет в виду слова Джулифы, как если бы она дала совет? Звучит несуразно, Тавну смущает и вводит в неудобное положение. Впрочем, зрелый мужчина на многое мог бы претендовать, потому неудивительно, если он таким образом проявлял особенную, выделяющуюся форму своей симпатии к ней. Это мужчина зрелый и вправду солидно выглядящий. По возрасту не менее тридцати, но Тавна не завлекала себя возрастной прикидкой – лучше узнает сама, если получится и позволит случай (скорее, сам «обладатель» этой заветной цифры). Одежды кажутся простыми, но подчёркивали его мужскую солидность и неотразимость непохожую: кофейная рубашка, мелкими чёрными полосками очерченная вертикально и горизонтально, поверх которой не застёгнутая длинная кожаная куртка на молнии, полностью покрывавшая спину и руки. Низ скрывался за непроглядным столом, хотя ей казалось сомнительным скрыть такого плечистого и вытянутого мужчину.        – Прошу Вас, мисс, позвольте мне удовольствие со всем почтением составить Вам компанию. Я слышал, что такая великолепная возможность есть. Возможно, я ошибся?        Этот излюбленный ход любезностью, на неё безотказно действующий: задать вопрос, вводимый с негативной подачей, а ею принимаемый исключительно положительно, в пользу спрашивающего.        – Я долго буду стыдиться себя, узнав, что посмел Вас отвлечь, мисс…        – Вы первый, кто изъявил свой интерес ко мне – набралась она смелости, чтобы заговорить с обольстительным рослым красавцем. – Я начала думать, что назойлива и всё, что делаю, – мешаю тем, кто часто собирается компаниями, куда я беспардонно вмешиваюсь.        Она расположилась напротив него. Зачем-то поглядела назад – оказывается, чтобы увидеть самую какую не на есть маячащую улыбку Джулифы, коя вертелась пуще юлы, но сверкала улыбкой так, что её, как пелось, из тысячи можно узнать. Кажется, она слышала её подначивающий, затейливый смешок – невинный, незазорный и инфантильный, а главное, что шуточный, без каких-либо язвительностей или издёвок.        – Зато Вас это не останавливало: целеустремлённость и уверенность – браво! – Он одобрительно и энергично покивал. – Но что же это? Какой тон дурной! Тысячи извинений. Позвольте представиться – Ро́ули Ро́верс – положил правую кисть на грудь и сделал уже не кивок головой, а благообразный небольшой поклон.        Тавне хотелось принести ещё больше тысячи извинений, однако то, что завсегдатаи представляются первыми, сделалось своеобразной, негласной традицией, хотя для неё это звучало лишь как попытка оправдать себя. Она представилась. Уж больно увлёк этот громко звучащий, но притом удивительной мягкости голос. Такой мужской баритон тоже прибавлял ему солидности, она бы даже объявила, что солидность можно было по достоинству вручить ему в качестве псевдонима. Как всегда, она замечает за собой одни намерения, не находящие своих воплощений, но иногда или даже зачастую это к лучшему.        – Простите, если покажусь эгоистичным, я исходил именно из самого неподдельного к Вам интереса. Мне редко доводится общаться с такими великолепиями, как Вы. Хочу оставаться наиболее откровенным, как позволяет этикет и нормы общения – он приветливо заулыбался после этих слов. – Надеюсь, мои слова не смутили Вас и не заставили подумать что-нибудь неладное. Я также не тот, который видит в Вас одну только внешнюю красоту. Меня непреодолимо влечёт Ваш мелодичный голос. Шум водопада, вино, неспешно наливаемое в бокал и растекающееся по его стенкам… Я не знаю, как описать Вашу грацию, чтобы не было излишней и тривиальной предметности. В этом отношении я в замешательстве – здесь я тем более честен, позвольте скромно мне это заметить в нашем обоюдном кругу.        Приятная улыбка и приятный умеренный смех. Она не боялась отвечать ему взаимными эмоциональными проявлениями. Взгляд её уже не бродил в беспокойстве, однако на ещё один, пока незадействованный, элемент его одежды упал взгляд: висевший на крючке чёрный хо́мбург¹ с изогнутыми и причудливыми волнистыми полями.        – И раз уж честен, стало быть, могу говорить и о недостатках: к примеру, об элементарной болтливости; могу массу всего наговорить, поэтому я вспоминаю всякие попытки окружающих научить меня сдержанности. Вряд ли Вы находите это интересным, но хочу максимально поставить Вас в известность, прекраснейшая мисс Тавна.        Она подумала, что пора умело направлять разговор. Умело – во всяком случае у неё в последнее время так именно и получается: одно упоминание, и участники разговора развивают ею начатое.        – Часто ли Вы бываете здесь, мистер Роули? Я думаю, Вы завсегдатай.        Отчего-то у неё вдруг совсем непредсказуемое сорвалось с губ. Она хотела внезапно заглотнуть воздух ртом из-за такого курьёза, но вместо такого резкого действия затаила дыхание. Мужчина понимающе улыбался. На этой «сцене» он успешно мог обходиться одной только улыбкой, не применяя никаких других жестов и мимических выражений.        – Вы так удивлены своему вопросу? Уверяю Вас, нет причин для беспокойств, всё в порядке. Мне бы весьма хотелось стать постояльцем здешнего места, но моя суматошная занятость, знаете, просто отказывается оставить меня в покое, поэтому сегодняшний день, да ещё и с Вами, уважаемая мисс Тавна, бесценен и для меня чрезвычайно редок. Верьте моим словам или посчитайте их глупыми и не поверьте им: хотя бы раз в день встречаться с Вами на сцене и петь, петь; петь в своё удовольствие, но простите мне недопустимое слово – это удовольствие взаимно разделяется. Хочется быть хоть перед кем-то просто глупым и несмышлёным, но с Вами, право уж, кривляться только – недопустимый моветон.        Он посмеялся, она с ним, притом почти одновременно подхватив смешливый прилив.        – Что же Вас останавливает?        Хотела и она сказать себе – глупый вопрос. С другой стороны, солидность и деловитость мужчины входили в очевидное противоречие с его словами. Мог ли он хитрить и по-своему развлекаться, ещё и так, чтобы обманным манёвром лавировать меж её ушек?        – Работа, официальностью задушенная формальная обстановка. У вас всё проще, без напыщенности и фарса. Да, к счастью или к сожалению для Вас, я принадлежу этой грязной части общества: богатой и спесивой, неуместно напыщенной и раздутой ввиду собственной незаменимости и важности. Везде одна сплошная демонстрация; выход в общество – показ мод, позёрство, и ещё живо бегите, спотыкаясь, чтобы постелить красную дорожку, по которой эти спесивые павлины будут шагать степенно, ожидая, что на них станут глядеть во все глаза. Оу! Простите вновь, с метафоричными словечками о животных стоит быть предельно осторожным. – И пошлёпал правой ладошкой себе по губам.        – Неужели Вам нечего выбирать?        Он сложил руки друг на друга и поставил их «сборку» на стол, подавшись чуть вперёд (жутко ей знакомые посадка и движение в целом).        – В том и сложность, любезнейшая: у меня есть выбор. Что же не так? Может, дело в том, что этот выбор множится, может, ещё и в том, что его становится всё больше и больше и вопрос о совершении этого выбора усложняется? Зачем мне много, если выбор делается в пользу чего-то одного? Эм, это, пожалуй, уже ненужная философия…        – Но Вы же не думаете, что она мне чужда? Я только не знаю смысла этого слова. С недавнего времени училась у людей, связанных со своим делом профессионально, пытаясь подробно узнать о смысле слова и о том, что кроется в этом смысле.        Роули хитро улыбнулся.        – Но Вы же не думаете, что я стану настаивать на своей точке зрения? Если нет, то оно и прекрасно, так как я отвечу следующим: нужны ли Вам эти сложности? Разве для Вас они предусматривались? То есть, хочу сказать, что стоит ли глубоко проникать в эти подробности? Элементарно, что даст Вам это знание?        Что же это за слова? Слова человека, который навряд ли находится в этом городке, унесённый Мистерией и её неведомыми туманами забвения. Слова знакомые, привязавшиеся к этому навязчивому имени, к са́мой даже букве «Ф».        – Возможность, мистер Роули. Много возможностей. Я буду делать выбор: когда-то – самостоятельно, когда-то – нуждаясь в помощи. Незнание используется против незнающих.        Мужчина вдруг утратил улыбчивость: явно не ожидал такой лаконичности, которую он в ней особливо примечал с этих пор. Он обратился в философа, но понимал, что по натуре своей не таков и что тем более не надобно уносить Тавну в это торнадо, кое закружится в форме абстракций, множества слов, а стремление мыслить будет ветром, который приведёт всё это измышление в сумбурное движение.        – О, это и вправду можно продолжать на протяжении всей жизни. Это занятие по душе людям, повторяя Ваши слова, более нас сведущих, но каждый из нас горазд испытывать себя, проверять сообразно своим реальным возможностям, интересам и предрасположенностям. Свобода действий, действий всесторонних и движения всенаправленного – демократические принципы, как-никак, действуют. Подобная система точно так же действует: во все стороны, но что отличительно для неё – бесконечно, пока есть на земле человек… и разумные прямоходящие животные. Я без ума от Вас, любезная Тавна! Вы действительно неожиданная для меня находка. Разве Вы скажете, что боитесь своего незнания?        – Заставят бояться те, которые начнут им пользоваться. Но я не та, за которую себя выдаю: я не живу в острой необходимости, не знаю, что значит быть неимущей и нуждаться в привычных условиях проживания, поэтому я не считаю, что вправе заводить такой серьёзный и укалывающий сердце разговор. Я не знаю большего, даже не могу себе представить это большее.        – Сплошные отрицания, мисс Тавна, много обрисовано в негативе. Поразительно – про себя промолвил Роули, чуть удивлённо глядя на неё.        – Я всегда живу с этими мыслями, не позволяю жить в мечтах и в окружении всевозможных благ. Я есть я, какая была явлена этому миру. Вы скажете, что мне просто не с кем об этом поговорить… Может, окажетесь правы. Я хочу и стремлюсь быть больше своей красивой внешности, которая, может быть, вдобавок ко всему избыточная. Не подумайте, с этим никаких не возникает проблем, здесь с животными инстинктами сложностей не испытываем.        – Это прекрасно, уважаемая. – Снисходительным тоном и заботливым взглядом Роули выражал даже более, чем обычную заинтересованность в разговоре. – Менее всего хотелось бы об этом думать и представлять Ваше положение.        – И я очень радуюсь внутри себя, когда доводится знакомиться с такими замечательными людьми, как Вы. Я… Просто я сомневаюсь и в этом сомнении жду неладное, которое всё прячется без конца в таких укромных углах, в которых не видно неприятную неожиданность, готовую в любую минуту хищно наброситься на меня. Все дамы и все господа, с которыми доводится беседовать, оказываются участливыми и благовоспитанными, – а я знаю, что они не единственные личности, живущие на планете. Везение не бывает вечным.        Она умолчала. Потупила взгляд.        – Простите, но мне всё чаще приходится задумываться о том, что я живу в сказках и мечтах, которые хотят отнять и показать, какие они на самом деле. Обвинённая в глупости и бездумности, наивная мечтательница – я знаю, но без слов со стороны других это знание… что-то с ним происходит. Я не зову все беды и ужасы нашего мира погостить к себе – их не нужно звать, они все являются сами, а если дерзнуть им приглашением, то будет хуже вдвойне. Пожалуйста, простите – виновато и раздосадовано лепетала Тавна, – я думаю, что жизнь моя становится обыкновенным везением, азартной игрой, начиная этим прекрасным местом и продолжая людьми, с которыми я знакомлюсь. Я тянусь к людям каждый день, хочу понять их общество и разгадать для себя их таинства. Целеустремлённая? Но говорю… даже так: смею говорить, что Вы и такие же чудесные, как Вы, случайны. Это непристойно и ужасно звучит с моей стороны, так ведь?        Роули становился всё более участливым, даже сверх того, как он изначально мог предполагать. Он нахмурил свои тонкие брови, наклонил голову влево, но позу сохранил, только поднял руки и сплёл пальцы друг с другом, цельный образовав из сплетения кулак, который и выставил перед собой, несколько от себя вытянув.        – Вам никогда не стоит извиняться передо мной, чувствительная и экспансивная Тавна – песенным голосом говорил Роули. – Вы сомневаетесь, а уже затем – не верите. Кажется, Вам наскучивает не привычность жизни, а презумпция её неизменности… хм, лучше сказать сохранности. Но что бы ни было, верьте в себя и в свои силы. Не по нраву такие шаблонные, всюду утверждаемые слова? Попытайтесь проникнуть в их глубокий смысл, раз уж Вы об этом как-то мельком обмолвились.        Для пущей особенности дня, к великому удивлению Тавны, к их компании по одному только делу присоединился Жанен, разложивший заказанное Роули: крем-суп, отдельно сухарики в стеклянной стаканной ёмкости, рис, политый соусом и нашедший себе пару в виде нескольких тефтелей, ещё три кусочка хлеба, а следом приземлялась тёмная полупрозрачная бутылка бордо и стаканчик коктейля.        – Надеюсь, сэр, Вас не расстраивает отсутствие животного мяса в ассортименте нашей кухни – как всегда любезно говорил Жанен.        – Я человек понимающий, даже сказать гуманный – обе черты снимают с Вас всякие подобные заявления, месье, и всякую ответственность.        Улыбчиво, Жанен пожелал Роули по-французски приятного откушать.        Коктейль… Слишком знакомый, но мало она его узнаёт. Но что-то вдруг прояснится, когда мужчина предложит ей угощаться. Угоститесь коктейлем… А как он называется?        – Честно сказать, я не запомнил: – несколько растеряно отвечал Роули на её вопрос, приготовившись к сытной ликвидации супа, – диковинное и длинное у него название. Таким, разве что, сказки называть или посвящать каким-нибудь лиричным поэтическим строкам. У вас тут много чего удивительного, непохожего на остальное, всё разнообразное и неповторимое – кто такое не оценит?        Мужчина усмехнулся, с улыбающимся выражением лица зачерпывая понемногу крем-суп.        – Не оценят, во всяком случае, те, с которыми мне приходится иметь дело ввиду той деятельности, которую я веду. Пресытившиеся и неуёмные в своих желаниях, состоятельные – носятся от одного пышного ресторана к другому, сравнивая, где же лучше, преподнося это якобы истинными поисками, в то время как на самом деле не важно, насколько престижно и знаменито во всём мире место, нет: в самых неприметных местах можно ожидать то, что не предполагается ожидать. Поэтому, мисс Тавна, я утомлён множеством выбора, потому что это множество пустотело и бесполезно, особенно когда какие-нибудь модные пижоны и разукрашенные фифы распоряжаются на свой лад и вкус, уча меня и всех, кроме меня и наподобие меня, как распоряжаться этим чудо-безграничным множеством. В это время как многие мечтают о таком выборе – наверное, скажите Вы так. Трудно не заблудиться, когда Вы оказываетесь совершенно в другом кругу. Люди… и животные – всё пытаюсь привыкнуть говорить об этом полноценно, не спотыкаясь, так сказать, – они везде разные. Вы задумывались о похожести людей и животных? Тундра, савана, испепеляющая, морящая голодом и неутолимой жаждой пустыня, леса смешанные и всякие другие – вы везде разные; так вот, у человека примерно так же делится среда обитания, только слова другие, а виды и классификации, получается, те же.        – А что насчёт джунглей? С тех пор как живут люди и животные совместно, актуальным стало понимание джунглей густо заросших, зелено-зелёных и диких…        – Да, а есть джунгли большие, застроенные и каменные.        Роули интереснейшим образом соединился с той цепочкой мысли, которая внезапно пришла ей на ум. Он был непривычно понимающим, точно вот-вот отпадёт необходимость произносить новые и новые слова и вербальный язык заменит другой – такой же непривычный и непонятный.        – Продолжая о себе, с Вашего позволения, я скажу, что родом из этих шумных джунглей. Я был бы ничуть не лучше тех снобов, которые заполонили мегаполис. Для таких, как я, этот городок стал отдушиной, способом укрыться от напастей и давящих масс, заполоняющих суматошный мегаполис. Боюсь, мне обо многом придётся начинать рассказывать; беда именно в том, что будет слишком много всего обо мне. Я сомневаюсь, что время терпит и позволяет. От его зависимости, темпов и законов я тоже устал, просто и откровенно – устал. Может, я и состоятелен, но покорнейше прошу не спешить с этим убеждением. Начиная с основы, я – владелец бизнеса, имеющего одинаковый успех и там, и здесь. Посвятил себя одному из символов текущего столетия – символу автомобильному. Символ движения, самовыражения и многого всего другого, каждый горазд объяснять по-своему. Я остался в аспекте нисколько не эстетическом, а в финансовом, ведь логично: есть своё дело, а дело – предприятие или популярные общественные объединения, – приносит прибыль. Представьте воздушный шар, желательно так его обрисовать в первоначальном виде: дряхлый, сдутый, безобразно валяющийся. Но стоит вдохнуть в него жизнь – как же он раздувается, какие размеры обретает! Поток горячего воздуха – самый какой не на есть горячий интерес людей и животных, ведь они тоже желают подняться на высоту и устроить себе воздушный тур. Позже их смутит малая вместительность корзины, которая к нему подвешена. Какой ещё у них возникнет интерес? Такой, который им сможет предложить кто-нибудь другой. Этот кто-нибудь не совсем обычен: у него есть идеи и средства реализации своих идей; оба этих немаловажных компонента он задействует, перед тем выдвигая их в форме предложения, которое направляет желающим, скажем так, пролететь над земной твердью с ветерком. Инициативный и креативный, он, или она (не станем дискриминировать), предлагает улучшить используемый транспорт, хотя бы начиная свой вклад с расширения пассажирского пространства. Маленькое «хотя бы» – громкое и позитивное «Вау!» в адрес инициативного человека (или животного). Это было не на один раз, поскольку с этих пор обе стороны заинтересованы во взаимодействии. Почему вы, улучшивший романтичное летательное средство, не пользуетесь им? Инициативный ответит, что ему доставляет неописуемую радость оказаться обществу полезным и пойти навстречу их желаниям. Но незадача такова, что, как бы это выразить… – Роули задумался. – Этому инициативному умельцу нужно окупать свои затраты. Видно, Вы уже понимаете, куда ведёт это утверждение? Оно станет развиваться очень и очень стремительно. Если желающие не финансируют этого человека, то содействуют ему в содержании, в том числе и в самом обыкновенном сервисе – тот комплекс мероприятий, проводимый с целью обеспечения стабильности транспортного средства. Такой я и вижу жизнь в нашем обществе: жизнь, в которой полно мечтаний, и если живёшь грёзой, то в подавляющем большинстве своём в неё нужно будет прежде вложиться. Мир денег, уважаемая, – таким его сделал человек. А деньги – это неотъемлемое связующее в истории людских обществ, относящееся к сплочению и развитию таких обществ в целые цивилизации. Кому-то даже достаточно жить и каждый день пытаться выдумать что-нибудь такое изощрённое на тему будущего планеты. Думаю, мне лучше тихо себе, мирно, никому не мешая, жить своими мечтами.        Как по заказу, в этом разговоре оказалось песенное исполнение со сцены, на которой была одна лишь Сивилла. Музыкальное исполнение звучало более современно и куда энергичнее по сравнению с теми жанрами и мотивами, которые обыкновенно здесь исполнялись.

И наступает ночь, Окутывая улицы города Хлопоты, заботы – прочь А с ними деньги и уходящие года От дискотек я без ума, Танцую до потери пульса Вот так новость, вот так чудеса! Безумна, безрассудна, Но всегда весела Не раз осуждали, говоря: «Живёшь ты одним днём Всюду деньгами соря» По какому поводу сегодня мы пьём? Лейте, чтоб рекою текло! Сегодня устроим потоп Без приключений не могу я прожить ни единого дня! Пускаемся в пляс, танцпол ходуном Сумасшедшие ставки, игры на миллион Правда в одном: Кто устоял на ногах – Тот чемпион И им оказался он, Тогда у меня всё плыло, шло ходуном и двоилось в глазах Что ты мне хочешь предложить? Всё, что угодно: Любое желание, любой каприз – Молодёжный девиз «Любишь на полную жить? Располагайся, чтоб было удобно» Теперь ты у руля – Вот так сюрприз! Хочу на белой лошади с ветерком прокатиться Нестись по городским дорогам, Чувствовать, как на скорости срезается колёсами асфальт Так быстро, чтоб заиндеветь и замёрзнуть бояться! По полям, по душистым лугам – Всё для нас, всё нипочём! Тверды мы с тобой, как базальт Мы той же масти, той же вулканической породы Хочу на белой лошади кататься, Хочу на белой лошади кататься Боже! Неужели настаёт пора расстаться? Всё ложь! Немыслимо! Ещё вся ночь впереди! Не отвлекайся, мой прозорливый скакун Откинься поудобней и на дорогу гляди Ничего мне больше не надо, только бы с тобой остаться Будем оба за своей мечтою гнаться По всему свету: Без остановок, дорожных знаков, пит-стопов, закусочных, заправок Хочу на белой лошади кататься, Чтобы кружилась голова Хочу на белой лошади кататься Мчась, как ветер Люблю я на полную жить – Твоими были эти слова Покоряй дороги, покоряй расстоянья Вся ночь для нас впереди! Твой скакун и моё состоянье – Вот для чего мы всё это берегли И никогда нам не дано расстаться, И я всё те же слова свои повторю: Хочу на белой лошади кататься

       Она заметила, каким необычным слушателем был Роули: он пытался за неменяющейся улыбкой скрыть другие, такие же мягкие, как и его улыбка, эмоциональные проявления, которые мимика никак не могла скрыть от окружающих, а в данном случае именно от неё. Конечно, она не следила за ним пристально, в противном он бы это весьма скоро заметил: заметил бы на себе её изучающий взгляд (было бы неэтично и бестактно с её стороны). Его внутренние загадки никак бы ей не открылись, поэтому остаётся только взять слово Роули, чтобы попытаться что-нибудь любопытное для себя узнать.        – Хм, никогда не знал, как относиться к случайностям и совпадениям. Кажется, это одинаковые слова? Для меня они почему-то одинаковые. Чудесная песня! Безупречная подача! Хотя знал бы я толк в музыке... Замечательно, что этот толк доверен благонадёжным обаятельным дамам. Этот текст очень кстати, когда мы говорили о мечтах и желаниях. Белая лошадь… – Ухмыльнулся мужчина, чуть заметно покачивая головой. – Как странно. Я тоже, и уже весьма давно, хотел бы на такой прокатиться. Отдать предпочтение изящности и комфорту, под которыми бы крылись скорость и вёрткие, мощные двигательные цилиндры.        Он сделал небольшую паузу, чтобы наконец-то по-человечески с ней поговорить – это он поставил себе в упрёк безукоризненно, не скрывая и не отрицая собственный неуд.        – Выпил бы за Вас, милейшая, и за это неповторимое место, но чего-то некстати заказал это диковинное бордо. – Посмотрел на затаившуюся темноватую бутылку. – Но ладно уж, один скромный бокал по такому поводу – не беда!        Наливное бордо тотчас разлилось по бокалу. Роули всегда просит перед употреблением, если возможно, открыть или хотя бы ослабить щедро закупоренную пробку – он это прибавил, пока наливал напиток; потом широким жестом поднял бокал, в котором плескалось благородное бордовое изыскание, «Ваше здоровье» – и выпил.        – По Вашему взгляду заметно нескрываемое любопытство. Наверное, Вы задали мне порядком десяти, а то и более вопросов, а я их не услышал. В этом мне, признаться, с девушками и женщинами нелегко: – улыбка Роули сделалась неоднозначной и затейливой, – говорите глазами, а мы не видим, потому что ожидаем услышать; говорите всем своим грациозным, стройным телом и каждым его потрясающим движением, перетекая, словно вино или же это самое бордо в бокале, – а мы опять не видим. Но стараюсь никогда не говорить за всех, всё равно не удастся. Позвольте сказать: у меня к Вам предложение… Не руки и сердца, разумеется, – он чуточку смущённо засмеялся, озарив её белоснежнейшей улыбкой, – я, кхем, не настолько горазд, а тем более когда меня впервые видят в лицо – ни в коем! Эм, дело ещё в том, что мне только-только взбрело ещё одно предложение, – глазки Тавны от удивления округлились, расширившись, – так что лучше сохраню порядок, как оно было и каким останется.        Сытый и довольный, естественно, уже опустошивший всё заказанное, кроме напитков, он был готов заставить сердце Тавны остановиться: если подолгу не выражать восторг и держать его внутри, он разрастается и навязчиво рвётся наружу через несдержанные и лихие жесты в сопровождении громких и бурных слов.        – С самого детства я не знал правильного обращения с деньгами. Моя катастрофическая беда заключена в жизненном принципе: захотел – купил. Стоит прибавить, что желания и грёзы способны в один день исчезнуть, спорхнуть и благолепной бабочкой, взмахами крылышек своих от вас отдаляющаяся, раствориться в пушистых или пористых облаках. Я уже пытаюсь зрелым умом это мановение контролировать, но даже ясность и понимание, увы, не предотвращают неразумные и явно лишние денежные затраты, случающиеся в моей жизни. В общем, стыдно мне Вас томить, сразу выведу нас на прямую. Самый редкий случай – это когда я куплю что-то наподобие того, что хочу предложить сейчас.        Вот уже второй раз такой жест повторяется – протянутая рука, в которой что-то есть, что-то передаётся ей. Билет; кинотеатр: пятый ряд, одиннадцатое место. Приятный по ощущениям бумажный материал, гнувшийся, как картон, в золотистом цвете, точно приглашение в престижный театр или ресторан. Теперь он заметил её любопытство, с которым она рассматривала внезапный подарок.        – Единственный и неприметный кинотеатр в городке, а как билеты оформляются – шик, прямо на совесть!        Она прочла название вслух.        – Даже не сомневаюсь, что Вам понравится задумка режиссёра. Фантастика, которую удивительно легко вообразить в нашей повседневной жизни и до того в живую представить, чтобы казалось, что на самом деле это было возможно и было всем вполне известно. И наверняка больше, чем я, Вы сможете оценить актёрское исполнение: дело в том, что я неразборчив во всех видах творческой деятельности, не ограничиваясь упоминанием музыки и актёрской игры; особенно худо я вникаю в драму и лирику, так что буду премного благодарен, если сможете мне в этом помочь. Одарите меня своим прекраснейшим вниманием сегодняшней ночью за просмотром не менее прекрасного фильма, мисс Тавна. Признаться, для меня это великая честь, даже невзирая, что у меня есть мизерные часы свободного времени – они ничто перед Вами.        Тавна засомневалась в его неразборчивости: не драма и не лира, так хотя бы чуточку поэзии и высокого аллегоричного слога, и в этом таланты Роули ей не кажутся недостаточными или сколько-нибудь неразвитыми. Но этикет, однако, этикет, посему ей не стоит говорить ему такие слова – естественно, это исключительно её запрет, её самоконтроль.        Роули взял необычной внезапностью, ибо эта внезапность оказалась срочной: начало сеанса в половину десятого, окончание – ровно в час. Холодное серебро наручных часов обволакивало его сильную и крепкую руку; посмотрел и назвал текущее время – восемь тридцать два, прибавляя, что всенепременно заедет за ней. Она совсем растеряно покивала головой, но вдруг спохватилась:        – Можете меня немного подождать? Не могу уехать, не предупредив остальных.        Удивлённое «Оу!» выразило и его лёгкую степень растерянности.        – Слишком уж увлёкся со своими затеями, простите – улыбчиво отвечал он.        Конечно же, на всех парах она мчится, однако направление весьма хаотичное – а как иначе, если Джулифа такая неуловимая официантка. Тавна терпеливо стала дожидаться её возле дверей, ведущих на кухню. Результат не заставил себя долго ждать.        – Какой-то он весёлый и слишком даже радостный – пробудился скепсис недоверчивой пумы.        – Насчёт него всё совсем не так, как ты сказала.        – Значит, не такой он и похотливый – возмущённо, но гордо пререкалась Джулифа, остро реагируя на безмятежность в голосе Тавны. – Милая моя, я, по правде говоря, тебе не судья и ни на что не намекаю, просто сколько я его видела, лицо у него было твёрже всякого камня, а ещё такое грубое, иногда даже раздражённое, поэтому-у-у… – причудливо протянула она на коровий лад. – В общем, из-за этого я о тебе только и забочусь. Что-то хочешь сказать?        Этот любимый голосовой «приём» подруг, говорящих, что заботятся о своих подругах: звонкий, чуточку пищащий, чтобы придать тон заискивающий и, опять же, сомневающийся. В любом случае, Тавна нисколько не пыталась усомниться в своеобразной заботливости Джулифы.        – Он пригласил меня в кино. Я просто в шоке: он уже купил билеты.        Не меньше была шокирована от услышанного Джулифа. Застывшее лицо, удивлённый взгляд и только шевелящиеся губы, растянувшиеся в крайне неопределённой улыбке.        – Он, часом, с парочкой Уинтерс знакомства не имеет? Знаешь, так похоже…        – Разве я могу знать такое в первый день знакомства? – Спрашивала Тавна так, словно желала услышать ответ, который знает Джулифа. – Мне только нужно от тебя узнать, да или нет?        – Чёрт! Умеешь же ты лаконично высказываться, даже не пободаешься с тобой! На меня можешь положиться: как и обычно, все всё узнают в короткие сроки.        – Спасибо! – Нетерпеливо воскликнула Тавна, но никогда не выражала эмоции громко, стремясь выразить их тихо, скромно или хотя бы не так, чтобы случайно привлечь внимание окружающих. – Я сразу не уеду: сеанс начнётся…        – Можешь не сообщать мне подробностей, дорогушечка, они мне точно ни к чему – лениво и хохотливо тянула Джулифа. – Когда уедешь – твоё личное дело. Главное развлекись! За личной жизнью у нас тут контроль не ведут, плохо на этот счёт никогда не думай. Только всё как всегда: с тебя увлекательный рассказ о киносеансе… и о встрече тоже.        С этими словами ей стало гораздо легче. Не было никакого бремени обязательства услышать разрешение, но слово, данное Джулифой, бесценно для неё, потому что знала: как сказала она, так в точности всё и будет.        Всё больше и больше возможностей выбраться из «Моулина». Странно отсутствие вызываемого беспокойства со стороны Тавны, но она знает и верит, что он действительно видел её, иначе бы так стремительно ничего с его стороны не произошло, тем более так складно... Может, это малость зацепило неагрессивное эго Джулифы? Тавне хотелось думать лучше: после лимузина и развлечений в мегаполисе и фотографий оттуда, выполненных профессионалами своего дела – что ей до этого кино? Разве что мужское внимание… Ещё более странные мысли пробирались в голову Тавны – голову, которую вскружило от таких центростремительных развитий. Непривычно было ей осознавать себя этим непонятно чем или кем выбранным центром. Как бы то ни было, она стала ждать с нетипичным для неё нетерпением: секунды, минуты, часы – кажется, или стрелки часов убыстрились? С чего бы это вдруг?        За нелепыми вопросами можно коротать целые дни, но ей нужны были лишь считанные часы, а после – тихая, из-за пасмурности безлунная ночь. Место фастбэка более уверенно и благонадёжно занял, властно держа под собою, чёрный тонированный четырёхдверный автомобиль. Гордый зверь – джип, а если экзотично выразиться, выполнен в стиле бизнес класса: крупный и широкий корпус, плавно перетекающий из крыши в капот. А внутри неописуемый простор комфортного, мягкого кожаного салона. Создавалось впечатление, что она вернулась в некоторое подобие лимузина. Ей везло по части широты пространства внутри транспортных средств, хотя такая роскошь будет обижена таким фактическим наименованием, тем более что такие автомобили не для одного только транспортирования предназначены.        Поездка с Роули – либо запредельная для всяких её мечтаний сказка, либо изумительная кинопостановка, особенно когда мужчина укрывался внутри темноты, сосредоточенной в салоне, но которую частично рассеивала приборная панель различных холодных цветов, в палитре которых смешивались синеватый, тёмно-синий, морской, а с ними наряду зелёный и салатовый. Он любезнейше пригласил её расположиться с удобством рядом с собой, на переднем сиденье. Сколько прошло времени за тем, пока она рассматривала земное автомобильное чудо? Лучше уж держаться неподалёку от него: ей инстинктивно не хотелось доверять себя темноте задних мест. Он надевает очки с полупрозрачными линзами, сами линзы весомо заострены на местах сгибов – всамделишный гонщик, или современный кучер (он был наверняка не прочь признать себя в этой роли – экзотика минувших эпох на современный лад).        Заурчал двигатель. Говорить, что это был шум – едва ли, именно кошачье мурлыканье, будто двигатель достаточно погладить или почесать «за ушком» – сравнения с животными как никогда актуальны. Вот так атмосфера! Многие были бы уверены, что это – свидание, но Тавна бы тотчас смутилась от таких заявлений, однако притом не смогла бы отрицать действительную похожесть. Он включит музыку, убавит громкость, объясняя, что внезапная громкость – это из-за вчерашнего прослушивания радиостанции рок-музыки. Знакомый жанр, даже очень знакомый для неё… с недавних-то пор.        – Не особо увлекаюсь; я не фанат, но один энтузиаст мне там по нраву. Верите или нет, из-за него только и заглядываю периодически на эту радиоволну. Он там свои записи на радиоканале крутит: кто хочет, пусть слушает – элементарное удобство и на добровольных началах. Кстати о музыке: мне невероятно понравилась сегодняшняя песня! – Восторгался Роули, всё шире и шире улыбаясь. – И, да, сразу перехожу ко второму предложению, да… Э, позволите ли свозить Вас на студию записи? Я по-прежнему не желаю терять редкостное своё свободное время и по-прежнему, и притом решительно, желаю посвятить его Вам. Ваше время и усилия будут справедливо мною оплачены, а я стану величайшим обладателем бесценной песни; бесценность придаст Ваш чудеснейший голос, мисс Тавна. Вот, в общем, такова моя задумка. Всё время сидел как на иголках, пытаясь предположить Ваш ответ.       Всем этим чудесам не хочется верить только потому, что они наблюдаются со стороны. Многие могут сказать, что не будут поддаваться сомнительным соблазнам и считать их неправдоподобными, особенно когда случаются они через день. На деле же всё выходит у подобных заявителей прямо наоборот. Тем более почто противиться тому, что едва ли можно было бы себе представить?        Он обратил внимание на её раздумья, но ни толики не смутился сам, умеренно посмеявшись. Профиль его круглого лица особенно симпатично выглядел со стороны (никак, смотрел на дорогу).        – Да, я на такое горазд, не скрываю этого от Вас. Но прошу не думать, что ответ требуется, – а он совсем не требуется, – в этот же день. Можете пока молча наслаждаться поездкой: я, видно, слишком начал злоупотреблять Вашим вниманием в первый день знакомства. Не развернуться, знаете, в такой ситуации: я знаю Вас и не первый день, а Вы – нет, поэтому… Хочется наверстать упущенное. И, возвращаясь к сегодняшнему дню, скажу, что после сеанса буду ждать Вас у входа в кинотеатр: Вам будет необходимо немного задержаться. Не хочу утомлять загадками, но уверяю, понимание наступит именно тогда, когда Вы вспомните эти слова, и весь паззл моментально сложится в одну чёткую картинку.        В какой-то мере слова-загадки не пугали Тавну, как прежде: может, она уже не так впечатляется этим словам, а может просто имеет их в виду, вот только прежде нужно иметь в виду то, кто говорит эти слова. За разгадкой этих слов путь вёл прямиком в кинотеатр, который более напоминал что-то промежуточное, «длительностью» от мотеля до бара, ибо снаружи «деревянный короб» выглядел именно так, однако изнутри впечатлил, да и его окружение не позволяло навести тоскливое впечатление. Что бы ни было, для Тавны всё это было её маленьким Голливудом, ставшим безвременным и незабвенным с этого самого дня. «С этого дня» – уже не раз встречавшаяся часть предложения. Достаточно пройти некоторому времени, такому, как сегодня, к примеру: двум с половиной часам (пущай и неточно, но неточность не бросается в глаза).        А уже в глубокую ночь она покинет просторы кинотеатра во всём своём прекрасном естестве, которое дарует эмоция переживания и следующее за ней сострадание. Мягонькие губки в облачении ярко-бордовой помады дрожали, в глазах грустинка и нескончаемый поиск, желание что-то отыскать среди узких улочек. Ещё же прибавлялась к этому чувственному портрету предательски растёкшаяся и густо размазанная тушь.        Здесь же и Роули – как всегда улыбающийся; это улыбка понимающая, без каких-либо издёвок или попыток раскорчевать заболевшее место – образовавшуюся в душе дыру. Мужчина стоял ровно, уперев руки в бока. Потом, по мере того, как неуверенными и робкими шажочками сближалась она с автомобилем, прогулочным шагом опередил её, открыв дверь.        Она сядет. Через какое время сядет он за руль и она услышит, как едва слышно захлопнулась дверь? Она думала о том, как удобно вокруг: минимум прохожих, почти никто не видел её с заплаканными глазками и растёкшейся тушью. Она непонимающим, пустым взглядом смотрела перед собой, как будто взгляд – самостоятельное транспортное средство, и оно уже мчится, считая количество фонарных столбов, согнувшихся у верхушек, словно слоновьи хоботы.        – Вы уж слишком под впечатлением, мисс Тавна – по-прежнему улыбчивый, сказал Роули, не обращая на неё взгляд. – По правде сказать, не ожидал. Вообще, нравится мне, что они тут готовы показывать даже самые старые фильмы, чуть не с чёрно-белой плёнки сошедшие. Достойно уважения, как думаете? Хм… Какой я несносный! Не понимаю разве, что Вы именно об этом самом фильме думаете?        – Загадочная – всхлипнула она, – но очень прекрасная история невообразимого Бенджамина Ба́ттона.        Ещё же это первый для неё человек, который за первое знакомство смог услышать пик её восхищения, разделяемого с самыми сильнейшими в ней переживаниями: они слышны в этом дрожащем голоске и в этом шёпоте, и если шепчет, то доверяет сокровенное.        – Никогда бы, совершенно никогда и никак я бы не смогла представить, что таким нелёгким и невообразимым путём можно испытать прочность отношений. Чувство – любовь, и на какой оно оказывается грани! У неё, молодой и обворожительной, у неё – возможности и много-много дорог… А у него? У него оказывается главное – она, но он бесподобен и благороден – желает ей самого лучшего, чего можно желать, и его нет среди этих добрых желаний. Но её взгляды – провожающие, непонимающие, глядящие ему вслед, не веря, что он к ней спиной – уходит... Они не были актёрами, они жили в этом мире, в этом абсолютно реальном мире, где всё такое, какое оно нам дано. Детство, юность, зрелость, старость; цифры, измеряющие эти этапы жизни – возраст… Этих цифр не стало в их жизни. Любить и жить со своей любовью, невзирая, молодеет и крепчает она день ото дня или дряхнет, ослабевает, скудеет телесно, старея. Как здесь бесподобен человек, выразивший эту мысль! Все бесподобны, кто так красочно преподносил эту мысль. Быть готовой даже к тому, чтобы держать на руках свою любовь, баюкать её и так завороженно глядеть ей в глаза, понимая, что она, эта любовь, забывает тебя… А потом закрывает глаза. Она понимает, что эти, ею во всю жизнь любимые глаза, больше не откроются. Жизнь в обратную сторону. Поразительно и гениально! В моей жизни таких шедевров действительно не хватало. Боже! Увидела бы я раньше этого Бенджамина и её, её болезненный, но добрый и понимающий взгляд...        И чтобы не оказаться чересчур откровенной, она с писком выдавила из себя «А я бросила в бездну эту любовь!» – и вновь слёзы, но уже бесконтрольные, хлынувшие, как при прорыве дамбы.        Улыбка Роули исчезла, как мираж, который слишком дразнил Тавну своей недоступностью: она видит, но чувствует обманчивость зрения. Он уже было хотел прижать к себе и даже неуверенно протянул к ней руку, но себя не пересилил. Его успокаивающие слова оказали лечебное действие. Она не отрицала сладость мужского внимания и заботы, даже не подозревала фальши и двунаправленных действий – искренность. Это стало спасательным кругом – называть одиночные слова и пытаться затем искать им пару… которую она не могла найти себе. Шмыгая носиком и скидывая целые капельки слёз, стекавшие по щекам, её одолела какая-то внезапная слабость, точно успела за такой короткий момент всё из себя выплакать, в бессилии растёкшись по комфортному, мягкому, под нею приятно проседающему сидению.        Он терпеливо и молча дожидался её успокоения, которого она достигала, минуя дрожащие губы и непослушные всхлипы. В любом случае, спокойно и нормально, в отношении обыкновенности, говорить не получалось: слишком мощным оказался экспрессионный наплыв, с головой накрыла волна эмоций.        – Хотелось бы, конечно, знать, сколько всего Вам довелось почувствовать. Я вот… эм, ещё потом долго думал не об актёрской постановке, а о самой идее и её развитии, но интересно было поймать себя на том, что к этой идее действительно неотрывно присоединились они, желавшие обыкновенной человеческой жизни – жизни семейной. Видите, одному человеку в этом мире достаточно предположить, и затем уже весь мир благодаря зародившемуся искусству кинематографа и его непререкаемым талантам знает о таком предположении.        Да, он сказал это слово. Оно быстро мелькнуло, но отчего-то она ухватилась за него вострым своим слухом. Понурившиеся ушки это услышали – искусство.        – Я думаю, Вы… Вы не особо желаете дальнейшего обсуждения этого фильма. Простите, если звучит слишком грубо, но, кажется, всплывёт много личного, и тогда моё любопытство будет моей самой первой виной – нет, не прощу себе! Я и так глупа с этим прощением: заслуженно оно или нет, или же это только притворство, театральная игра, которой я позорно и постоянно обманываю… всех!        – Тогда изволите вернуться в свои покои? Скажите, и я уже буду на пути обратно, чтобы не забирать Ваши последние силы.        – Отвезите, пожалуйста – жалобно проговорила Тавна, жизнерадостно улыбнувшись исподлобья со словами: – Огромнейшая Вам моя благодарность, дорогой мистер Роули, что не пожалели на меня своё время. Вам только не хватало ещё заливаться в моих слезах.        Он вместе с ней прыснул смешком, только она прикрыла ротик влажной от слёз ладошкой, а он сделал упор на руль обеими руками, впервые заулыбавшись неотёсанно (смущение плавно перетекало от неё к нему).        И увезёт их обратно, к порогу «Моулина» колёсный скакун, блистающий в лучах фонарных столбов, миниатюрных вывесок и престижа, которым упивался гордый, породистый автомобильный скакун. Он явно хотел продлить эту встречу; она тоже. Меж ними было немое понимание, в котором, естественно, слова были не нужны. Она уверена, что эти слова местами так мешают, но всегда эти слова вырываются из её уст; у остальных они лучше получаются, то есть по-разному, у неё же – как обычно, нескладно. Такая кажимость…        Уже выходить? Мистер Роули… Она очень хочет заговорить с ним. Нет! Не оставлять же всё в таком незаконченном виде. Он и это понимает, замечая её нежелание подниматься по выступам лестницы и то, как она вполоборота смотрела на него.        – Остаётся надеяться, что мы с Вами увидимся вновь. Подумайте хорошенько, хотите ли Вы этой встречи. – Улыбается её заплаканному, но всё такому же прекрасному лучезарному личику. – С такими впечатлениями я Вам покоя не дам. Ещё в полицию обратитесь с жалобой по подозрению на причинение вреда здоровью.        Посмеялся. Она непонимающе улыбнулась.        – Подумаю над Вашими словами. Главное, чтобы Вы по-прежнему желали встречи со мной, мистер Роули. Мы странно начали.        – Поверьте, во взаимоотношениях между людьми и животными может не быть каких-либо излишних принципиальностей: «странно», «как-то не так» – слова, произносимые наотмашь, лишь бы закрыться, пустить пыль в глаза, и всего лишь, не более. Поберегите себя, своё телесное и душевное здравие, мисс Тавна. Такая эмоциональная, наивная и впечатлительная; второе не берите в счёт, так как это Вас только красит, беря во внимание прекраснейшие блондинистые Ваши волосы. Прихорошитесь и, пожалуйста, отдохните так, как Вам то полагается. Спокойной Вам ночи, мадемуазель. В Сентельено Вы чего только не найдёте – всегда будьте начеку.        Он пожелает спокойной ночи и увлечётся ею с головой в эту же ночь. Но ночь уже давно переступила через порог нового дня, не важно, час, два или более тому назад. Тринадцатое апреля. И какая радость для души: нет поблизости человека, говорящего о времени и о датах. С Роули она оказалась во временно́м разломе, впечатления от которого грянут дожидающимся продолжением во снах – то же кино, только в другом формате и зритель всегда один.        Как вдруг ей непреодолимо захочется вернуть едва слышно скользящий по дороге автомобиль, как если бы одни лишь фары, волнообразно перетекая, плыли по асфальту. Она впервые услышала название города – действительно, «чего только не найдёте».

Тебе скучно одной? – Позвони мне. Ты не знаешь, как жить? – Позвони мне.²

_________________________________________ ¹ Хомбург – употреблено в значении головного убора: «… Мужская шляпа из фетра с продольным заломом на верхушке, загнутыми вверх полями и лентой по тулье» (Википедия). ² aka СаДист – «Позвони мне» (альбом «День несбывшихся надежд», 2010 год).