Научи меня жить

       Слова всё ещё для чего пригождались? Такая мысль стала навязчивой мошкой, приставшей к Тавне, с той поры стремящейся с разгона бухнуться в её пышные светлые волосы, точно в стог сена. О словах уже не думалось, да и думалось вообще от силы: это оказалось для неё сомнительным занятием; по пути обратно ни одно слово не звучало адекватно; в голове сплошь хаос и звон. Она не могла понять, когда такое состояние успело вселиться в неё, словно бес, и смутить дурманящим своим эффектом. Поздняя ночь оставила её почти без сил, но даже едва несущие её длинные, стройные ножки сумели продержаться ровно столько, сколько ей хотелось, чтобы успеть сделать очередную запись, нанести ещё одну дату. Позже она найдёт в одной этой сделанной записи сразу два удивительных обнаружения: как предательски себя вели руки и закрывавшиеся сами по себе глаза и насколько всё-таки сильно́ её желание сохранить и удержать воспоминания, которые лихое имеют обыкновению улетать, словно птицы, на юг, в тёплые, благоприятные для жизни края и возвращаться... А вот возврат стал её самым веским поводом для беспокойства, поэтому находит силы, даже когда их почти не остаётся, чтобы запомнить то, что время унесёт за дни, недели, месяцы и года, кои проплывают незаметно, если никоим образом не иметь их в виду и просто перестать следить за их ходом.        Она назовёт это событие и запишет на заметочном листочке, современностью называемом стикер, притом цвета, отличного от всех событий, посвящённых встречам с людьми-завсегдатаями: ярко-фиолетового, пышностью своего цвета выделяясь среди тех заметок, которые цветом весьма были похожи с цветом её топа… Вспомнился ей вдруг прежний образ свой, рознящийся с «дарами цивилизации» – такой, который не был этими дарами облагорожен. Мода, стиль, фасоны, установленные форматы ношения женщинами и мужчинами одежд, что тоже модой контролируется – неужели она среди этих людских установок и закономерностей?        Отчего же такой вопрос оказывается неожиданным, ежели она даже более одного года живёт в окружении городов и пересекающих их, словно вены, протяжных дорог? Может, объяснить это одним словом – воспоминание? Психологический способ вернуться в прежнее состояние, но ощущать уже испытанное внове иначе, не телесно, а воспроизводить эти чувства внутри себя и на себе, потому что они возвращаются, иначе – вспоминаются. Ей довелось выбраться из круга, насыщенного событиями и новыми встречами, а может не только новыми, но и прежними; прежними разговорами, встречающимися взглядами и безмолвными, шепчущими жестами.        Столько всего стало в её жизни. Может, ей было бы достаточно быть наедине с Ним? Быть рядом, быть вместе – экзистенциальное «быть», такое значимое и животрепещущее для неё. Она ограничивается одними местоимениями, чтобы благозвучное, героическое имя не вонзалось ей в сердце. Ведь всё-таки так случилось, что тогда она ждала, чтобы произнести это имя и увидеть победоносного носителя этого имени, который водрузил знамя своей победы огненным столпом, разошедшемуся по всему замку. Воспоминания… отрывистые, фрагментами – собрать мозаику Тавне, построить из «Лего» место её самых жарких и пылких воспоминаний, где осталось прошлое, но где с надеждой будет ожидаться будущее. Последние слова всегда просто сказать и одинаково просто добиться того, чтобы с величием, высоко звучали они, но звучание не возвращает Его – уже не слышит и не узнаёт: звучание, её голос и она сама – Ничего; это ничто как торжество вакхического нигилизма. Она выловит из всей пролетающей над ней стаей мыслей самую гадкую, словно в мазуте загвазданную, затравленную птицу, со скрежетом в голосе говорящую: «Разве не этого «торжества» достойны непрощённые»? Так уходила, точнее уж уезжала с шиком и комфортом ночь девятого числа.        Именно тогда все мысли ей будут возвращаться – так уж и быть, его называя, – к Крашу Бандикуту. Ей удалось внезапно обнаружить ответ среди возобновившегося круга общения и окружения «Моулина», в котором она удивительно несильно сомневалась: живя своей жизнью, она стремится удалиться от его жизни, отделиться от его сердца и оставить наедине с глухими и одинокими ритмичными стуками в груди, но не получится так, чтобы они перестали слышать эти любвеобильные и страстные ритмы, ибо не существуют в мире такие километры, дистанции и расстояния, способные совершенно заглушить витальное звучание: квинтэссенция не в звучании, а в пульсировании, незримых волнах, источаемых стуками любящих сердец… Но она сомневается в заслуженности его любви; это сомнение такое крепкое, стойкое и основательно прочно закрепившееся, что и не выдворишь его – она уверена, так лучше, вот только чужда ей глубина философии страдания, хотя бы потому, что приток мыслей, к этой теме относящийся, обращается к самому мыслителю, к думающему, то есть следует глухо замкнутому, эгоистичному циклу. Она очень сильно захочет признать, насколько странные и непрощённые заслуги её и что ей, как одной из их невообразимого числа, больше не хочется думать о себе – это претит как претендующее на чин «Её Правда». Утопии Мейм, утопии Тавны – обвините их в этом, внезапно обнаруживая, что это всё одно дивное создание, просто называют его, точнее её, разными именами. «Ох уж эта Тавна!» – эхом звучали в её голове шутливые порицания посетителей, с ехидством произносившие, когда спела она им это в сопровождении джазового мотива... только вот имя было другим, а она приноровилась слышала своё.        Каждая встреча для неё – новые возможности и впечатления, но она была на подступи к чему-то новому, к сознанию очень размытого понятия полезности. Возможно, это определено слишком прямолинейно для неё, но сущность такова, что во все эти встречи она должна вдумываться: все случающиеся жесты, произносимые слова – неотъемлемая часть слагаемого из всего единого, законченного смысла. Пытаться отделять от событий своей жизни не только впечатления и экспрессии, но и своеобразную философию жизни, витающую в пространстве над головами окружающих мысль...        Заветное имя, сердцу её не дающее покоя из-за накатывающего трепета и волнения, возвратило её с небесных высот на землю, поэтому мечтания молодости не возбранялись и гораздо меньшего заслуживали осуждения, ибо тоже недалеко от земли витали. В какой-то мере этот обострившийся стимул можно было обратить ей как желание ментального обогащения, а значит так: учиться, чтобы насыщаться знаниями. Втайне даже от себя самой, она признавалась, что чувство богатства, отнюдь не обыкновенной по себе обеспеченности, обуяло её доселе неведомым испугом: когда оно одолевает, стимулы и стремления терялись, ибо было то, чего нужно было изначально добиваться. Несинхронность, отсутствие последовательности – это всё её мысли и осознания? Какой непонятный мир и закономерности, обстоящие в нём.        Ещё же Тавне стало легко отделяться от своих мыслей, не срастаться с ними, словно исхудалое, хлипкое деревце, одними только попытками старающееся вызволить себя, подарить сладостное и желанное, как воздух, движение. Лёгкость заключалась в окружении и в обществе, но прежде было внутреннее изменение, случившееся под впечатлением бескрайних просторов мегаполиса: он дал понять ей и сравнить его величины со своими; она – лишь самая малая часть, этому мегаполису принадлежащая. Что же случилось внутренне с ней спустя увиденное? Явилась воображению абстракция: она блуждает в большом городе так же, как и в собственных мыслях; мысль – строение, ею же возведённое, и каждое разных размеров. Причуда в несоразмерности мегаполисов мыслей с тем местом, в котором она живёт и расцветает творчески, где поёт и танцует не для одного досуга зрительского, но и для отнюдь не малозначимого своего саморазвития. Так ей удалось отыскать внезапное обнаружение: зачем строить эти каскады мыслей, когда можно не нагромождать их друг на друга, а размещать неподалёку и мало-помалу их отстраивать? Сердце забилось чаще, закипела жизнь и всё изнутри: появился первый в её жизни вопрос, который не укрылся за щитом собственной самодовлеющей риторичности. Но ни на минуту не стоит упускать из внимания процесс обучения: она только учится; у молодости нет установок, познанных эмпирически, и развитой в свете эмпирики мудрости, но всегда есть страсть узнать, объездить дороги, иногда совсем не глядя в зеркало заднего вида. По таким дорогам молодость предпочтёт колесить, что называется, с ветерком, явно не на лимузине, а вот спорткар или, скажем, кабриолет с личным водителем-павлином – тот «комплект», кой пронёсся по главной дороге, ведущей в мегаполис...        Другой из дней покажет, что бывают встречи неожиданные, то есть там, где они даже не предполагаются, именно в конкретное время и в конкретном месте: на этом важно предварительный сделать акцент, потому что случай будет непременно иметь в виду эту самую конкретику, которая в том числе участвует в нашей жизни.        Необычность вечерней обстановки будет, например, в том, что Тавна возвращалась в «Моулин». Неторопливый шаг вёл её обратно в место умеренных, но в последнее время ставших шумными, развлечений и лихих, как горный ветер, разговоров. Как вдруг из крепких деревянных входных дверей кто-то выломится, вызвав в ней испуг, как если бы удар прозвучал у неё изнутри. Потрясению не было предела: вернулся тот, кто обещал в первой неделе этого месяца, кто обещал приходить в «Моулин», чтобы слушать её чудесный голос, исходящий со сцены на зрительские места. Невысокий афроамериканец Лил весьма скверно спускался по крутым лестницам, притом настолько, что она боялась его падения. Чувство, внутри поселившееся, шептало, что Лил сейчас участник события, притом не один, поэтому она сочла необходимым юрким рывком спрятаться за каменным спуском, прилегавшим к круто выступающим ступеням.        Походка парня тоже была необычной и её пугающей. Было очевидно, что он, к великому удивлению, оказался нетрезвым, и в таком виде начудил ещё более, бездумно выйдя прямо на дорогу. Он болезненно держался за живот и шёл, практически даже ковыляя, полусогнувшись. Своё укрывательство и бездействие она осуждала и оттого раздражалась, когда такой миловидный, безмятежных настроений человек оказался перед ней таким, да ещё и завалился боком на дорогу, вверив свою боль бесчувственному асфальту, вобравшему жар утренней части дня. Всю её нерешительность опередил завывающий визг сирены – транспорт медицинской службы помощи мчался на спасение превентивное, на всех парах. Красный крест, яркий и контрастный, на белом корпусе угрожающе мелькал у неё перед глазами, даже когда транспорт остановился, а из дверей корпуса выбежали двое – ротвейлеры в белом, в считанные секунды уложившие бедолагу Лила на носилки, приготовив его к госпитализации, занося с собой в качестве вынужденного чрезвычайностью пассажира. Ещё один пример сотрудничества людей: водители – люди, собаки – медики, сотрудники по оказанию первой дооперационной помощи (и в той и в другой Лил явно нуждался, вид у него был мало просто сказать, что неважный). Закрыв рот ладошками, Тавна с ещё большим испугом провожала помчавшегося вестника красного креста, а служебная сирена звучала уже не пугающе, а грустно и обречённо, особенно когда звучание её пропадало среди маленьких, многочисленных улиц.        Она опрометью уловила на слух шаги и неестественную внутри «Моулина» тишину. Подоспели участники события, интуитивно ею угаданные.        – Оперативно в этом городе действует медицинская служба.        – По вызову и без. Выбора нет, это лишь дело случая – как повезёт.        – Но везение, однако, понятие субъективное и относительное.        – На пороге гибели всё это становится не важно: не остаётся времени для размышлений.        Первый голос был густым, басистым, отделанный хрипотой и каким-то позывом, напоминающий кашель или намерение откашляться, и мог принадлежать человеку достаточно зрелому, а при таком глухом, «осевшем» звучании, видно, подвергался пагубному воздействию не менее пагубных привычек и такого же образа жизни. А вот обладатель второго голоса до жути ей знаком и так же до жути напоминал первый, как будто первый – тот вариант, которому второй однжды придёт в соответствие.        По ступеням неторопливо спускались двое. Этот дуэт лишал её всяких слов и способности выражать что-либо словесно. Первый говоривший был даже более, чем основательно зрелый, а самым каким не на есть преклонных годов мужчина: ровная, прямая осанка, густые, сухие усы над потрескавшимися белёсыми губами, седая белоснежность которых была такой же, как прямые, надломанные брови и волосы, которые чётко примостились вдоль затылка с залысиной в центре. Гордо и важно державшийся господин чрезвычайно, до невыносимости степенно шёл, руки за спиной, как если бы направлялся на встречу эпохальной значимости с точки зрения политической масштабности. Что уж прибавлять к таким словам, так это его действительно небудничное облачение: тёмно-чёрный парадный мундир со сверкающими аксельбантами; справа на груди каллиграфической тонкостью вышито, по всей видимости, его имя, но такие буквы Тавна едва ли смогла бы прочесть (ещё и с учётом удалённости носящего): сложность восприятия придавал шрифт с засечками, точно для рисования предназначенный, и потому успешно может быть облюбован абстракционизмом – именно таков был по себе исторического возраста готический шрифт, живущий ещё больше, чем его носитель. Статный человек военной наружности, широкоплечий и всегда хмуро, оценочно рассматривал окружение, прибавляя ядовито-зелёным, потускневшим своим глазам перманентное недоверие и оправданную вперёд этого враждебность. Такой взгляд точно был ей в новинку и пугал даже инстинктивно, затрагивая её животное существо, что по-своему уязвляло при одной только мысли: «Я – существо разумное». Предъявляя это такому человеку, Тавна вообще усомнится в необходимости связываться с этим грозным старцем, кой словно горный исполин с заснеженной верхушкой снизошёл с горных снежных высот, «простуженных» промозглыми, суровыми северными ветрами.        Второй оказался ничуть не лучше всяких каких бы то ни было ожиданий – Фернандес. Откликнулся на её стремление к знаниям? Подумать только! Но, кажется, она вовсе ни о чём не просила этого угрюмо молчащего человека и, логически это увязывая, он не мог ни на что откликнуться. Чему же тогда удивляться больше: ледяному холоду, которым проникнуты до бесчувственности эти люди, или самой их наружности, закованной в мерзлоте безмолвности? Пусть они и говорили, для Тавны такое говорение считалось молчаливым. Ледяная стихия в них действует так, что, забредая в их души, стремилась их сломить, но злые гении её, внезапно и ей на зло наловчившись, приручили своей глухой безответностью, чего стихия никак не ожидала: служить им, так же молчаливо, только через них говоря леденящим дыханием. Только теперь она приравняла этих людей к ледяным глыбам, кои движутся, разрезая землю под собой.        Фернандес выглядел совсем иначе, прежде всего молодо, чему никак не могла поверить Тавна. Одежды осеннего сезона действительно делали его великовозрастным и, как оказалось, несоответствующим своим всамделишным годам. Его крепость и довольно мускулистые обнажённые руки, не скрытые под рукавами короткой чёрной футболки с изображением контурном нанесённой штанги, гриф которой сломлен пополам, внешне были особенно внушительными, а главное не так при первой встрече бросались в глаза; эта сила сама по себе не бросалась в глаза… и она уверена, что эта сила далеко не демонстративная. Она почему-то очень-очень догадывалась на этот счёт, слова эти были даже кстати найденными, и она даже готова была побороться за правду, которую уже ощущала, – но к ним ли с этой своей правдой идти? Идти, но не для разговоров. Шок от несоответствия возраста Фернандеса, здесь же оказывается, что компания Эрни и Лила… он был среди ровесников! – вся эта катавасия цельным титаническим бетонным блоком свалилась ей на голову и вновь покусилась на внутреннее здравие, ибо изнутри от такого сотрясения всё закружилось, делая круг и не один, что значило самую буквальную интерпретацию выражения «выворачивать на изнанку». Невольно случившийся её шпионаж подсказывал, что события развиваются в обратном порядке, и это тем более способствовало выворачиванию на изнанку из-за неведения и из-за того также, что сегодня пострадал человек.        – Позвольте предложить Вам поездку со мной – в вежливом тоне сказал человек военной выправки, но эта вежливость из-за хрипоты звучала совсем не так, как у Жанена, у которого вежливость и любезность обе мягкие, словно шёлковые. – Мой личный транспорт прямо перед нами.        – Желаете детально обсудить первое своё предложение? – Как-то недоверчиво и скептично спросил Фернандес.        – Это в том числе – учтиво отвечал он. – Более я бы хотел развеять все возникшие Ваши сомнения, подкрепляя их достоверными фактами и известиями, которые я всегда гарантирую достоверными и соответствующими самой бесстрастной реальности. Я достаточно уверен в том, что Ваш интерес окажется встречным и Вы сами даже больше моего заинтересованы в подобной возможности, которую я готов предоставить.        – Я полагаю, что речь пойдёт о местах, достаточно удалённых от этого.        – Что также, скорее всего, входит в число Ваших предпочтений, мистер Фернандес.        – Служба в Бундесвере с предоставлением Вашей именной собственности; возвращение к делам прошлого с такими благоприятными условиями? Уверен, Вы бы не спешили наедаться громко о себе заявляющем сыром в мышеловке.        – Но Вы тем более не из таких примитивных грызунов, которые с набега несутся стремглав к наживе, не думая о последствиях и подспудно приложенному к этому крайне сомнительному делу коварству. Нынче я уныло почиваю в отставке, так что, возвращаясь к делам, начатым в своём прошлом, Вы удостаиваете и меня возможностью тоже к этим самым делам вернуться. В этих делах я уже не буду непосредственным участником, но стану, однако, занимать не менее ответственную часть в этом деле и ручаться более чем наполовину за все возникающие последствия. Любезно попрошу не искать тот нож за моей спиной, который якобы я потом при благовидном случае воткну в Вашу: я менее всего воспринимаю такие поступки, равно как и личностей, к ним принадлежащих.        – Выбор этого поступка как способа решения и эффективно действующего средства – явление ситуативное.        До жути знакомое произношение слова и само слово как-то так ударило по ойкнувшему сердечку Тавны, что оно, верно, почти было подпрыгнуло: до того натурально звучит это жуткое и знакомое, что «дарит» именно такие «мертвящие» впечатления.        Чуть далее лестничного подъёма, ведущего к дверям «Моулина», впритык к кювету стоял диковинный автомобиль: металлический блеск вытянутого фастбэка с покатой крышей, а из-за плавного перехода к багажнику выглядела, как горка из развлекательной части аквапарка, по которой можно было скатываться, однако задние вентиляционные рамы, разделённые неким подобием хвостовой самолётной части, доставили бы весьма сомнительное удовольствие (если бы даже вообще могли доставить) во время скатывания. Она не видела, как они сели внутрь салона, ибо до самого момента, когда хлопнули двери, она не покидала благонадёжное своё укрытие. Завёлся двигатель; звучал негрозно: вместо эпического и гордого рыка едва слышное урчание, как если бы это был не автомобиль, а изголодавшийся домашний питомец, – но она знала хитрости этих несоответствий, к которым почему-то очень охотно прибегают эти люди, которые по твёрдости своего темперамента не уступают калёному в кузнице металлу.        Она удивилась, как таким крепким и плечистым людям удалось втиснуться в достаточно скромные просторы салона каплеобразного автомобиля. На свой страх и риск она смотрела в их сторону, ожидая, когда они обратят на неё свои тяжёлые, как наковальня, взгляды. Но это ей было нипочём, ибо желание слышать их пересилило грозные мужские взгляды. Она попыталась подойти как можно естественней, дабы это выглядело так, как если бы она только сейчас подошла, просто проходя мимо. «Ситуативно, Фернандес?» – провокационно хотела спросить она его на этот счёт, но этот парень едва бы признал успешным попытку побороть его собственным же «оружием» – словом.        – Я знаю, что Вас здесь ничего не держит – уверено и непринуждённо заявил военной наружности старец. – Ваш возраст, возможности и финансы, – что можно считать самым малозначимым для упоминания – позволяют действовать гибко, пластично, а главное быстро. Быстрота в короткие сроки позволит переместиться в самое нужное для Вас время.        – Что Вы знаете о моих возможностях и тем более – «малозначимых» финансах?        – Ничего из того, чего не положено знать всякому стороннему человеку. Верите, а может и нет, мне по своему опыту дано судить, поскольку, для вящей весомости прибавляя, в какой-то мере, Вы повторяете этапы из моей жизни. Не скажу, что я жил в точности, как Вы, ведь мы очевидно разделены временем, годами и социальными строями, которые на нас влияют и при которых мы живём, но вижу я какой-то обобщённый принцип, которому мы следуем, входя в неминуемое отличие с большинством типов людей нашего общества. Тут вопрос разве что в понимании, в осознании того, что это взаправду существует, оно есть, как бы витая вкривь и вкось, да всё кругом нас, злополучно огибая; важно заметить и дать себе соответствующий зарок, или же просто пропустить мимо такую мнимую антимонию. Признаюсь, я не отличался такой разговорчивостью и уж тем более не горазд заводить разговоры, но мы меняемся, уважаемый Фернандес, и если Вы сегодня и во всё продолжение своей молодости уверенно несообщительны, держитесь на дистанции и осторожничаете по делу, не беспричинно, то потом окружение покажется Вам таким, которое от прежнего отлично и ни в коей мере не может оказаться схожим с ним. Более того, Вы не будете знать наверно: окружение ли переменилось или Вы? В какой-то мере, Вы тяготеете к философии, но находите её псевдонаучные истоки излишне выспренними и не знаете, углубляться ли в неё или же не стоит глубоко нырять за ненужностью этого погружения. А что же может быть далее? Во что разовьётся затем мой в Вас совершаемый вклад? Это на самом деле не такие уж пустые вопросы, особенно когда я понимаю, какой ненужностью живу и как эта жизнь делается бросовой у меня на глазах; она выхолащивается по причине того, что от неё уходят действия, прежние ловкие движения и большие, размашистые шаги, она обедняется ввиду дефицита этих действий; на неё наплывают спуды слов, из которых строятся предложения такой протяжённости, что кажется уж лучше бы это расстояние было пройдено физически, перенесено на своих ногах, чтобы от насыщенного движения сотрясалось всё тело и весь организм, а не одни лишь губы, которые в преклонном возрасте у вас уже ничуть не сильнее, чем все остальные части тела. Я вперёд уберегу Вас от позднего осознания того, что в Вашу жизнь пришли уже не дела, которые Вы невозбранно вершили, и бодрые движения, а всего только слова и мысли, да и те ретроспективные: вспоминаете былое, уже Вами пройденное, то есть гнусность такова, что во главу угла становится одно никчёмное слово – пережиток.        А вот это слово станет уникальным для этого человека, имя которого для неё остаётся неизвестным. Он вымолвил слово это с тем ледяным холодом и с тем роковым, фатальным интонированием, от которых Тавна ощутила дыхание той смерти, «разновидность» которой проживает, небось, на пустынных берегах Северного океана, со скукой шагая по этим унылым берегам.        – Ваша собственная жизнь устроит так, что Вы окажетесь виноваты, а не остальные, в которых видели и прямо-таки осязали наяву кликуш, поганцев, людей мерзких, несносных, Вам всегда неугодных, а главное предательски против Вас настроенных – вот Ваш главный козырь, которым бьёте всех напропалую. Однако, в сплошной линии самодеятельности случаются волновые колебания – осцилляция, из-за которой линейность нарушается; на ней возникают бугры и мерзкие неровности – всё это жизнь, которую Вы хотите или совершенно не хотите, не важно: она есть , в своём непереходном виде – есть. Я впервые прихожу к выводу, что уже непременно обязан действовать, выполнить долг, к которому армейская служба никак не готовила и вообще никоим образом не имела в виду – ключевая, хочу сказать, по себе мысль. Мой опыт и нажитые моральным и физическим трудом знания не должны молчать. Может, Вы захотите от себя другого, но крайне рекомендую Вам представлять и моделировать Вашу собственную жизнь по достижении моих годов, а с ним и седин. Это не мизерная по степени своей гуманитарная помощь, не торопитесь умалять значимость и масштабность моего решения. Вы далеко не случайны как тот, кого я встретил. Я также не придаю этому что-то субъективно-мистическое, а оцениваю реально по тому случаю, который произошёл. Ваши таланты и знания не мне даже интересны должны быть, а Вам. Я же со своей стороны готов простимулировать, интенсифицировать и развить Ваши таланты, приумножая знания и способствуя их аккумуляции. Что, если в Вашей жизни появится научный мир и доступ к перспективам будущего? Возможность построить свою жизнь, быть себе строителем – считаете ли Вы эту мысль утопичной? Это даже не мысль, а самая какая не на есть реалия, только её надобно достигнуть, она Вам сама по себе не покажется ввиду своей удалённости. Следовательно, расстояния существуют для того, чтобы их преодолевать. Мне будет достаточно способствовать Вашему великому прогрессу и созерцать плоды, которые Вы будете пожинать гораздо больше моего. Поверьте, мои возможности нельзя заколачивать в гроб и бросать на погребение в уже вырытую яму, приготовленную для гнусного дела – якобы избавления. Впереди у нас, стало быть, дорога – расстояние, и время, чтобы договориться о новых, уже совместных началах.        Та тишина, которую Тавну никогда не сможет терпеть и тем более – любить. Она уже чувствовала, как далёк от этих мест Фернандес. Его уже здесь не было, только его бренное тело, впрочем, об бренности которого побеспокоился престранный «чудотворец» старой закалки, смогший дойти до ума, казалось бы, человека, который является представителем поколения, опережающего старца, – но видно, что общий интерес и взятая за основу идея никак не могут быть нивелированы возрастными и любыми внешними, чисто физическими критериями.        – Тот сумасбродный молодой человек, предполагаю я, Ваш друг или знакомый?        – Навряд ли больше существующий как друг или знакомый – не столь важно, кем именно он был. Он ведь тоже будет пережитком, верно?        – Это Ваша жизнь, моего вмешательства в ней быть не может, а все решения исключительно Ваши. От меня не может быть никаких даже предположений, позвольте также заметить. Сущность в уже сделанном, логически завершённом действии.        – Только оно ещё не завершилось до конца – мёртвым голосом пробасил Фернандес, сидевший хмуро, как грозовая туча. – В таком случае пора отправляться. Такое, значит, оно случилось – одиннадцатое апреля. Есть над чем подумать. – И как-то по-бандитски протянул: – Сполна-а-а.        И ещё небольшая, но, наверное, уже окончательная и последняя пауза, которую «услышит» Тавна, а ещё увидит ожидаемые тяжёлые их взгляды: сначала преклонных лет мужчина, затем и Фернандес, – и оба угрюмо смотрели на неё. Словно бездна, образовавшаяся в салоне распластавшегося по дороге фастбэка, – отнюдь не из приятных впечатления, когда из бездны вырезываются враждебные взгляды. Как лунь седой, мужчина в каком-то нетерпении хмыкнул, пошевелил усами, как если бы они были живыми и своей жизнью жили, не принадлежа своему владельцу, их носящему, а финальный жест – нога, надавливающая на педаль газа. Сценарный дым, только неприятно пахнущий, ибо выхлопной, возвещал об окончании постановки. Тишина: не нужны были ни аплодисменты, ни просьбы на бис и никаких других слов, мчащихся вдогонку – они ни для кого не выступали.        За спиной ясно слышалась обстановка в «Моулине»: двери распахнуты настежь, а в проёме неподвижно застыли Джулифа, Гральди и Эмили. Кто из «семьи» знал, с чего вообще можно было начать? Тавну нужно было просветить, ввести в произошедшее.        – Видно, тебе, дорогуша, лучше – насколько это возможно – реже покидать заведение, уж тем более оставлять его без своего присутствия на целое утро: оказывается, это чревато невообразимыми последствиями – встречала её Джулифа со столь тревожными словами.        Неясное «угу» Тавны прозвучало для заполнения ненужной для неё паузы и только. Она зашла; остальные в какой-то эйфории сопровождали её, а потом их самозабвенность рассеялась и все разбежались, но Джулифа не спешила лихо ретироваться.        – Вчерашнее воскресенье, по-хорошему, все провели в обнимку с вернейшими спутниками сна – подушками, не иначе – смешливо говорила Джулифа. – Так что сегодняшнее точно не приснилось и-и-и… как-то слишком быстро и резко произошло.        – И что же…        Джулифа перебила её эксцентрическими, «дёргаными» жестами.        – О не-не-не, Тавна, давай всё правильно и по своим местам расставим: дел, как всегда, невпроворот, туда принеси, там забери – мы с Жаненом только и успеваем с этими… обжорами – хихикнув, шёпотом сказала она, – управляться. Их и вправду стало больше, чем обычно. А Кромбальта, хочешь знать, в помине не было, вот уже который день. Я со счёта сбилась и уже не собираюсь считать сначала – только не по его честь! – Не восклицая, но с бунтарским оттенком прибавила пума, сжав лапку и тряхнув кулачком правой кисти. – Заходи ко мне, не постесняйся, когда вся эта суматоха закончится. Сначала о своём походе расскажешь – все ждут известий, верь на слово, – затем я вылечу тебе твою ранку, которая называется любопытство и которая канючит по поводу того, что же ты упустила и что же такое не стало тебя дожидаться. Держи себя уверено и ровно, Тавна! Будь такой же ослепительной и сногсшибательной блондинкой и не падай духом, поняла? Давай, до скорого! Обязательно ещё поговорим.        Вечером этого дня Тавне уже не удавалось забыться с помощью песен и мелодично переливающегося джаза, ибо вернулось усердие, да ещё и в особенной форме: усиленное усердие. Оно значило какую-то странную невозможность думать о чём-либо другом или, во всяком уж тогда случае, не думать исключительно об одном, гоняя единственную навязчивую мысль, нарезая круги – изнуряющий ипподром, безумные скачки на измор, не заканчивающиеся вплоть до помутнения в глазах. Удивление и испуг в одночасье поселило неопределённое в ней состояние: она ничего не ожидала; скорая беседа с Джулифой, обещающая разъяснить то, что стало причиной её растерянности и неопределённости, новая «партия» завсегдатаев, прибытие лимузина почти к дверям «Моулина», новая группа для выступления или даже целая актёрская труппа – никакого ожидания у Тавны, только мутная «псевдонаучная» философия блуждающих умов и тот фастбэк, что умчался от неё, «прыснув» выхлопным газом, противнее которого были только замыслы и абсолютная неясность этих замыслов тех, которые были внутри салона. Всё, что поняла Тавна, так это их безвозвратность: ничто не держит их в этом месте – хотя бы это хитро вывернутые софисты не закрутили так щедро, как они это обычно делают, чтобы потом совсем не распутать и не разобраться в том, что они закрутили. Но может, стоит просто ей иметь в виду своё незнание, из-за которого она, по естеству, не может ни слова, ни единой мысли их разобрать. Вот что на самом деле у неё канючит: незнание, а не любопытство, хотя второе спешит задавить собой первого недостойного, который принялся за своё: обвинять красавицу Тавну без всяких причин… Но первое ведь есть, «в своём непереходном виде – есть». О, нет, неужто эти слова возвращаются? Они это умеют, а она? – нет. Ей так хотелось петь на сцене безостановочно, уже не отвлекаться ни на каких людей, называемых завсегдатаями… Но вдруг придёт один такой? Она хочет, чтобы внезапности всё менее были способны её удивлять, заставая явлением своим врасплох по критически складывающемуся случаю.        Лишь только окончание дня она заметит для себя, несмотря даже на то, что оно не было примечательным. Любопытство отчаянно боролось с обвинительными репликами незнания, с пылом и с жаром ведя Тавну в комнатку Джулифы. Гладкошёрстная чёрная игривая пума жила в такой же обстановке, как и она, только дизайн отличен и обилие декораций делало небольшое её окружение привлекательным: изобильные, распашные, как окна или двери, вееры на стенах, искусно оформленные чернилами, нанесёнными на них японскими иероглифами и расцвеченные лепестками сакуры.        С порога Джулифа уловила её заинтересованный взгляд.        – Меня начинает удивлять до испуга то, как «дружно» мы держимся: дни за днями проходят, а мы даже не соизволим зайти друг к другу, только в каких-нибудь редких случаях. Да, милая, я очень даже небезразлична к растительности и с её помощью всеми возможными способами стараюсь украшать интерьер. Поставить пару горшочков и умиляться тому, как пышно в них расцветает растительность – это... ну, чтобы не было обидно… банально, ну, наивно, что ли. Чем дальше от нас природа, тем больше хочется, чтобы хоть по частям она возвращалась к нам. Гральди частенько шутит, напрашиваясь в гости: «Можно заглянуть к тебе в джунгли? Я не запутаюсь, когда зайду, в лианах?»        Они мило улыбнулись друг другу.        – Знаешь, для людей это бы показалось грубым, а может даже и оскорбительным. Мы с ними в чём-то похожи, но в чём-то так расходимся, что уж совсем, кажется, далеки и встретиться нам никак. От обеих сторон – от людей и от животных – должен найтись какой-нибудь энтузиаст Форест Гамп, который вознамерится преодолеть это расстояние и встретиться со своей зеркальной копией… Ну, это я так, всё шучу: со вчерашнего такой настрой – ух! – до сих пор не остановлюсь. М, кажется, ты не поняла, о ком я сейчас сказала… Не подумала я... Расположимся с удобством, насколько позволяют мои квадратные метры – вроде, так люди их измеряют (доводилось когда-то слышать, когда – совсем не вспомню).        Неожиданно Тавна захотела в ту же секунду, как они собрались, заговорить о том, что аж довело Лила до медицинских носилок. Сегодня утром Сивилла обращалась к Тавне с просьбой отправиться в филармонию, заодно рекомендуя развеяться за прогулкой, откуда, так сказать, родом были группы, дававшие своеобразные шансонетки, совмещая инструментальное и вокальное сопровождения и, собственно, показывая сценарные постановки. Конечно, Тавна восприняла это не иначе, как сюрприз, ибо такая просьба не относилась к заурядности её повседневности. Просьба не была беспочвенной, наоборот, обоснована письменным к ним обращением с пожеланием прийти им в том составе, который сочтут нужным, чтобы побеседовать с главным организатором. Они заметили в неприметном внешне, но выдающимся изнутри заведении весьма приглядный, видный потенциал, а с учётом собирающихся посетителей, решили обратиться лично к владельцу, чтобы развивать творческий потенциал, пышно цветущий в «музыкальных садах» «Моулина».        – Вот уж как сказано! – Воодушевилась Джулифа услышанным речевым оборотом. – Да, мы растём и карабкаемся на вершину, ещё бы! Уверена, владелец, кто бы он ни был, не глуп и выразит своё согласие: даже если ему побоку на искусство, очевидную выгоду он не упустит, а если вздумает, то потом будет долго жалеть. Да-да, милочка-Тавночка, мир искусства тесно граничит с финансовой сферой, последнее так вообще всюду лезет – так уж оно у людей ведётся, ты на меня так удивлённо, прошу, не смотри.        Чтобы исчерпывающе объясниться, она рассказала, что половину утра провела за беседой, а остальную половину, ещё перемешиваясь с первой, проводила в компании самых различных участников творческих коллективов.        – Наш успех их привлекает. Они даже не увлекались обсуждением самого успеха, не подходили к значению этого слова с разных сторон, а удивлялись и не совсем понимали того, как достигается этот успех: скромная, пусть и не такая маленькая сцена, минимум оформления при ней, и что вообще у нас всё небольшое – музыкальные исполнители и инструменты, сам наш коллектив и жанры, которые исполняем. Коллективы в филармонии нам даже посочувствовали.        – Как же? – Прыснула смешком Джулифа.        – Прониклись тем, насколько у нас всё невелико по размерам в творческо-организационном плане и решительно утвердили, что нам нужно их содействие. В одном я услышала их правду: популярность растёт, а с ней и количество посетителей. Чтобы зацепиться за прежних, которых вы почему-то не зовёте завсегдатаями, и не потерять их, и в то же самое время привлекать новоприбывших, нужно расширяться и предлагать большее, что нам будет не под силу уже в скором времени. Единственная их загвоздка – обустройство нашей сцены: кому этим заниматься? Первое время, – решила их креативность (так они прямо и говорили), – они могут от нашего заведения устраивать выступления в их достаточно шикарных и достойных концертных залах.        – Бенуары, портьеры, балконы с прекрасным видом на сцену – о-о-о! – Блаженно и мечтательно завывала Джулифа. – Они такие сообразительные и идут навстречу – улёт! Такого здесь точно не наклёвывалось за все минувшие пять лет!        Пума уже приготовилась прыгать от радости, но Тавна, смеясь и улыбаясь, видя инфантильность, её забавляющую, попросила иметь в виду позднее время (уже почти стемнело к этому времени) и привлечение внимания соседок.        – Думаю, тут больше нечего говорить, всё и так прояснилось. Слушай, вот… вот!... Даже не хочется после такой умопомрачительной новости говорить о сегодняшнем.        Неоднозначный взгляд Тавны успешно смутил пуму.        – Эм, ну ладно, я же ведь обещала.        И тогда это будет первый случай, когда узнает Тавна о встрече с завсегдатаями из уст рассказчика – Джулифы.        – Пока ты отлучалась за получением позитивных впечатлений и известий, которые и меня зарядили, что называется, на все сто… Ну, буду по порядку, насколько мне удалось это увидеть. Этого темнокожего молодёжного парня я не заметила за суетой, которая для меня и Жанена вполне обыкновенна. Заметила я его уже, так уж сказать, в состоянии «штормового предупреждения»: шатающийся, шаг неровный, иногда даже чудачески плёлся вразвалку…        Тавна непонимающе глядела.        – Наверное, это первый на твоей памяти, который слишком увлёкся спиртными напитками. Он же ведь был среди самых первых, с которыми ты познакомилась, верно?        Удивлёнными глазками глядела Тавна на Джулифу, как если бы не понимала ни слова, слушая, разве что, потопные монологи Фернандеса или речи, с которыми обращался к нему военный, крепко выглядящий старец. Тем не менее она кивнула, но неуверенно: сомневалась, что в тот день это было знакомство.        – У нас, кстати говоря, – сама в шоке, если честно! – не увлекались тем, что стоит, сияя своим стеклянным блеском, на полках «шкафчика» – барной стойки. Не иначе, как оттуда, он такой заправленный и поковылял (не скажу, что пошёл). Тот подозрительный тип, что сверлил вас тогда своим волчьим взглядом, сидел за столиком…        – Наверняка поближе к выходу – прошептала Тавна.        – Ну, да, точно так – подумав, ответила Джулифа. – С этого момента – только с этого момента – я стала наблюдать за тем, что этот чудик собирается вытворить. Он уже почти волочил себя к тому парню, – который, видно, его знакомый, – но «запнулся» об одного очень необычного посетителя, которого лично я никогда не видела. Хорошо, что с меня снимаются обязательства его представлять, ведь ты с ним увиделась, можно даже сказать почти напрямую. Я подошла поближе, когда он начал искать приключения в своём, естественно, нетрезвом состоянии. Пожилой мужчина расположился на месте, где наклеены обои Бранденбургских ворот. Когда он начал открыто ему хамить, благодаря его пошлым шуткам я тем более поняла, что родное место занял немец. «Дядя, чего такой невесёлый? Эй, чего не разговариваешь? Что, неудобно сидится? Наверное, шницель кое-где торчит? – конечно, потому и не сидится особо, да? А ты неплохо держишься, даже в таком казусном положении. Я бы попросил научить, но, боюсь, такой тренинг я вряд ли пойму. Это же ведь, наверное, очень-очень крутые методы для тренировки силы воли и выдержки? Ну даёшь, дядька! Кру-у-уть!»        Тавна смутилась так, как если бы пришла в самый разгар такой вакханалии (очень уж натуральна была подача Джулифы, в этом ей талантов не занимать).        – Короче, начал нести полную ахинею, напившись до чёртиков. Я, чего греха таить, чуть было не расхохоталась – да, я вот такая чертовка, у всех свои секреты, маленькие и большие, – но всё-таки устрашила себя тем, что тем самым подолью масла в огонь, – вот прям так, что хоть сквозь землю провались, всё равно достанут. Не менее устрашающе выглядящий в гневе дядя, облачённый в мундир, упёрся ладонями в стол, словно с намерением его насквозь проломить, и начал медленно вставать; а брови! У-у-у-у! Прям бы пополам треснули, как бамбуковая трость. Это был просто танк, надвигающийся на тебя, беря разгон с крутого склона! Естественно, привычное веселье прервалось и все смотрели на другое, странное веселье с участием парня, который заливисто и до слёз ржал, оттого зашатавшись ещё больше и чаще нормального. Поднялся его крепкий знакомый и прямо с разбега вломил ему по лицу (а кулак у него был мамочка помилуй!).        Губы Тавны неспокойно тряслись, сердце колотилось изнутри: не знала, за что взяться, чтобы прикосновением успокоить бередимые места. Лёгкий испуг в голосе рассказчицы тем более не давал ей покоя.        – Вижу, ты к этому пацанёнку небезразлична. Ну, поэтому я и не хотела рассказывать... Что уж делать, давай тогда до конца. Выругался пострадавший пьяным баритоном, которого унесло, как подкошенного (он аж подпрыгнул от такого буйволового удара!); нанёсший удар выразился лаконично, но никак не лестно, отвечал взаимностью ругавшемуся; темнокожий паренёк стонал, уже не стал ничего говорить, но бурчал себе под нос слово «предатель». Тут уже и ты подоспела. – И прибавила, чуть помолчав: – Знаешь, вроде, умею рассказывать, а всё равно, кажется, не впечатляет, м? Лучше бы ты всё воочию видела, тогда бы точно поверила – по крайне мере, больше, чем мне, поверила бы, я думаю.        Про себя Тавна заметила эти слова досадными и обидными, поскольку явно не видит ни толики развлекательности в рукоприкладстве, в применении грубой и очень сильной, как кулак Фернандеса, силы и в страдании тех, кто претерпевает на себе эту зверскую, то есть человеческую, силу... Жутко задумываться ей над этим, но это ли отличает людей и животных друг от друга или наоборот – связывает их похожестью?        Усталость обрушилась на бедняжку Тавну сметающей снежной лавиной. Джулифа чутка среагировала на её жадный зевок, рекомендуя ей скорый сон – лучший подвернулся способ увести их от неприятно колющего обсуждения. С глубочайшими переживаниями она закрыла за собой дверь, оказавшись в светлом маленьком коридорчике, а перед ней – всё та же пляжная панорама. Да, кстати, Лил, ведущий белоснежный катер вдоль морской безмятежной глади, остался таким же улыбающимся, в солнцезащитных очках с тёмными линзами. Как досадно ей видеть его такого, зная, что бывает он и другим, притом таким, каким совершенно, кажется, по природе ему не дано быть. Но оно есть. Что, неужели тоже в непереходном виде? Недопустимый вздор! Разве может он быть таким… животным? У людей это считается оскорблением, видом неприличным и уязвляющим «носящего» этот вид. Она коснулась его лица, даже через бумагу ощущая какую-то нестерпимую боль.        Время возвращаться в небольшую комнатку. Отворённое окошко, откуда по-прежнему по ночам доносится тихий ветерок, старательно заполняющий пустоту в комнатке во время её отсутствия. Она села за дамский столик, на котором лежало то непонятное отправление, а точнее просто загадка, оставленная Фралином. Что-то одно добавить к обрезанной салфетке – как просто и в то же время недоступно для понимания, а недоступное не зажигало в ней особого интереса, поэтому подождёт до лучших времён.        Лечь на кровать, почувствовать прилив сна – нет, этой ночью у неё не получается вверить свою хрупкость царству Морфея. В «Моулине» устраивается собственное царство, но только вокруг него избыточное количество подводных камней, которые пнуть или поднять и швырнуть – оттого меньше их почему-то не становится, только нарастают, как грибы после обильного дождевого полива. Видно, наступает пора привыкать к загадочности и завуалированности, а если объявлять это превратнее, то можно прибавлять смело и мистику. Вряд ли Тавна к этому привыкнет, если только не станет жить с этим принципом на протяжении, к примеру, следующих пяти лет. Время, года – они идут, они есть. Какое въедливое прибавление! Уехать на фастбэке, а в его выхлопном газе упрятать совсем малоприятно пахнущие слова – такие слова, которые можно ощущать на вкус и запах… Уже, может, привыкает к этому она?        Куда вдруг исчезла та жалость, которую она всем сердцем питала к бедолаге Лилу? Этот холод проникает вглубь? Морозное, леденящее дыхание, насквозь морозящее? Со своими холодными намерениями и расчётами они, наверное, уже покинули город, даже не оборачиваясь назад и не глядя на отражения боковых зеркал умчавшегося фастбэка. Но разве их уже не стало в её памяти? Так быстро, как после молнии, что разила, пронзая собой, земли небольшого городка, где среди его небольших просторов нашло себе место расцветающее заведение. Стало быть, они, в какой-то мере, весьма вовремя покинули это место? Определение «это место» звучало с подходящей безличностью, которой, пожалуй, точнее всего можно подчеркнуть степень опостылевшего окружения. Во всяком случае, настроения всегда далеки от благоприятствующих, на всё у них только хищный, почти даже голодный взгляд бирюка, и разве он изменится? Разве они изменятся, потрудившись над собой, чтобы совершить личностные изменения? Для Тавны это самая простая загадка – простая по степени своей неразрешённости и недоступности для неё. Хладные их умы и личности уже не причина и не следствие, ибо что-то за ними осталось, успешно скрывавшись всё это время за их спинами. Видно, одна такая скверна вырвалась и жестоко покусилась на Лила. Бесконтрольный Фернандес – он тоже теперь для неё безликий и безымянный.        За их спинами Неведомость, которой она боится не меньше исступлений человечески-звериной жестокости. Зеркала с пугающими отражениями напоследок показались ей, посчитав, что можно теперь при ней остаться, когда их «теневые хозяева» решили от них освободиться как от ненужного, одинаково опостылевшего бремени. Одного из них даже Джулифа не знает – того чванливо державшегося и отстранявшегося от внешних проявлений окружения господина, облачившегося в мундир безразличия. Как же легко ставить ни во что многое из окружения человека, большую часть своей жизни отжившего. Ну а что же Фернандес? Берёт пример или, лучше, если называть данное корректно, проявляет свою независимую позицию. Тогда почему же за индивидуальную независимость оба стоят особняком с непроницаемыми лицами? Это были люди из общества, которые в собственном холоде начинали гореть, доведя себя до околевшего состояния. ⪻Зачем люди стремятся быть холоднее льда и тверже камня?⪼ (⍲͌)

Это холодный мир, но в нём можно насмерть сгореть¹

       Ей будет нелегко ответить на этот вопрос на манер и образец самих людей, которые придерживаются этой так называемой «ледово-каменной индифферентности», но едва ли их словами она сможет для себя добиться такого прояснения, которое бы значило, что вопрос нашёл свою ответную форму. Прежде всего этот холод и каменная «облицовка» нужны им самим, ибо в эмоциях и экзальтированных проявлениях видят они нечто зазорное, для себя непозволительное, и возможно, это то, даже одно из того, что стремится к установлению разницы, несхожести с безмятежными и позитивно заряженными личностями; стало быть, им нужен этот зазор, пробел, незаполненное пространство, служащее для элементарного разделения. Сверх того, холод в душе и внешняя каменность – результаты убеждений, проверенные и усвоенные ими как конкретными личностями. Но Тавна уже не занимается присвоением этих настроений и манер сим конкретным личностям: в соотнесении и присвоении она не видит искомый толк, а в конкретике не признаёт допускаемых упущений. Одним словом, стало любопытно, что однозначно обозначенного ответа на вопрос не обнаружилось: то ли украдена разгадка эта, то ли уехала, укутавшись тяжко вдыхаемым и так же тяжко оседающим в лёгких выхлопным дымом. Получается, всё это только способы выразить ответ через чувственное восприятие: дурной на запах дым, глетчерный лёд, камень, – а ведь они сами как носители своей безличной непроницаемости не предполагают находить объяснения через выражение собственных чувств и переживаний? Ясно, что с этих пор этот вопрос неловко встанет поперёк горла; она будет с трудом сглатывать из-за такой удушающей близости неузнанного недруга, который, что называется, глух и нем: не внимает вам, будто не слышит, и совсем не разговаривает, будто не умеет или не находит слов, в любом случае пытаясь отговорить себя от всякого с вами взаимодействия. Может, оно и к лучшему, что такие уходят сами, да ещё и безвозвратно? Уж тем более ей трудно делать такие смелые заявления… Но всё-таки какую-то непосильную ношу они уходом своим облегчили.        Но ведь жизнь Тавны не может быть якорем закреплена и покоиться, будучи пришвартованной, в том порту или на том берегу, где случилась швартовка отстранённостью. Однако, стоит начать плавание, что-то без неё моментально занимается, устраивается, как если бы с момента самого её прихода ожидая удобного случая, чтобы случиться не на её глазах, чтобы тяжелее воспринималось из уст очевидцев и терзало признанием собственного упущения и невозможностью самолично вернуться к случившемуся событию, – а оно всё далее и далее уезжает стремительно, не глядя на её застывший в непонимании силуэт в зеркале заднего вида.        Тогда сердце вдруг сожмётся и соболезнование к Лилу вернётся, чем-то тяжким оседая в животе, сдвигаясь снизу-вверх к груди. Это ощущение какого-то упущенного мгновения, которое она могла предугадать, будто зная наперёд. Почему именно эта встреча решила миновать её? Дело случая, ситуативность – всё это слова одного человека, и они до невыносимости стабильны и неизменны в своём употреблении.        Ничто уже не стало препятствовать погружению в раздумья. Тавне симпатизировал этот одиночный дайвинг вглубь бездны своего сознания. Она не хотела быть такой, как они, она нарочно покидала привычные берега, предпочитая им подводное странствие, – но воздуха не хватает; кислородное голодание, недомогание и, как вдруг, избыток темноты, которая охватывает её по мере углубления. Насколько досадно, что она всё равно возвращается к холоду, и чем глубже, тем более крепким и леденящим он становится. Пора скорей всплывать, тянуться к солнцу и к лучам его, преломляющимся в водном пространстве и не в состоянии коснуться дна.        Воображение разыгралось, участилось к удивлению дыхание из-за непривычности, отчётливо слышимое – оно бы никуда не делось, оказавшись в такой Мальвиной комнатке.        Минуя события и новых личностей – людей и разумных животных, – она научилась ладить с собой, а особенно со своим мирным, беспреступным бегством от реальности: иногда это складывается по мотивам почти детской сказки, иногда это – полёт воображения, дарующий пляжные пейзажи с просторной морской гладью, озаряемой ярким летним солнцем, а иногда что-нибудь редкое, например, какую-нибудь другую детскую сказку – зимнюю.

I've escaped from reality Dancing in the snow²

       Да, гораздо лучше ощущать землю под ногами, идти, ощущая каждый свой шаг, а ещё хруст снега, обилие снежных хлопьев, кругом заснеженные просторы… Путешествие, заведшее в маленький сказочный городок, где вполне людно и не так одиноко и где чуждо всё громкое и пугающее громкостью и какой-либо неприязнью. Почему бы не оказаться ребёнком в таком городке, тем более когда такой, как Тавна, было впервые дано ощущать себя этим ребёнком, воображать и представлять эту танцевальную картинку в сознании. Слова не были привычными, на самом деле они были по-своему хороши и очень даже замечательны; с первых минут своей жизни, когда стала она существом сознательным, не чуждалась Тавна самых свежих социальных приобретений. О, эти воспоминания! О, эти снежные грёзы! Она не случайно пришла в городок своего воображения: из её прошлого, из её воспоминаний где-то здесь оказался и Он. «Дары цивилизации» научили мечтать и представлять, сближать себя с своими мечтаниями, чтобы жить ими и стремиться напористо к их претворению. Кажется, они всё ближе, но она блуждает по небольшим уголкам снежного городка, в снежном танце кружа, и почему-то она – диковинка, на которую местные обыватели обращают неподдельно всепоглощающее внимание.        Воспоминания, снежные грёзы – какая сладость и какое в то же время горе, занесённое снегом. Зима внезапно наступила у неё на душе, но не знойная и холодная, а тёплая и нежная. Но если ребёнок она, то кто же её родители? Мать и отец? Разве что второй есть, но неужели он – Нео Кортекс? Почему-то возникает возможность сделать резкий рывок и метнуться к другому поразительному обнаружению: ежели бы ей довелось побывать в кабинете старца-отщепенца, она бы могла обнаружить невероятные сходства или даже упомянуть при случае почти неотличимые черты лица того портрета, что висит у него в кабинете, сопоставляя, кажется, совсем зеркальных Вильгельма II и безымянного пожилого мужчину, – и ведь оба военной наружности и оба, видимо, собственники и инициаторы одной национальности. Но такие ли они, сличаемые, альтруисты, раз ручаются за других людей, особенно если они очевидно моложе их покровительства самых видных преклонных лет?        Как всего много в этом мире! Она давно желала сна в эту ночь, но вместо того глядела в тёмный потолок, на котором рисовала живые, двигающиеся наброски прошедшего дня, не захватывая границы вечернего времени, которое уже ушло, как и многие дни в её жизни. Девять жизней чёрного кота соединяются в одну?        Приятный солнечный день оказался не случаен, вернее, она ещё не знала, что он был наперёд предрасположен для прогулки и притом не совсем обычной. По большей степени говоря, всякий день необычен для неё, если он проводится вне стен «Моулина». Также, к слову говоря, в лучшем случае, она и Сивилла – единственные гостьи, узкий кругозор знакомств которых не способен далеко или хотя бы на длительное время вывести за пределы развлекательного, разгульного кафешантана. Сегодня Эмили неугомонно будет требовать частые свои выходы на сцену, а Сивилла как-то по-особенному реагировала на просьбу юной и энергичной лисицы. В реплике сороки «Юные таланты требуют первейшего по себе развития» Тавны не уловила вложенный смысл, даже когда какой-то говорящий взгляд Сивилла обратила на неё.        – Тавна, дорогая, не могу передать словами, как идут наши дела – мягким и нежным голоском выражала скромную свою радость Сивилла. – Нам открываются возможности, нам идут навстречу, в то время как кажется, что мы делаем всё то же, что и обычно, несмотря на минующие нас года. Кажется странным… но прошу тебя никогда не обращать внимание на мою на самом деле беспочвенную подозрительность. Поутру обнаружилось довольно необычное письмо, а откуда оно – это тем более необыкновенно и совершенно неожиданно. Коротко говоря, из филармонии «Сен-тропэ́» нас желают видеть, даже, как было написано, «особенно желают видеть», подчёркивая такие слова, как «прийти настолько быстро, насколько возможно». Ты нынче спишь дольше обычного, Тавна: – с заботливой улыбчивостью произнесла она эти слова, – за это время мы успели дружно обсудить и решить, что тебе будет неплохо отвлечься от повседневности и наведаться туда вполне почётной гостьей (судя по тому, как они ждут нас коллективом или кого-то из коллектива). Выходные им не совсем удобны, да и наши, наверное, знаешь: разбегаемся, чуть только отбой от посетителей, и вот – заветные выходные. Я напишу тебе адрес и обещаю, что не потеряешься. Всё будет в порядке. Согласишься ли ты?        Тавна бы более желала не обращать внимание на свои многомиллионные ростки недоверия, в ней произрастающие, нежели чем говорить о сомнительности Сивиллы. Насколько было трудно отказать этой, не сказать иначе, чудесной пернатой картинке, глядя в её глазки и внимая зефирной нежности и теплоте её голоса. Ничего зазорного не было; Тавна ответит уверенно и не задумываясь, ведь никаких поводов сомневаться и причин для недоверия (да и были ли такие)? Очень кстати оказался неподдельный аргумент, прозвучавший из уст Эмили: именно сегодня она непреодолимо желала выступать и петь, «…так что пусть потеряют тебя: удивятся и испугаются от такой потери, а вдобавок заскучают – проверим, насколько они впечатлительны и внимательны» – замечательны были эти слова Сивиллы, чтобы уж точно избегнуть возможного сопротивления с её стороны, которое не таилось, однако, ни на каких, даже самых недоступных глубинах, в которых могли бы её мысли таиться.        Непривычен был городок в своём оживлённом виде, хотя после мегаполиса она узнала, что такое действительно оживлённое движение, притом кипящее везде, где даже не ожидается. Чего она могла ожидать от маленького городка? Магазинчики и забегаловки, один поверх другого, соседство, кажущееся нераздельно совместным (что вовсе не значило бы понятия соседства), как если бы некоторые мелкие дельцы сплотили свои не менее маленькие владения, чтобы вместе они казались сколько-нибудь больше. А рядом с подобными местами часто встречались мелом, от руки оформляемые списки названий продуктов или блюд дня (как оно обычно делается для привлечения внимания). Ей доводилось слышать, что это явление из рядов привычных и крайне распространённых, ибо этот городок с головой погружён в искусство торговли и в этих пучинах плескается лихо и совсем невозбранно. Она чувствовала свободу в каждом шаге; свободу, не отнятую обязательствами и суетой, кои нагоняет мега колосс (так называемый причудливо «мегаколо́ссис»).        Динамика движения не менее причудлива: вот одна улица переполнена людьми и животными (конечно же, прямоходящими и разумными), а неподалёку переулок, даже наполовину не заполненный. Об этом ей ничего не доводилось слышать, а потому в ход шло собственное предположение, как-то наподобие такого: были места и закоулки, которые вели в другие места, которым большинству не надобились. В придачу шедшие перемещались уверенно даже среди такого «двигательного брожения», в котором Тавна чувствовала себя сама не своей. Уверенные шаги и движения остальных очень неявно давали ей понять, что этот городок ещё более невелик, притом настолько, что даже мельче её представлений о нём. Но из-за плотности и сжатости миниатюрных построек, располагавшихся почти как игральные фигурки в нардах, она всегда была уверена, что конца-края нет этим дорогам и перекрёсткам.        Внешний вид здания филармонии отличался античностью дизайна и архитектуры, а также благообразием и эстетической чистотой, которым способствовали, опять же, вкупе соединённые дизайн и архитектура. В стиле Древней Греции, единство Фили́и и Софии – две формы любви, которые одинаково наполнили своими страстными чувствами это здание. Слово здание даже характеризовало чересчур прямо и безлично: такое старательно созданное изваяние верно виделось Тавне живым. Она с этого самого момента, с самого первого мгновения захотела поинтересоваться историей строительства этого белоснежного изваяния, и, в частности, особенно интересовалась предполагаемым участием животных в процессе свершившегося строительного предприятия.        Ей захотелось насладиться почти остановившимся временем. Оно почти остановилось, когда она приняла на себя объятия участочка, в котором с миром уживался среди движения «белоснежный грек-музыкант»: каменная плитка, ведущая к входным дверям и проложенная от самых ворот; забором отгорожена маленькая площадка, где особое внимание уделялось растениеводству и стремлению сблизиться с природными красотами, воспроизводя их вне естественных ареалов. Остановившееся время Тавна ощущала возле фонтанчика, который располагался так же, как и парке, в котором они бывали с Гральди: посреди маленькой площади, заставляя своим расположением выложенную дорожку огибать совсем невраждебное эстетическое украшение участка филармонии.        Журчащие струйки, источаемые фонтаном, стали её причудливым, самым неожиданным «препятствием» на пути, который уже почти закончился. Люди, говорящие о случайностях и употребляющие специфические ситуации для описания подобных случаев, без конкретных имён, – они отсутствовали и вряд ли уже были здесь, уж тем более – где-то рядом, неподалёку. Но далеко не с ними происходили её самые случайные встречи, когда неизвестно, какому способу реагирования уступать первенство, к которому оно тотчас устремляется: подозрение или бездонное удивление. Две абстракции сплетались друг с другом, но это сплетение направилось только по конкурентным руслам.        – Здравствуйте, милая леди.        В этом городке всегда есть и будет общение, даже такое, которое не предполагается. Тавна, кажется, говорила бы со всеми в этом маленьком городке; скорее, так бы и было, если бы она не умела останавливать саму себя и свои неуёмные, бесконтрольные желания, в которых едва ли можно было отыскать нечто зазорное, но это бы некультурно шло вразрез с общественными нормами… В таком опасении для Тавны всё гораздо проще складывается, когда с ней желают заговорить вперёд неё. Так и случилось с обладателем малость хрипловатого, севшего, как бы плывущему по мелководью голоска, которым говорящий старался выразить искреннюю приветливость и жизнерадостность.        Такая же, как и она, вытянутая, по-своему хорошенькая старушка – овечка с густой, немного вьющейся шерстью, впрочем, густота которой отражала те долгие года, которые провела она в протяжение своей наверняка колоритной и цветастой жизни. Её одеяния напоминали женщину средневековой эпохи: длинное, не приталенное лиловое платье, за которым и лапок её совсем не видать, капюшончик, вуаль и длинные перчатки (Тавна замечала, что не все животные сохраняют свои исконные конечности – лапы, обретая при жизни вполне человеческие кисти). Глаза по контуру обведены чёрным, сочно-бордовая помада прямо под цвет глаз, взгляд которых с украдкой и с каким-то скрываемым стеснением был обращён на неё.        Конечно, как же ей не растеряться, но верная практика Жанена – вежливость и почтение, которых явно стоит придерживаться, особенно в такой неожиданной компании, – оказалась весьма кстати. Она удивилась мало-помалу нарастающему окружению пожилых людей… и животных (всегда странно, но непременно надобно это прибавлять, чтобы не допускать пропажи и недопустимого упущения). Разделяя как обычно невыразимое своё удивление, она улыбчиво поприветствовала белошёрстную незнакомку. Улыбка молодости озарила старушку; в ответ она улыбалась, но ей это как будто бы совсем с трудом давалось, точно губы, как заржавевшие, уголки которых воспалялись в отчаянной попытке приподнять их, даже самую малость, вверх.        – Впервые мне доводится видеть такое юное и прекрасное очарование в здешних местах, а особенно в этом участочке, неприметном для всех, кто занят хлопотливой своей повседневностью. Извините, наверное, смутила Вас своим внезапным присутствием, но это, честно, диво для меня: молодое сердце, восхищающееся окружением, его созерцающее и настукивающее ритмы, из которых складывается мелодия души и тела и их естественного союза – естественного во всём его природном естестве. Знаю, вряд ли Вы здесь за такими выспренними словечками тётушки Амалии, которая иногда совсем не своя бывает.        Тавна вновь сконфузилась: всегда забудет назваться и вперёд неё это всегда сделают собеседники. Зато не забудет галантерейную выправку Жанена и с уважением кивнёт головой: медленно, неспешно опуская и поднимая обратно. Она слышала в её голосе нескрываемый акцент. Очень уж к месту, верно, Жанен? Именно сопоставление с ним позволит понять, что акцент этот мягко-мягкий, зефирный, таящий на губах – французский.        – Вас вряд ли настолько беспокоит то, за чем я могла сюда прийти, уважаемая тётушка Амалия.        Раз уж она назвала себя причудливым образом в третьем лице, почему бы не радовать её слух и произносить так же, без своевольных выдумок и полётов фантазии (ещё бы на такое была Тавна горазда!).        – Положу я, что прежде нам уже где-то доводилось встречаться… М-м-м, я, – уж прям чую, – неслучайно к Вам подошла: будьте уверены, ведь как-то, значит, да узнала.        Её наполовину томное, протяжное блеяние мелодично, точно Амалия – овечка певчая и явно в этом особа сведущая. Интуитивное чувство вдруг отыскало эту зацепку и на сей раз она решила не гнушаться возможности озвучить обнаруженное:        – Вам, кажется, нравится музыка, тётушка Амалия? Вы любите слушать? Может, петь?        Она умилилась, чуть откидывая «кудрявую» голову свою назад, сохраняя ту же ровную позу на манер средневековья: правая кисть легко и не полностью обхватывает левую и расположены чуть ниже груди, почти ложась на живот.        – И не случайно мы говорим о музыке как об искусстве именно здесь? Не просто имея в виду как средство развлечения…        – А именно об искусстве – точно так, милая тётушка Амалия.        – Вы, верно, дорогая моя леди, где-то увлечены пением? У себя или в каком-то другом месте, наверное.        Она произнесла название их заведения, понимая, что их разговор плавно к этому подошёл.        – Ах, всё верно, золотце, – припомнила старушка увеселительное заведение, позитивно откликнувшись на знакомое звучание. – Где-то с того момента, когда прошло полгода со дня торжественного открытия, я стала следить за успехами, взлётами и падениями, а также за общим развитием этого, нынче славного, кафешантана. Если только вспомнить это начало… Поначалу меня увлекло неутолимое любопытство, а затем кухня и её разнообразие, которым стало насыщаться заведением, смирили мои аппетиты; а потом вернулось первое – любопытство, к которому примешалось непреодолимое моё притяжение, когда узнала я о песнопении и шансонетках. Сей «Моулин» вряд ли мог тогда приковывать к себе такое внимание, по причине которого многим удавалось откладывать свои собственные хлопоты и дела для того, чтобы созерцать развитие скромного заведения. Но кто уж думал, что уже позже он станет местным достоянием. Можете ли Вы, милая леди, рассказать немного о жизни нынешнего «Моулина» и, – тоже немножко, – о Вашем коллективе? Право, уж если Вы торопитесь и я только зазря Вас отвлекаю…        Тавна неудобно себя почувствовала: может пожелать скрыться за срочностью от тётушки Амалии, но… В одночасье она показалась ей настолько тихой и спокойной, отчего её интуиция разыгралась по-особенному, как не бывало прежде. В этом мирном и умилённом старушечьем спокойствии овечки Амалии она угадывала какое-то жутко убийственное одиночество, которое поспешит накинуться на неё, чуть только она обменяется с ней прощальными словами и жестами. За журчанием фонтанной кристальной, как алмаз, воды Тавна охотно и с увлечением пошла навстречу ненавязчивому интересу Амалии. Слушательница всё пыталась шире улыбнуться, но и неширокая улыбка, губы стройной полоской – это очень даже красило своеобразность милой овечки Амалии, которая молчаливо и с довольным выражением лица кивала, преданно ей внимая. Она пока не назвала имён, но общую обстановку обрисовала, так же, как и их «животный состав», чтобы не упускать детали, которые Амалии были явно немаловажны. Особенно её удивил букет многонациональности их экстраординарного коллектива.        – Даже нет повторяющихся стран – удивительно, каждая по одной. Не зная доподлинной истории развития, я думаю, что к Вам уже мчится заветный успех, а с ним и развитие, которого многие бы желали заведению, наподобие Вашего. «Моулину» удалось с момента исполнения шансонеток разнообразить обстановку в этом городке, который был основан на почве преемственности традиций. Вы наверняка это замечаете кругом, дорогая Тавна, особенно в разномастных одеждах окружающих и в том транспорте, который они себе предпочитают. И совершенно не похож на нас тот огромный исполин, который долго и кропотливо строился там, далеко, за возвышенностями. Наверное, более всего он меня и настораживает. У него есть гигантское влияние на этот маленький городок. Не исключено, что она, настороженность, может распространиться и на ваш уютный «Моулин». Нынче уж в годах весьма преклонных я живу – седьмой десяток и ещё пять к нему вдобавок, если ещё, конечно, со счёта сбиться не успела. Где-то около шестидесяти я стала считать случайные встречи вполне неслучайными; считая их случайными, мы во многом пытаемся отговориться и скрытно выразить своё нежелание участвовать в подобных встречах. Я вижу, что не такая я для Вас случайная, милая леди. Очень и очень сильно за всех вас радея, я так же сильно хочу предостеречь, уже даже не по поводу влияния того «заго́рного» города. Успеху и развитию умеют не только радоваться, но и раздражаться, а в придачу тайно завидовать и намереваться этот успех и развитие прекратить. Не хочу Вас так внезапно пугать, но правды жизни не избежать. Может, я говорю это весьма вовремя... Мотивы часто относятся к деньгам – часто, если только не постоянно, – а может это быть и чёрно-чёрной завистью, которая своим пагубным танцующим напалмом захочет испепелить дотла ваш успех и развитие, а хуже всего – вместе с ним и вас заодно. Пожалуйста, вспоминайте иногда эти слова. Я постараюсь быть вашими глазами и ушами – всем тем, что сможет предупредить и сохранить от анафемы, которая тайно витает возле вас и над вами. Печальных опытов на этот счёт предостаточно, впрочем, это не значит, что они на сегодняшний день исчерпаны – они лишь продолжают накапливаться. Сближаясь со своей старостью, я с пониманием относилась к опыту прошлого, к истории, к памяти и к событиям, которыми обогащался этот городок. За минувшее время я достаточно припасла газеток давнишних; могу отобрать для Вас нужные, если желаете, а лучше сделать выписки из них… По правде сказать, не знаю, как уж лучше поступить – малость теряюсь с этим намереньем. Думаю, для наглядности Вам это будет кстати.        Ещё недолго, уже после, продолжился их безмятежный разговор. Редкие прохожие и проезжающие едва ли обращали на них внимание, как если бы их встречи случались в одно время и в одном месте регулярно. Она рассказала, что пожилая Амалия – «выдумщица на свой манер»: так выразилась она о себе и об обыкновении, ею придуманном на подходе к преклонным годам. Здесь она оставляла свою память, жизнь, оказавшуюся за спиной, делая это элементарными средствами: пишущий современный инструмент и бумага. Любопытно, что Тавна вернулась к упоминанию бумаги, ведь с неё было взято начало этой маленькой истории в этом небольшом городке. Амалия сжигала все письменно нанесённые на бумаге размышления, именно касающиеся событий прошлого, притом самой различной давности. Главную основу она видела в собственном желании бросить подожжённую бумагу: бросить можно тотчас после того, как поджигается уголок бумаги, за который зацепляется маленький язычок пламени, и затем можно подождать, когда бумага обратится в пепел, погружаемый, наконец, в воду, беспомощно в ней утопая.        – Это особенно любопытно, по моему скромному мнению – говорила она насчёт последнего. – Но задумка не сразу стала любопытной по этой причине, ведь над этим я задумаюсь гораздо позже. Я думаю, что подобные действия странные и в то же время показательные: предоставив себе же самому выбор и зная во всё продолжение о владении этим выбором и о возможности его применения, как мы будем обходиться с этим выбором и с этой возможностью? Что предрешает, а, скорее всего, лучше сказать что влияет на наш выбор в такой с виду простой ситуации? Тотчас бросим в воду в надежде потушить, реагируя так, словно обожгли часть себя, чувствительно реагируя на поджёг, или, может, без всяких заминок подождём то небольшое время, которым воспользуется пламя и превратит наш сознательно направленный труд в кучку пепла, которую мы затем утопим, трепетно держа над водами фонтана? Здесь уж я ничего Вам не предлагаю и не пытаюсь утвердить, но оттого ли не замечательны внезапности случайных встреч? – хотя бы в совокупности тех взглядов и жестов, которые в этой же совокупности действуют во время разговора. А ещё часто бумерангом возвращаются мысли о случившемся таком разговоре, и возвращается этот бумеранг тоже необычно, не так, как обычно возвращаются к нам мысли о том, на чём мы могли не сосредоточиться, в определённый момент услышав. Но самый вопрос – в причине такого действия: что поджигать вместе с бумагой? Вот это приготовление действительно заметное по длительности своей. Знаю, на такие глупости, кажется, у Вас не найдётся время, но как знать: вдруг желание воспламенится пламенем, что жарче и обильнее того, которое соберётся своей разрушительной стихией пожрать Ваш труд; тогда вы сознаёте, как стоит беспокоиться о тех средствах, которые используете, чтобы воплотить какую-либо задумку или идею. Обращая в пепел свой труд, мы совершаем нечто особенное – не находите ли в этом что-нибудь такое занимательное? В пепле увидите символ: прошлое, уносимое ветром; нарушенное стихией огня единство целого, и оно уходит от нас, именно в этом виде – мельчайшие обугленные частички, почерневшие после сгорания.        Было чуть-чуть необычно вспоминать уже закончившийся день, который скрылся в ночи другого, нового дня. В такой глубокой задумчивости она завороженно глядела на неяркий, мягкий, а потому приятный, милый глазу свет ночника. «Вот какое оно – одиннадцатое апреля» – со словами Фернандеса подскочила она, чтобы нанести заметку, которую предвещали его вполне конкретные слова. Записывая личностей, дату, а заодно и событие, она выпрямила ручку и потянулась к ряду заметок, который шёл сверху-слева… А порядок был чем-то нарушен. Самой первой оказалась пропущенная часть. На листочке записана дата – тридцать первое марта – и имена: Эрни Гэвинс и Лил Янир. Всё было бы вполне объяснимым, но фамилии она не помнит и не записывает, а что уж тем более взбудоражило её – несобственный почерк, чей-то другой. Она пишет миниатюрными печатными буковками и цифрами, выводит их бережно; обладатель этого почерка выводил пусть и без небрежности, но в какой-то явной спешке и в нетерпении, отчего заглавные буквы шли малость под откос, сливаясь с маленькими. Она в ужасе посмотрела на это добавление, осознание которого никак не могло гарантировать спокойный сон. Закрытая комнатка… разве что это окошко в её комнатке – но оно миниатюрное и, между тем, заставит скрутиться в раскоряку, в три погибели, прежде чем попытаться пролезть внутрь, а это значит себя не любить, желая всё-таки через него проникнуть в её комнатку, а финальным, кульминационным моментом является удалённость скоса деревянной крыши от её окна, что значило очевидную невозможность: допрыгнуть, преодолевая неприличную перед тем дистанцию, зацепиться за раму и проделать над собой и своей осанкой жестокий труд, чтобы как-то поднять себя, а затем протиснуться. Она, конечно, теперь вгляделась и увидела едва заметный металлический выступ, но за такой едва ли возможно зацепиться, разве что мизинцем (и то от силы).        Нужны детективные таланты Джулифы. Сердце Тавны заскакало, точно на ранчо, по всем буграм, пересчитывая рёберные кости – «витальный ксилофон», живое исполнение. Мысли хлынули потоком, разбушевался и зароился мыслей поток, но пока ничего не удавалось думать: она в том же ужасе смотрела на эту запись, не своей рукой сделанную. Но старт она даст в этом нелёгком расследовании: запропастилось в этой заметке имя Фернандеса по фамилии… По фамилии… Человек, лишь единожды ей представившийся – разве она помнит? Может, очень кстати его имя не записано? Ведь он убыл вместе с всегда хмурым, как туча, военным преклонных годов. На удивление у неё получилось найти хотя бы какие-то пересечения между случившимися событиями и обнаруженными находками. Если детектив, то Джулифа, но если обращаться к ней, то узна́ют все.        Нечто, стремящееся смутить жизнь, сделать её невыносимой ― подспудно, втихомолку, снуя в объятии безмолвных теней. Тени, которые молчат. Очевиден подозреваемый? Но как бы не так, если он не показывает своё лико в тени – теневой незнакомец, которого легко спутать, ждущего, когда она наивно и бездумно выйдет прямо на него, готовой жертвой. Неизвестность. Шпионаж. Преследование. Сезон охоты на бандикутов открыт. _________________________________________ ¹ St1m – «Айсберг» (альбом «Айсберг», 2015 год). ² Accept – «Winter Dreams» (альбом «Classics, Rocks 'n' Ballads», 2010 год).