Часть 5: Гром и молния
3 ноября 2017 г., 14:40
Предвкушение новых встреч отличалось эйфорией, наивной забывчивостью и лёгкой экзальтированностью, однако с каждой такой встречей впечатления кардинально начинают меняться. Тавна видит и чувствует, какая жизнь происходит за пределами её устроенности и благополучия. Слова были слишком исчерпаны и бессильны, чтобы разрезать воздух и разноситься ветром.
Но последними в этот день были не слова Синди, а её подарок. Прежде она спросила, носит ли с собой Тавна какую-нибудь сумочку. Она поймала себя на отсутствии привычки брать с собой сумочку, поскольку покидать заведение ей приходится не так часто. Синди этому удивилась: девушка, из атрибутов которой не наличествует сумочка – пожалуй, одного из лидирующих женских атрибутов – невероятная находка! Синди дала ей ту, что попалась под руку, и она была удивительно похожа на, соответственно, ту, которая лежит у Тавны в комнатке. Она хотела отблагодарить за такой презент, но оказалось, что Синди настроена на совершенно другой подарок, а этот просто прилагался к нему по случаю необходимости. Она попросила подойти поближе – сумочка при этом должна быть в готовом, раскрытом виде. Синди вложила туда, с её слов, «надёжного немца, проверенного временем и для неё весьма подходящего» – пистолет USP и три обоймы к нему.
Тавна затаила дыхание. Дарительница с невесёлой улыбкой просила не опасаться выстрела: предохранитель своё дело делает, и с этих пор будет ждать, когда она прекратит его дело и начнёт своё. «Последнее – дело случая» – прибавит Синди. Её взгляд был тусклым, но было странно видеть в её глазах ожидание и надежду, а в то же время – сомнение в ожидаемом и в надеждах, которые она подарила ей вместе с этим пистолетом: он был для Синди оберегом, гарантом сохранности Тавны, и только это не давало всяким сомнениям произрастать вглубь. Тавна понимала этот взгляд, который неслышно просил беречь себя, предупреждая, что никакое средство не может уберечь от всех бед и напастей, «и это заставляет нас быть лучше, чем мы сами, или хотя бы стремиться к этому». Последние слова Синди и её неспокойный взгляд; с остывшим огоньком энтузиазма в глазах повернулась она, безучастно глядя на дорогу. Дверное окно закрывается, зверь рычит, разбегается и в мгновение ускользает от неё, и тогда непокорного «Мустанга» окончательно уже было не слыхать. Остались жирные следы шин на асфальте, но на повороте, в который нырнул скакун, они прерывались – дальше след совсем простыл.
Встреча, похожая на сон. Но кажется, спит она дольше, а сон длится гораздо меньше сна – во всяком случае таким было знакомство с Синди, после которого Тавне не удавалось прийти в чувства. Что-то нездоровое было на уме: желание догнать скакуна и понежиться внутри его салона, поговорить с ней, узнать об отце – как погибал он от её руки, где и когда… Ей трудно давалось совладать с таким, не сказать иначе, вандальским для неё любопытством. Синди не живёт в этом мире одна, но без родителей и обыкновенных юношеских радостей она разучилась верить и ждать. Это не было для Тавны затасканной лирикой или умело отыгранной тирадой: она покинула ненадолго пределы сцены, но это «ненадолго» развернулось полотняной дорожкой, целым рулоном, который, расстилаясь, вёл всё дальше и дальше. В ночь этого дня она осталась наедине с болью девушки, такой непохожей на неё, но где-то изнутри проглядывала другая – хрупкая и лишённая надежд. Почему Синди не попросила волноваться за неё? Тавна волнуется, и прежде из-за жутчайшей несправедливости: все, кто удостаивают её поездкой на автомобиле, оказываются безвозвратными. Все знают дорогу к ней, но не возвращаются. Она не может заставить их вернуться: не дерзнёт дать себе такое право, чтобы обратиться к таким неповторимым людям с каким бы то ни было собственным настоятельством.
Номер в мотеле вполне уютен и почти полноценно по своим размерам воспроизводил её комнатку, но от этого сон её не задавался: она лежала совершенно без сна, с тяжёлым сердцем, колотящимся в груди. Может, оно что-то усердно и так неспокойно настукивает, а она не слышит или не понимает? Оставалось только с этим безумием напополам встречать мало-помалу восходящее солнце, которое поначалу пробивает себе путь робкими, неяркими лучиками, а потом горизонт делается ярче, рассеивается мягкая, ещё сонная синева кругом, сияет небо, наливаясь солнечной энергией, и вот оно – утро нового дня; может, хоть оно поможет бедняжке рассеять пугающую, ставшую даже смертельной при таких сильных впечатлениях тьму. Дело рук убийцы – эхом разошлось в глубине её подсознание. Ледяное дыхание.
Она докажет себе, что не настолько наивна, какого о себе всегда придерживалась мнения, и забыться в новом дне ни ум, ни сердце, ни совесть не позволяли, будто заставляя её стыдиться, но, назло ей, не говорили, чего именно, даже не обходясь самыми косноязычными, абсолютно непрозрачными намёками или подсказками. Наставала пора возвращаться… домой. Джулифа и Гральди чувствовали себя заново появившимися на свет: так они сказали почти в унисон, объясняя это чрезвычайно полезной сменой обстановки. День, конечно же, не начался их мгновенной встречей, ибо умыться и принять пищу – всё, как полагается для начатия дня. Тем не менее, обе зашли к Тавне, удивляясь тому, что она держалась тише воды ниже травы. Она загодя приготовилась ко встрече с ними, но жутко не желала объясняться, так что избежать этого должна она сама: не выглядеть странной, а тем более встревоженной и, естественно, вообще не распространяться о причинах бессонной ночи, ничего уже не говоря об «огнестрельном сувенире», оставленном мало сказать, что на память. Внутри она отчаянно порицала себя за натянутые улыбки, но не могла иначе: лицо Синди прямо перед ней, и кажется, где-то под её ногами ползёт неладный навевающий дурман выхлопной дым и едва сдерживаемый рёв «Мустанга», который жаждет движения и безумной, запрещённой, никем и ничем не сдерживаемой скорости.
Уже в коридоре она услышала смешливый тон Джулифы: до сих пор вспоминала «шутку» Уинтерсов, которую они просили им передать.
– Извинения за то, что ничего другого не нашли. Да по их приглашению хоть на бензоколонке ночуй, всё равно умудрятся обеспечить удобствами!
Сияющие улыбки подруг помогали ей не думать о «фальсификации» собственной улыбки; слово даже такое подобрано, ибо такое неслыханное для неё поведение она расценивала за целое преступление пред ними. Она приготовилась к проверке, но не знала, кто из подруг окажется лучшей в выявлении её внешней подозрительности. Проще было об этом не думать: думая, оно само встревает и рвётся наружу, выкрикивая их имена, чтобы поскорей обратили внимание.
Первой испытание начинала, конечно же, Джулифа, заметившая её сонный вид.
– Не могла уснуть, да и сон был некрепким – сконфуженно протянула Тавна.
Джулифа понимающе отозвалась, объяснив за неё:
– Привыкла к своей комнатке: там своя кровать, в ней нежишься, готовая лежать вечность – тривиально, поэтому предупреждаю, что говорю это исключительно от себя.
Чудесный расклад: можно не испытывать глаза, насилу держа их открытыми, и позволять им слипаться, а ещё зевать, как кашалот, – подозрений это у подруг не вызовет.
– Милочка, тебе сегодня будет нелегко, не выспавшись – забеспокоилась Джулифа. – Как это будет выглядеть на сцене? Торжественно объявляем преображённый «Моулин» открытым, но у нас тут маленький пассаж: дело в том, что этого момента с таким нетерпением ждала одна из певиц, отчего провела целую бессонную ночь в нетерпеливом ожидании.
Смех, да и только, смех для всех троих, смех умеренный и умильный, потому что девичий и почти детский.
– Напоите меня кофеем – буду петь верой и правдой, пока со сцены не покачусь.
Отшутившись, со стороны Джулифы поступил неожиданный рейд: была ли у неё с собой сумочка? Пришлось думать, как укрыться за своим щитом лжи и неправды вновь.
– Взяла с собой, выложила и случайно забыла.
Джулифа подозрительно покосилась (впрочем, она знала, что этот актёрский репертуар именно в её духе), зажмурив левый глаз.
– Хм, наверное, я настолько расслабилась с этими ну о-о-очень щедрыми подарками Уинтерсов, что моя внимательность спит так же, как и ты – на ходу. А может, это всё память? Я точно не выпивала вчера, м?
Всё-таки лучше Джулифы никому не удавалось в их коллективе отшучиваться. Гральди удивилась, что она до сих пор не на сцене, а ведь умеет ставить тон и произносить шуточные реплики так, чтобы звучали ещё смешнее, чем они звучат обычно.
– Пусть у меня чему-нибудь Жанен научится. Учтите, если настанет момент выбора, я буду твёрдо рекомендовать его на сцене, но не себя, поняли, девоньки? Вот увидите, меня скоро закидают всеми тухлыми продуктами, какими не жалко будет бросаться, а после, в качестве добавки, хорошенько так пожалуются на то, что я им такие тухлые принесла – извольте, некачественное и бессовестное сервирование столиков посетителей. В итоге я крупно влетела, что на сцене, что в обслуживании. Не-е-е! Спасибо, обойдусь без такого «удовольствия», ничего-ничего, переживу.
Чтобы окончательно обезопасить себя от нападений пумы, Тавна схватилась за первое попавшееся ей на уме: осведомилась по поводу отсутствия Сивиллы. Среагировала Гральди, смущённо, но очень-таки затейливо хихикая.
– Она из нас самая первая, которая увидела результаты реставрации. – И Гральди любезно посмотрела на Джулифу.
– Э, ну-у, да, да, она уже… там – растерянно мямлила Джулифа, понимая, что с неё требуются объяснения. – Сама знаешь, Тавна, она у нас, так сказать, ветеран – почти три года бок о бок с «Моулином», – поэтому я учла её маленький, незазорный каприз: пернатая наша подруга захотела туда ещё со вчерашнего дня, – ещё бы, о таком-то узнав! – так что ей необходимо было договориться со мной насчёт самого элементарного – ключей, которые мне, как ты тоже знаешь, доверены. Но, честно, я не думала, что она настолько рано пойдёт туда. Экая она, да? Сама скромность, а внутри что-то такое щекочет её, аж всю трясёт от нетерпения!
Пауза. Гральди неуклонно смотрит на Джулифу. Та непонимающим взглядом отвечает… но только некоторое время не нарушая тишину с этим непонимающим взглядом.
– А! Ну, да, я тоже хороша: всё по режиму, ты ж знаешь, утром такая бодрая, что уже даже физически не завалюсь обратно в кровать. Для разленившегося своего бойфренда я просто утренний кошмар – на ночной не тяну, то есть не успеваю по времени суток; в любое время он понимающий и добрый, но неузнаваем, если ему не дают спать, – так что попытался любезно от меня избавиться… – Джулифа хитро и коварно улыбнулась. – Я буду расценивать это как за пинки, которыми он хотел избавить меня от своего присутствия. Нет-нет-нет! – Затараторила она, быстро мотая головой. – Не-е-ет, спокойно, Тавна, ты так буквально не бери это, ладно? Я ж всё шучу без конца: я сама такая, а работа тем более позволяет. Ну, понимаю, да, некрасиво, очень нехорошо вышло – двузначно и с нарочитым проникновением смотрела при этом на тихонько улыбающуюся Гральди, – из-за того, что ты не знала… Ну, бывает, что уж сказать. Мы много чего не знаем и нам много чего не говорят. Я вот сейчас как заведусь и как расскажу, сколько всего мне иногда не говорят…
Присутствие Гральди было незаменимым: защищаться от Джулифы пришлось уже на пару с проницательной и красноречивой газелью, хотя защищаться не то что от Джулифы, а, скорее, от «угрозы» её многообещающего «заведусь», так что был смысл предупредить дальнейшее развитие бесконтрольной и безостановочной речи пумы.
Изменения не претендовали на неотвратимую неузнаваемость, но были очевидно заметны и впечатляли буквально до потери зрения: пышный бордовый занавес, расходящийся по краям закруглённой сцены, покрашенная и отремонтированная, а ещё приумноженная своим впечатляющим числом светотехника, которая теперь оказалась ещё и над головами выступающих; один взгляд вверх мог вскружить голову и довести до обморока из-за непривычности и неузнаваемости панорамности. Создавалось впечатление окружения полноценного театрального зала. Что уж точно было сделано в рекордные, предельно сжатые сроки, так это гримёрная комната, дверь которой была завешана исполосованными разрезами монохромного полотна, издали не бросавшееся в глаза, а сам вход был внутри сцены, скрываясь за пышным, визуально казавшимся кучным и увесистым занавесом.
Сивилла и Эмили – самые первые свидетельницы впечатляющего воплощения. Джулифа и вовсе говорила, что гримёрная – уменьшённое подобие сцены: освещение под углом, блеск стекла, шесть отдельных мест – по три вдоль стен, – формы и узоры в том же стиле абстракционизма, в том числе зебровая отделка обоев и барельефный потолок. Все хотели знать, сколько человек, а может быть даже и зверей, вложили свой труд, чётко уложившись за выходные дни.
– Вот это нам отреставрировали уикенды!
Джулифа потом увидит, что почти смогла отгадать название этого события, которое, собственно, для прессы станет событием. Событие, давшее толчок навстречу общественному интересу, которому будет способствовать наличие повода, чтобы следить за изменениями «Моулина».
Но для Тавны всё сводится к ночи, которая в любом случае наступает, накрывая своей обволакивающей пеленой всё, что было светлым в этом дне. И эта ночь была первой, в которой обозначились глухие голоса: глухими они пробирались через стены; Сивилла сделалась впечатлительной, а навстречу её впечатлительности особенно поспешила Джулифа, в комнатке которой они стали весьма энергической компанией, чрезвычайно горячо обсуждая обычный будний день в необычной обстановке. «Теперь понедельники перестанут слыть такими пугающими и ужасными, какими их обыкновенно преподносят» – метко выразится Джулифа. Но разве исключительно это запомнит Тавна? Неизвестно наверняка. Для неё неизвестно? Возведение неизвестности в квадрат – сумасбродная, нескладная алгебра.
Что уж было считать, так это количество жизней, которое, в том-то и дело, было явлено неисчислимым множеством, вернее, стремящимся к бесконечности множеством. Абстрактные понятия и расчёты Мартина – это точно не она, вновь растерянная и такая маленькая перед ликом этого мира. Если ей и считать, то встречи и записи, наклеенные на зеркале дамского столика. Лёгкую леденящую дрожь оставляет неродной почерк: «Эрни Гэвинс и Лил Янир» и снизу дата – тридцать первое марта. Даты и имена – она чуть было не забыла! Суббота, перешедшая в воскресную ночь, свела её с Синди: первая встреча с панками, утаённая от подруг, и первый спортивный скакун с заводной, бодрящей музыкой – рок в исполнении электрогитар, знаменующих свободу, невозбранность действий и движений, отсутствие стеснённости и стёртость границ. Но как тяжело далось этой девушке материальное обретение: как? – в одиночку. Тавна чувствовала её, даже уже не видя и не слыша, и понимает посему, что Синди нашла себе опору, когда не стало родной – родительской. Убийства: одно случайное, ставшее несчастным, а другое – целенаправленное и мстительное. В жизнь Тавны врываются секреты и недомолвки – всё с её стороны, – стало быть, ответственность растёт неотвратимо и стремительно вверх.
Для привычного посетительского круга она была своей, какой её знают: сияющая, бодрая, а главное певчая, как птичка киви порхающая. Дефицит неудавшегося сна не мешал, причины того, что он не удался, благонадёжно скрыты – это тоже не мешало; сильнее и превыше их – жизнь по имени Синди, узнав которую, Тавна перешла Рубикон, оглядываясь на лазурные берега своей жизни. Она застыдилась этого слова – устроенность, которое девушка произносила без единой нотки осуждения, скорее даже довольно, малость упоённо и воодушевлённо; оттого и стыдно: она подразнила Синди своим благополучием, как если бы у собаки перед лицом навязчиво маячило сочное мясное лакомство, подвешенное на ниточке, которая, в свою очередь, держится на конце импровизационной удочки, обмотанной возле хвоста непонимающего животного – совсем даже дряхлый, избитый мультипликационный трюк, и не столько действенный, сколько показательный на уровне абстракции и аллегоричности.
И все впечатления, пережитый ужас её совершеннолетия – за записью: имя – Синди, и дата – двадцать четвёртое апреля. Звучит как безвозвратное прошлое, бесповоротно от Тавны ушедшее.
Ещё она обнаружила всамделишно похожие сумочки, только ту, что дала Синди, отличала большая вместительность, хотя внешне едва ли они отличались. С таким же тяжёлым сердцем, с каким возвращалась в мотель, она станет носить эту чёрную миниатюрную сумочку из искусственной кожи. Стоило ли ей задумываться о том, носила ли она раньше с собой сумочку или нет? Таких подарков она ещё не получала; впечатление от даримого было каким-то леденящим. Но содержимое этого подарка готово было удивить ещё больше после обнаружения, от которого сердце Тавны готово было выскочить и уже наконец обрести желаемую свободу. Ретивое вообще сделалось бесконтрольным и неспокойным, когда что-то в этой сумочке явно забыла небольшая фотография в рамке, а рамка выполнена в форме сердца, и это было необычайно важно заметить, имея в виду личность, взятую именно в такой содержательной рамке и которую она никак не сможет с кем-либо спутать – Фралин, чуть поднявший голову, зияя красивой, вытянутой шеей, длинным подбородком и неповторимым самодостаточным взглядом. Рамка маленькая, запечатлено именно лицо, словно миниатюрный портрет, и была цепочка, благодаря которой фото любимого можно было приспособить для ношения на шее. Что было думать Тавне после этого? Пожалуй, нужно было найти что-нибудь полегче, о чём тогда можно было бы её спросить. Она растерянно улыбнулась, несильно сжав чью-то любовную память о Фралине, сосредоточенную в некотором подобии кулона, ибо сверху была даже маленькая, чуть заметная проушина, которая бы весьма позволяла продеть что-нибудь тонкое и обвязать вокруг шеи, как это, собственно, и было задумано.
Кажется, детективная линия развивалась всё дальше и дальше. Всё выглядело бессвязно, хаотично разбросано и ничего друг с другом не сопрягалось. Возникали спуды самых различных вопросов, но подходить с ними к кому-либо Тавна совсем не желала: только больше смутных оттенков разведёт по холсту, на котором что-то абсолютно неясное пытается изобразиться. Какой-то круг смыкался. Более всего ей не хотелось мистифицировать собственное окружение, но это уже получалось самой собой, нехотя и исподволь, что, пожалуй, самое среди всего этого ряда недоброжелательное: мало-мальски, по чуть-чуть, а из мелочей складывается нечто большое, напоминающее собою спрятанный за возвышенностями мегаполис. Примерно подобные высоты не позволяли Тавне увидеть всё с высоты птичьего полёта, но полёт рискован, когда боязнь потерять высоту стоит выше эфира, коим веет сия мечта, клубящаяся в дымке эфирной эйфории.
Разве можно всё это рассказывать, вверяя подругам или, может, Жанену? Но разве можно оставлять себя одну наедине со всеми этими загадками? Они замучают её. Она понимает, как живут люди и какие они для неё неразгаданные. Кто-то состоятельный, не знает бед и о них никогда не думает, даже не вспомнит, когда думал вообще за всю свою жизнь, а другой тоже обеспечен вполне, да только беды на него нахлобучиваются ярмом, которое ничего не делает, кроме как утяжеляется и тянет неподъёмным якорем на дно. Второй случай стал конкретным: это не кто-то, а именно Синди с ужасающей историей своей подростковой жизни. Она даже более, чем самостоятельная, но Тавна ничего больше не сможет сказать, ибо что ей знать за первую встречу? Есть, всё же, одно знание: чувство заботы и желание защитить – наследство матери, которое юная девочка сохранила и привнесла в свою жизнь, ведь как-то иначе незачем пытаться объяснить покровительство Синди, попытку разделить навыки самозащиты и дать перед расставанием то, что было названо «огнестрельным оберегом». Одна, противопоставленная миру, по своей воле противопоставленная – не прихоть или девичий каприз, а необходимое, как воздух, зрелое решение… даже если из-за этого нужно убивать. Тавна этого боялась, но до последнего будет отказываться от признания Синди убийцей. Видно, убила, потому что знала… Она думает об оправдании убийства и средств, использованных для совершения возмездия? Стокгольмский синдром. Благодаря Пинстраипу она знает одно очень подходящее и специфическое слово – вендетта. Гангстерская жизнь в итало-французском городке Сентельено. Неспокойствие.
Так и можно цепляться за эти каскады мыслей и раздумий. Почему за весь минувший год, что она здесь, только от Роули узнаёт название городка? Неужели он ещё более мал и потому даже такое экзотическое название не умещается среди его просторов? Что такое пространство и расстояния? Способы измерения реальности… А можно измерить степень её затерянности в этом пространстве? Как бы примерно могла называться эта измерительная причуда? Она оставила в стороне эти детские выдумки и забавы, ибо понимание прежнего, что всё останется, как было – они, эти понимания, уже просто невозможны, ведь мир не сохраняет неизменную форму, всё движется, видоизменяется, переходя почти ежечасно из одного состояния в другое, не стремясь при этом унаследовать какие-то выдающиеся, особливо яркие черты предшественника. Планетарный динамизм – какие высокие слова с презумпцией вычурной научности.
Можно было забыться в мирской жизни, особенно когда, как оказалось, малость увеличили количество мест для посетителей, занося столики в один из дней до начала рабочего дня; а может, когда в следующий день явились журналисты и профессиональные режиссёры с ними, лихо прискакивая, которых никто и никогда прежде не видел в подобных местах. Вволю «разобрав» участников коллектива для интервью, ненасытные охотники за сенсациями страсть как хотели узнать владельца, но ни имени, ни внешности – самое скверное для деятельности местных выпускаемых газет и транслируемых новостных передач. Тогда те допытывались до того, как организован их коллектив и кто за него ответственен. К такому никто из коллектива не был готов, равно как никто из них также не был готов к этому репортёрскому вторжению. Аппетиты сборщиков материала разрастались, поэтому их хотели разогнать, но негрубо, мягко и, что называется, тактично. Получалось более-менее лучшее из того, что могло быть: оттеснить «нападающих» за двери кафешантана, престиж которого заметно возрос. А кто взял на себя такую ответственность? – конечно же, именно Джулифа, и её собственную инициативу одобрили, зная о том, как она умеет забалтывать (при её-то изрядно подвешенном языке!).
Только Тавна не обращала внимание на то, что и кого замечают – главное, чтобы это растущее внимание не распространялось на неё: она слишком много скрывает, так что никаких съёмок и посторонних глаз в скромных почивальнях «Моулина», о которых также не надобно было распространяться журналистам; те, между делом, оказались пернатыми и пушистыми – вроде как это было приятно осознавать, но их деятельность в любом случае уходит в избыток и начинает навевать совсем немного из приятного. Как насчёт людей?
Ей оставалось только думать о них. Не такие, как те, которых она видит, обозревая со сцены. Она отмечала в людях не одни только эмоциональные контрасты, которыми животные тоже пышут; нет, причудливы ей их лица и неповторимость черт их лиц, а ещё мимические особенности, которые складываются из целого набора лицевых черт: подвижность бровей и губ, движение глаз, обращаемые взгляды, а ещё речь… Что же с ней происходило такое? Разве всего этого нет у них – животных? Где нужные слова, чтобы объясниться с собой? Их нет, так же, как и новых завсегдатаев.
На самом деле она нисколько не стремилась отстраниться от преображений внутри «Моулина», не пропускала мимо щедроты Уинтерсов, которые всё шли безостановочно к самому порогу их дома. Но она всё равно не может отпустить мысли о людях, которые, видимо, после Синди стали запретным плодом. И, видимо, закончились встречи, ибо та сторона, которую предпочитали завсегдатаи, заполнялась всякими: не то ярко-белыми длинноногими аистами, не то барсами или же породистыми псами, – но ни единого признака людей. Как же они – люди – её изменили? Ответ только один – до неузнаваемости.
Не было выходом доверить самой себе весь этот особняк, которым выстроились её думы. Она начинает думать об одних событиях, к ним привязываются личности, как вдруг в голове собираемый карточный домик развалится, а в лучшем случае спадал на один этаж вниз, который в любом случае уже было трудно отстроить, воссоздавая тем самым, вновь. Она чувствует, что нечто кружит за стенами «Моулина». Какие дурные мысли, и все ночью являются они! Её пробивал внутренний холод, когда она соприкасалась с холодом врученного ей для самосохранения пистолета. У неё была какая-то мания среди тьмы прикоснуться к леденящему металлу, и во всём виновато знание – знание убийственной мощи этого оружия. Слово – знание, имя – Фернандес… Какой-то про́клятый, мало даже сказать, что замкнутый, круг.
В её сумочке лежало «лекарство» от ментального недуга, про которое она совсем забыла, живя днями эксцентрическими, полными событий и встреч. В её сумочке малинового цвета, покрытой блёстками, отыскалась ненарочная потеря – невообразимое обнаружение билета на рок-концерт Теда. Двадцать девятое число… Не занимавшись почти неделю клейкими заметками, ей нужно было возобновить прежние темпы, следя за временем и датами. Знание о том, что случится встреча, единственное, которое оказывается настолько сильно́ в ней, что способно затмить собой весь град её мыслей среди тёмной, скудно освещённой пасмурности. Наставала пора исполнить своё обещание: прийти ради него, для него, за ним... как это обещали когда-то ей. Обещания стали обратимыми.
Долго предстояло ей не вспоминать о таком приглашении, ибо всего два дня к тому моменту отделяли её от интригующего события. Шаг в разновидность музыки, в сторону её современной и наверняка громыхающей формы. Но для начала организовать себя и узнать, как дойти, опасаясь параллельно узнать, что путь предстоит не иначе, как в мегаполис. Сперва она обратилась к Сивилле, которая непонимающим взглядом смотрела на неё, в итоге сославшись на Джулифу за навигацией, а та, между тем, за пару протараторенных высказываний успела, кажется, основательно обсудить её предстоящее путешествие в мир рок-н-ролла. В любом случае, последние слова были ею прибавлены, и замечательно для Тавны, что они были действительно последними и таки-смогли отличиться несвойственной для огульной речи Джулифы законченностью; ничего замысловатого, без ухищрений: она с ног… с лап до головы занята, так что её занятость очень даже много не позволит сказать. Вдобавок к тому, половина ночи, проводимая без сна, – не менее замечательный повод, чтобы утомиться после активных вокальных исполнений на сцене, и это действительно помогло: пума к концу рабочего дня неслась на всех порах к Тавне, чтобы высказаться сполна и, тут же, безмерно, в то время как она демонстрирует свой утомлённый вид, прибавляя, что нестерпимо желает спать. Джулифа только подозревала хитрость блондинистой подруги, но верила её усталому виду больше, чем собственным подозрениям. Чтобы не расстраивать её ожиданий, Тавна задействует бо́льшие, на какие была способна она, актёрские способности, воплощая их в жалобно звучащей, беззащитной манере:
– Хиленькая я и не выносливая – есть, чему у тебя поучиться.
Эти слова взбодрили и развеселили Джулифу. Она крепко обняла её, понимающим тоном уверяя: у неё «лучше учиться только тому, что она с собственных слов одобрила, в противном будет только хуже», прибавляя, что в этом она себя стопроцентно знает. Тавна выдохнула с облегчением: после этого быстрого разговора Джулифа будет только затейливо на неё поглядывать и что-нибудь забористое прибавлять по поводу предстоящего концертного посещения. С неё она взяла одно, уже давно известное обещание: содержательно рассказать обо всём увиденном и услышанном. Прежде, чем разойтись, она поведала ей маршрут. О мегаполисе предположения были точные, но с автобусами опасаться удалённости незачем, поэтому начала Джулифа с остановок и продолжала тем, как действовать дальше.
Тавна довольствовалась возможностью некоторое время отсутствовать в «Моулине». Подруги и милостивый Жанен понимают и её, и Сивиллу, которые, по большей части, единственные практически «причалены» к своим комнаткам, так что выбираться за их пределы им строго рекомендовано. Видимо, это и посетителям удаётся объяснить. Разве среди такого понимания и доброты нечто желает выпрыгнуть из тени и хищно наброситься? Такие, как панки – исключительный результат её неоправданного риска, который оправдался, притом неожиданно; ничуть не лучше прозвучит слово ситуативно. Ледовитые осколки со стороны Фернандеса тотчас вылетели, словно арбалетные болты.
Как человеку удаётся так мало сделать, точнее, просто произнести пару слов, которые вбиваются в голову так прочно, что не удаётся от них избавиться? Очередная ночь, и для чего? Чтобы вспомнить этого странного, недружелюбного человека. Первая встреча… Трое друзей, по-дружески друг с другом не державшиеся. Эрни выбывает, Лил поведал о её схожести с француженкой, которая сводила с ума регбиста своей наружностью. А её имя? Лишь раз звучало: она не вспомнит, память вежливо отказывает в этой услуге. Только он, Лил, спокойно и с выраженным нежеланием уйдёт. Остался последний, третий. Смотрел, просто смотрел и ничего не говорил. Всё нужное он сказал тогда про себя. А дальше… Не стоит дальше, сразу к финалу: двузначным, приторно-любезным тоном просит угоститься коктейлем. Вот ещё один отрывок из их встреч. Название: оно было длинным, запомнить никак бы не удалось, однако есть меню. Да… Почему-то она пытается по горячим следам вернуться к нему, хотя вряд ли это называется желанием вернуться именно к нему. Гральди до сих пор права: как ей, так и Тавне, – им трудно даётся способность объяснять.
После подобных встреч и воспоминаний отчего-то возникает кажимость их неповторимости, а уж тем более того, что ни то, ни другое не смогут удивить, то есть вызвать удивление, исходя из уже пережитого и узнанного. Но если бы концертный день прошёл заурядно и ничем бы не сумел отличиться, тогда такое стечение событий показалось бы далёким от правды, даже от самой жизни и течения этой жизни. Зрение и слух старательно пытались переправить на себя всё то, с чем не могут совладать слова и всякий описательный слог.
Тавне пришлось вспоминать даже то, что не оставалось прежде в её воспоминаниях, но каким-то образом делалось таким прошлым, которое проскользнуло мимо её изумрудных глазок, оставшись ими незамеченным. Нестандартное развитие дня двадцать девятого числа начиналось с отказа от автобусного транспорта. Причина в замещении, в этаком спецпредложении, принять которое было нелегко, а отказаться – сложно.
В какой-то мере ей благоприятствовало неодиночное своё присутствие: два молодых пса – таксы в спортивных одеждах, – статный и невозмутимо глядящий по сторонам господин йоркширский терьер с вьющейся, тёмной шерстью, и к этой разномастной компании прибавился какаду, «заслонивший» себя от окружения наушниками, энергично качавший вверх-вниз головой в ритм. Люди, конечно, встречаются ей в Сентельено, но она не знает, где именно можно их встретить среди гущи разумных животных. На сцене она принимает на себя множество заинтересованных взглядов; на остановке же её, кажется, в упор не замечали и названного интереса не проявляли: друзья с короткими лапами и длинными туловищами крепко объединены спортивным интересом, что-то увлечённо обсуждая из этой области; у терьера Тавна углядела даже монокль, едва выглядывавший из-за изобилия вьющейся шерсти, через который он, видно, по-особенному глядел на своё окружение, в котором Тавна почему-то не оказывалась в поле его зрения; разнопёрый, пёстрый и яркий пернатый в комментариях не нуждался – он нуждался только в своей собственной музыке. Кого же он ей напоминал? Молодёжный вид, что-то жуёт и безостановочно кивает – значит, музыка интенсивная и вряд ли спокойная.
Как один или как по мановению ловкого дирижёрского жеста, все задвигались и привели всё неподалёку от себя в движение: подпрыгнули тотчас таксы, какаду подскочил, точно сев на острие кнопки, а зрелый терьер веял педантичностью, поднявшись неспешно, с гордо поднятой головой и даже слегка лениво, нехотя, как будто ему должны были подать руку, чтобы помочь встать. Ситуация такова, что все, кроме неё, расположились в автобусах, которые едва могли потесниться из-за маленького подъездного кармана на остановке. Затем пару прохожих мимоходом по улице, – и никого в течение неопределённого времени. Что-то решило: заскучала Тавна, и прикатил ей навстречу ещё один четырёхколёсный сюрприз с котом в мешке внутри. Перед ней оказался грациозно подъехавший автомобиль, – отнюдь не общественный транспорт и совсем даже не автобус, место которого дерзнул заполнить собой Lexus IS двести пятьдесят, ослепляя не то шиком и богатством, не то отражением солнца от чёрной металлической поверхности корпуса. Тавна бы спросила в наивном непонимании, за кем, мол, приехали, но здесь не оказалось повода ни для наивности, ни для глупости и прочих инфантильных уловок.
Не такое давнее прошлое приехало к ней. Тонированное – излюбленный манер дорогостоящих автомобилей и стремление скрыть владельца изнутри – стекло со стороны водителя, будто в насмешку над ней, опускалось, чтобы было время воскликнуть про себя: «мистер Роули!»
– Здравствуйте, мадемуазель Тавна – прозвучали слова ожидаемого Роули Роверса, с которым она, однако, прогадала, ибо такой хрипотой и низким тоном мужчина не отличался.
Она обомлела; обескураженная, увидела и признала совершенно неожиданного автовладельца – хладнокровного спокойствия бульдога Кромбальта. Постаралась всеми нефизическими силами своими не зиять отнимавшейся от негодования нижней челюстью, но в округлившихся глазках он неизбежно узнает альпийскую высоту степени её удивления.
– Не хочу показаться навязчивым и подозрительным, но по части второго иначе не получится. Я направляюсь туда же, куда и Вы. Разрешите помочь Вам добраться? Вы наверняка знаете, путь неблизкий, а тесниться в автобусах – не самая лучшая для Вас перспектива.
Одет он совершенно неформально; было видно, что действительно собирается на рок-концерт: чёрная футболка с изображением горы черепов, поверх слегка потёртая сероватая жилетка, от и до расклеенная специфическими картинками и надписями, и даже самый какой не на есть натуральный шипастый ошейник. На сей раз она хотела показаться настойчивой и назойливой, но только в меру, поэтому немедля расположилась рядом с ним и, только захлопнув дверь, спросила:
– Вы тоже приглашены? И знаете, что я тоже приглашена? Но Вас тогда не было – хочу сказать, я в непонимании, мистер Кромбальт.
Он целеустремлённо глядел на дорогу, расслаблено сидя на своём водительском месте, даже не попытавшись коснуться её боковым зрением. Сильной своей лапой он надавил на педаль газа, вновь приведя в движение благовидного представителя не то спортивной, не то шикарной автомобильной разновидности.
– Иногда можно не удивляться, что вдруг кто-то о чём-то знает, даже не догадывается, не предполагает, а знает наверняка. Билет я, как и большинство, купил.
– Вы знакомы с тем, кто будет давать концерт?
– Нисколько. Увидел расклеенные объявления, которых здесь не меньше, чем в мегаполисе. Данный музыкальный жанр активно пытается внедриться в жизнь двух разделённых городов – явление обыкновенное.
– Что же насчёт меня? В объявлении было указано, что я среди приглашённых?
Кромбальт никак не реагировал на её вопрос, хотя и отмалчивался, явно испытывая некоторые затруднения в предмете этого вопроса.
– Живя здесь, можно не удивляться, что о ком-то знаю больше положенного, и я, естественно, среди Ваших подозрений и недоверия. Понимаете, уважаемая, что будет редким, так это откровенные и однозначные ответы: Вас непременно заведут в какую-нибудь философию, которой попытаются нагло и беспринципно отделаться, делая при этом такой вид, будто Вы интересуетесь сущими глупостями, подспудно пытаясь сделать так, чтобы совесть сама собой в Вас воспалилась. Я говорю это на чистоту, зная, что Вы не это ожидали услышать.
Он вёл автомобиль гладко и притом довольно-таки быстро, лихо обгоняя лениво плетущиеся родстеры¹ «пенсионного возраста». Они уже успели добраться до начала трассы, ведущей к мегаполису; наступил повод забыть о скоростном ограничении: Кромбальт понёсся, словно его автомобиль несло бурными ветрами. Он порекомендовал во время этой поездки пристегнуться – естественно, рекомендация, адресована ей. Если ремень безопасности, то пусть гарантирует ей эту безопасность столько, сколько возможно, хотя шустрая манера езды Кромбальта не беспокоила её, а даже пробуждала какой-то глубоко сидящий изнутри интерес – маленькая жажда скорости, которая всё больше и больше и которую хочется утолять так же – в больших количествах. Вдобавок она вспоминала двузначно воспринятую шутку Синди на тему ремней безопасности.
– Знаю, в объяснениях нуждается всё происходящее, а прежде всего касающееся меня и моего отсутствия в «Моулине». Джулифа наверняка обсуждает меня за всех, как она эта умеет.
Во всяком случае эти слова не могли звучать для неё чересчур странно, ибо он официант в паре с ней, только неясно, настоящий или уже бывший официант.
– Если говорить про честность и откровенность, её замечания весьма нелестные…
– Разумеется, иначе быть не может – особенно безучастно и невозмутимо ответил Кромбальт. – Но можно уверенно сказать, что Вы будете единственной – единственной, кто узнает и будет обладать знанием, которое я вверил по своему усмотрению, потому что скрываться придётся уже в других местах, от этих прилично удалённых, дабы оставаться незамеченным. Это будет важнее, чем просто объяснить причину отсутствия в течение какого-либо времени, совсем не важно какого: недели, годы, месяцы – счёт теряется сам собой.
Умышленно ли он добивался сходства с Фернандесом или это всё только она: видит и слышит сходства, которые предвзято сопоставляет с Кромбальтом? Казалось, что с ним завяжется продолжительный разговор, и важно было заметить – с ним, ибо она с трудом может на сегодняшний день сказать, что они вообще полноценно друг с другом общались. Она пыталась добиться от этой очередной случайной встречи большего, но он отвечал, кажется, неохотно и кратко, не прилагая к словам личной заинтересованности.
– По правде говоря, я едва с Вами знакома, мистер Кромбальт…
Но мысли не выстраивались ровно, чтобы можно было составить из них элементарные предложения, так что умолчание он воспринял как законченное предложение.
– Исходя из увиденного, достаточно, чтобы поверить, когда я говорю о наличии собственной квартиры, а с ней, собственно, и транспорт, на котором я не всегда мог возвращаться с работы, но в любом случае не проводил своё время в Вашем коллективе. Может думаться всё угодное, но я говорю по существу: не видел смысла в своём присутствии; работа сделана, все освобождаются; они вольны до наступления следующего рабочего дня. Здесь уже стоит иметь в виду, установлен ли собственный распорядок дня или же угодна жизнь преходящих дней.
Она пыталась представить, исходя из того, что претендовало называться разговором, каково было Джулифе, самой близкой к нему из всего коллектива, заводить с малоразговорчивым бульдогом какие-либо разговоры. А случались ли они вообще? Во всяком случае у Тавны были успехи, почти равные как в присутствии Фернандеса, только с Кромбальтом удалось через силу задать пару вопросов. Как удивительно похожи они, даже совсем слитны, как один. Впрочем, подобные заявления чересчур смелые и вольнодумные, ибо пытаются стереть личность путём сопоставления с другой ввиду только одной обнаруженной схожести. Но к раздумьям о Кромбальте она ещё вернётся, однако уже задумывалась: вернётся, но в его ли присутствии? Он обмолвился о своём скрывании, где-то вдали от этого города – либо ей в этот момент так показалось, либо именно такими были его слова; проверять себя Тавне удалось после главного мероприятия, хотя главным вдруг сделалась внезапная встреча с Кромбальтом. Он ли из числа тех теней, которые витают вокруг, среди маленьких, но таких непроглядных ночных улиц Сентельено? Сдаётся ей, что разгадка где-то гуляет сама по себе, как кот – своевольный Чёрный кот. Но этот кот совсем недобр к ней, раз скрывается в тенях и всё выжидает, и выжидает подходящий момент.
Зал с широтами арены, Колизей рок-музыки, на просторах которого водружена громадная сцена, позволяющая выступать, в лучшем случае, трём-четырём группам одновременно, и вид на сцену сверху-вниз, как если бы приходилось смотреть на гору, ведущую к самым вратам Олимпа. Она не могла поверить, что такое пространство действительно можно заполнить; что уж более того, это было под силу одному Теду, хотя здесь она сделала для себя поправочку, – прямо-таки поэтически говоря, – узрев полноценный групповой состав: барабаны, бас-гитара и сам Тед, берущийся за основное исполнение электрогитарой, совмещаемое с вокалом, притом самым для неё неожиданным из-за непостоянства. Знакомство с жанром начиналось среди не такой плотной, но действительно густой гурьбы, где для неё впервые в одном месте собрались и люди, и животные, все в чёрных, неформальных и, как это принято говорить, брутальных одеждах. Мурашки бегали по Тавне, как мошки, при виде двухэтажных мускулистых и крепких верзил с густыми бородами, которые вряд ли можно было к этому моменту одолеть газонокосилкой. Такой тип зрителей не был единственным, но как бы то ни было, чёрный цвет и специфическая атрибутика привели всех к единой композиционной законченности.
Все ждут этого паренька, которого она видела в «Моулине»? Вместо попыток поверить она молча смотрела, никаких других попыток не предпринимав, всеми силами отгораживая себя от роящихся мыслей, которыми в такой момент увлекаться было для неё непозволительно. Впрочем, из всех мыслей она выхватила одну: замечательно, что сегодня у неё не получается, – а тем более случайно, подневольно, – привлекать к себе внимание, ибо в такой обстановке оно было бы исключительно мужским. Даже примеряя это на себе, Тавна задумывалась о силе музыки и её роли в жизни внешне хрупкой, стройной, длинноволосой блондинки.
Пригласивший её на концерт был мало похож на того, кем он был при первой встрече: сплошь чёрного цвета одежды, грубая, плотно закрывающая стопы обувь, обвешен цепями, толстые кожаные наручи с густым и плотным засильем шипов на них, а то, что более бросалось ей в глаза – неузнаваемые по своей длине волосы (не была на тот момента знакома с таким широким эстрадным элементом, как парик). Относительно невысокого парня встречали бурно и гулко. Ещё же внешне он стал превышать свой возраст, став в её глазах весьма зрелым мужчиной. Но голос, разошедшийся с помощью мощной акустической системы, зазвучал знакомо, не позволив своим глазам обмануться.
– Хеви-метал и хард-рок – наше знамя, наш порок!
Слова Теда подхватила вся толпа, и Тавну смёл сплошной поток шума, как волна, накрывающая во время шторма.
– С каждой встречей становится труднее вас удивлять, так что, наверное, в следующий раз придётся играть на ходулях, как в цирке.
Прокатилась другая волна – смешливая, хотя это был не мягкий и лёгкий на подъём смех, а натурального вида грохот, случающийся не иначе, как в пору землетрясения. Тед развёл руками, откинув голову назад.
– Честно, ничего другого на ум не приходит. Не умею удивлять, признаю. До макияжа никак: будет слишком сценично, и музыка станет не более, чем декорацией, как «ёлочку» на автомобиль повесить. Скажу, вы удивляете меня своим присутствием ничуть не меньше. Мой маленький успех разросся: меня узнают и обсуждают. В то же время, этот успех вызывает массу сомнений по поводу его постепенности. Короче, я это к тому, чтобы вы не удивлялись, если вдруг Землетряс пропал со цены, как сквозь землю провалившись, – крутое совпадение, а? – или будет готов дать небольшое выступление в районе госпиталя, где-нибудь в перевязочной или валяясь на койке с количеством переломов, которые даже на калькуляторе не посчитаешь…
Смех сотрясал «арену». Говорящий криво, по-звериному улыбался и хитро смотрел на всех.
– Если, конечно, перед этим не помогли посчитать. – Под аккомпанемент громыхающего и оглушительного ржания он продолжил: – Но нет, с пальцами всё в порядке. – Он показывал пальцы кистей зрителям. – Убедились? Всё, замечательно. Ещё я это к тому, что несмотря на всю чепуху, которую вы слушаете и которую даже я могу иногда услышать, вы всё равно приходите за живым и, естественно, качественным звуком.
Толпы, которым конца-края не было, позитивно и по-прежнему громко присоединялись к его словам, качая головами и встречая самыми свирепыми и дикарскими жестами, высоко подымая руки, будто пытаясь пробить кулаками небеса.
– Да-а-а! Я знаю, здесь признают реальный звук и видят, кто может с ним справиться. Я без ума от того, что пережитое не утрачивает свою цену и оно живёт среди современности, пробиваясь через попсу и всякий ширпотреб. Но это не значит, что я взял на себя лидерство, исполняя для вас треки из альбомов всяких групп. Смотря правде в глаза, эти ребята – не поворачиваясь, обе руки протянул в сторону басиста и барабанщика, – могут встать и уйти, сказав: «Землетряс, дуй в шоу-бизнес… без нас!», и тогда без них я как без собственных штанов. Но я ведь не чёртов пессимист, чтобы плакаться о том, что такое может произойти: как ни курит, вы будете свидетелями, эт я точно вам говорю! Большой и самый неожиданный прорыв – те небольшие деньги, которые вы согласились направлять нам, покупая билеты: поверьте, металлисты, не зря вкладываетесь! Чтобы пожинать посеянное, нужно ещё и активно участвовать в его росте и развитии, и за это участие всем, кто сегодня здесь – ура!
Это было не одиночное ура, а громкое, протяжное, независимо, бодро и победоносно звучавшее, к которому присоединялись все остальные, пока громогласные, как назвал их Тед, металлисты не оглушили Тавну, загрохотав, кажется, возле её ушей.
– Одним словом, всё как всегда: поющий больше всех чешет языком. Создаю впечатление, что купили билет на какой-то Stand up, да? Давайте как следует бахнет, тем более по случаю такого громадного зала в нашем распоряжении!
Это было начало, которое Тавна непременно запомнила: свет потух, тьма и тишина, через которую проходил объёмный звук и спокойный мотив, а после – Тед с электрогитарой, которой при нём не было, даже поблизости, где-нибудь рядом с ним, и уже затем был продолжительный концерт.
Такие незнакомые и незабываемые: слова и музыка; уже не классическая гитара, что называется, «в ударе», барабаны и тарелки звучат настойчивее, напористее и гораздо мощнее; среди всего обязательно должно быть применено слово агрессия, которую составляли музыкальные инструменты: завывающая, визжащая, до невозможности крикливая электрогитара, барабанная установка, бьющая по барабанным перепонкам, и бас-гитара, сопутствующая главной электрогитаре для придания звукового объёма. Тед объявлял названия групп, а с ними названия песен и альбомов. Так исполнители держались пять песен напролёт, причём темпы весомо нарастали, а продолжительность каждого нового трека не сокращалась, однако сохранялся баланс этой продолжительности в соотношении с предыдущими. Она подсознательно ожидала, когда же норовит порваться струна от такой жёсткой, беспощадной игры, которая захватывала её дух. Тьма стала в исключительной степени дружелюбной, ибо никто не видел, с какими шоком она смотрела на происходящее внутри этой «рок-арены».
Сколько энергии выплёскивается со сцены! Разве это водопад? Вулканическое извержение от Теда «Землетряса». Невероятное событие в жизни Тавны. Она то долгое время не могла даже и попытаться сопоставить два абсолютно разных и совершенно несоизмеримых полюса: её музыкальное окружение и музыкальное окружение в рок-музыке. Знакомство с жанром случилось даже слишком напрямик, в один конкретный день. Так же агрессивно извивалась светотехника, отчего количество мерцаний за секунду случалось более десяти, хотя посчитать это или даже примерно представить Тавне никак не удавалось – совсем не тем было это занятие. А среди мерцаний и ниспадающих прожекторных световых потоков она видела тёмные абрисы поднятых вверх рук – десять тысяч кулаков², могущих взбить небеса не хуже перьевой подушки.
Переживания и ощущения смешивались внутри, в то время как внутри этот грохот, кажется, вселялся в неё и там гремел. Эта громовая музыка поможет ей проснуться, если её день вдруг начнётся кисловато, с телесной и ментальной вялостью. Эта ударная волна, сплошной поток, пронзающий насквозь, и ощущение, что движется под ногами земля. Тавне действительно чудилось, что вот-вот она могла провалиться под землю из-за образовавшейся под ней трещиной. И только некоторые минуты перепадали для возможности обратить внимание на сцену.
В основе Тед двигался, как ошалелый, спеша занять всё пространство сцены, во время небольшой паузы объяснил перепавшей им возможностью выступить в таком просторном помещении. Она была как нельзя кстати вовремя по такому торжественному случаю. У исполнителей вкупе было, по мнению Тавны, неисчерпаемое количество энергии: ударные инструменты, бить по ним, сохраняя ритм и силы, которые нужно прилагать для удара; бас и электрогитара – исполнители, не находя иных слов, безостановочно на ногах, с самыми различными стойками и позами, умудряясь при этом не глядя ловко обращаться со струнами. Насколько несоизмеримо то, что она слышит здесь, и что поёт у себя – поёт скромно, тихо, успокаивающе, иногда задорно и энергично… но не настолько энергично, как, очевидно, молодые люди, внешность которых обратила их в взаправдашних рокеров, в зрелых и неутомимых мужчин. Разные берега одного острова по имени Музыка.
А ритм и темпы! – непредсказуемы; хотя они соблюдены и слышатся вполне, сольная партия могла внезапно прорезаться из-за общего музыкального фона и разогнаться до неузнаваемости. Это музыка бунта и непокорности, своенравия и бескомпромиссности, она обращена ко всякому слушателю, оказавшемуся решительным и целенаправленным или случайным, непредвиденным – рок обращается ко всем, как гимн, призыв, не стремясь классово делить людей и животных по каким-либо критериям, не уподобляясь вообще делению, которое тенденциозно присуще превалирующей части общества. Но это чересчур глубокие мысли, у Тавны они не воплощались в таких словах, которые мог произнести такой, как Мартин или Фернандес, но не она. Громыхание и ощущение движущегося пола под ногами помогали ей преодолевать звучание этих имён и смысл, который был в эти имена вложен; преодолевался страх и неуверенность, рок вёл её под своей эгидой. Но степень удивления была вновь на высоте Эвереста, отчего у неё не получалось кричать и жестикулировать в унисон с толпой, сливаясь с густым множеством металлистов.
Самое фееричное и взрывное ожидалось тогда, когда близится окончание. Бесспорно, здесь как нигде важно вывести заключительный штрих, чтобы способствовать достойной и запоминающейся финишной прямой.
– Ваши подозрительные и недоверчивые взгляды меня пугают. Кажется, что-то не так? Не проблема! Сейчас всё устроим!
Можно было чего-то ожидать после этих слов Теда, а можно было ничего и не загадывать. Возможности катили волнами, но ни одна из таких возможностей не привела бы её к невозможному для неё обнаружению. Как и в начале, свет потух, и толпа затихла, негромко переговариваясь друг с другом (плотное соседство это позволяло).
– Я оставил это напоследок, чтобы и вам хватило, и я смог собраться с остатком сил. Это не значит, что мы выдохлись, нет! Прозвучит ответственный момент, к которому я очень долго готовился. Не буду сразу выкладывать карты на стол – интерес пропадёт. Поехали!
В отличие от уже прошедших исполнений, данное началось энергично и не теряло галопирующих темпов. Свет пролил правду на отсутствие гитары в руках Теда, стоявшего по-прежнему перед микрофоном. Позади сцена осталась темна, пока не началось вокальное исполнение. С гитарой Теда оказался её невообразимый знакомый: среди всего этого большого мира, среди неисчислимых людей и животных оказался именно этот знакомый – Фралин. Если бы она была перед собой честна, то от такого обнаружения в который раз пришлось бы поднимать с пола отвалившуюся нижнюю челюсть. Такие же одежды и чёрные длинные волосы, тянувшиеся почти до самой шеи (здесь Тавна уже понимала, что это не его собственные волосы, но что такое парик – тогда по-прежнему никто не объяснил).
Визжащий вокал, пожалуй, был первым необычным составляющим, предварявшим резко изменившийся стиль. Когда и это могло показаться недостаточным, эпатаж Теда приумножил происходящее на сцене безумство, лихим пируэтом вырвав из рук единственного шерстяного исполнителя электрогитару и принявшись за сумасшедшее сольное исполнение, разделённое на четыре небольшие партии. Резко развернётся, пронесётся чуть ли не к самому краю авансцены и начнёт сопровождать своё исполнение резкими, ломаными движениями, сначала улыбаясь дьявольски и полоумно, потом закроет глаза и с теми же движениями наклонится вниз, а на четвёртый раз, так же с закрытыми глазами, трясёт головой, дёргаясь влево-вправо с высунутым языком. Завораживающее зрелище, заставившее её всем своим нутром подневольно чего-то бояться – уж слишком велико впечатление и сознание какой-то немой угрозы. Фралин во время такого бесшабашного соло скинул парик, обнажив поверхность головы, полностью окрашенную в чёрный цвет.
После исполнения Тед единственный раз сделал обратную последовательность: сначала исполнил, затем объявил название.
– Да, вот чего не хватало – Accept, да ещё и в неузнаваемом, качественно новом звучании за две тысячи десятый год! По такому случаю я просто обязан представить вам особый сюрприз – солист группы «Роковая анархия» Барри Сен-Берна́рдио!³
Все чрезвычайно громко встретили объявленного гостя, подымая «знамя» рок-н-ролла – три пальца вверх: мизинец, указательный и большой.
Ей казалось, что в одном месте могла миновать вечность: совсем без проблем, как по мановению руки, – раз! – и вечность минована. Но всему суждено когда-то закончиться, хотя надобно бы было это представить иными словами, ибо эти отличаются каким-то неявным трагизмом; но, может, именно такие слова пронеслись в голове Тавны, но без толики трагизма, ведь она ничего не теряла, а только приобретала, особенно при встрече с Тедом. Она подошла поближе к сцене, терпеливо дожидаясь, когда насквозь вспотевший исполнитель сможет уделить ей скромную крупицу своего неиссякаемого внимания.
– Если по моей вине Ваш слух ухудшился, не стесняйтесь и поторопитесь направить свои претензии на меня в правоохранительные органы.
Она смущённо заулыбалась и виновато на него посмотрела.
– О, что Вы! Даже если это так, уверена, мне это только на пользу. Простите, я не уверена, что могу стать последовательницей такого жанра, но знакомство с ним – Ваша прямая заслуга, мистер… Тед. Неудобно обращаться к Вам: имя, оно…
– Нет-нет, в жизни я себя ничем официальным не обременяю, даже по требованию этикета: достаточно, что я старательно пытаюсь соблюдать элементарные общественные нормы – скользко и несерьёзно улыбнулся. – Теперь Вы знаете обо мне гораздо больше, чему я несказанно рад! И я понимаю, Вам абсолютно непривычна такая оглушительная музыка… Да… Но, вижу, Вы не спешите предъявлять мне какие-либо недовольства.
– Разве я могу выражать недовольство по поводу Вашего успеха? Я не знаю, как это делают другие.
Она укоряла себя за излишнее любопытство, но что-то противоборствовало её совести, что-то направляло навстречу этому человеку, утверждая, что неразумно не замечать его открытость, особенно если он живёт жизнью рок-музыканта.
– Это элементарно, мисс Тавна: исполнять не свои песни, собрать для этого группу и иметь при этом успех, расширяющуюся аудиторию – поверьте, люди готовы завидовать любому, потому что некоторым житья без того нет. В будущем я буду развиваться совершенно иначе, и это уже неминуемо, потому что я дал обещание всем своим преданным слушателям создавать собственную музыку. Я могу многое Вам рассказать, если бы только эта встреча не была единственной.
– Ваш друг наверняка встречает Ваш интерес… с потрясением и он, может быть, так же, как и я, от этого музыкального детища без ума.
Тед проникновенно глядел на неё, наклонив голову влево. Он явно был перед ней, на сцене совсем не таким, каким она его увидела в первый раз: рок-музыка – его родной дом.
– Хех, Уиззи! Как Вы думаете, отчего он начал эту свою «деструктивную» бредятину делать? Без меня тут не обошлось, Вы ж понимаете! Он очень хотел бы присутствовать, однако парень, как и я, живёт своей жизнью, которая полна всяких событий.
Вдруг Тавна засуетилась, углядев уходящего Фралина.
– Простите, пожалуйста, можно ли мне всего на пару слов Вашего гостя? Кажется, ему тоже пора уходить.
Тед тут же окликнул солиста, повернувшись к нему.
Внешность и окружение меняют личностей до неузнаваемости. Прежде всего она встречала тяжёлый, уставший, но чрезвычайно внимательно на себе сосредоточенный взгляд тёмного афгана. Какое-то внутренне впечатление подсказывало ей, что в момент встречи она ошиблась, обозналась. Странное было ощущение, но почему-то сделалось правдивым с самого момента, как обратилась она к нему.
– Извините, мистер Фралин, позвольте, пожалуйста, к Вам обратиться – поднявшись на сцену, малость робким голоском произнесла она.
Взгляд стал непонимающим. Его молчание и сосредоточенность волновали Тавну. Тед внимательно глядел на них, не сходя со своего места, отдыхиваясь и смахивая капли пота со лба (но по итогу просто размазывал их по лицу).
– Откуда Вам известно это имя?
Вроде как гордо державшийся импозантный афган Фралин горазд шутить, однако такой вопрос полностью обескуражил её и ничуть не обратился в шутку.
– И-извините? – Непонимающе спросила она. – Вас же ведь так зовут, верно? Может, я неправильно произнесла… Мы виделись с Вами совсем недолго…
Она не хотела утруждать его пересказом их случившейся встречи; это и не потребовалось, но только поначалу. Линия знакомств и произошедших встреч скручивалась в три погибели, принимая форму аляповатого и беспорядочного зигзага.
– Хм, интересно, – грубо прохрипел он, – что ж, стоит сказать, что Вы виделись с моим братом. Мы близнецы. Меня зовут Френсис. Неожиданное и приятное знакомство.
Тавна ощущала, как выпучились её глазки, и конфузилась из-за такого неудобного своего вида.
– Скажите, где Вы его видели, мисс…
В который раз ей доводится представиться после случившегося знакомства. Каково это ощущение: знакомиться с тем, с кем уже знаком, когда оказывается, к примеру, вот такой вот случай – близнец?
Она кратко поведала ему то, что знает. Ни к чему его брат не приложил свой интерес, пока не услышал о Мартине. Френсис не был знаком с этим человеком, его заинтересовало само присутствие человека в компании Фралина.
– Похоже, он влез в какое-то дело. Это для него характерно, он постоянно где-то что-то да отыщет: заядлый бизнесмен, точнее «бизнесдог», что грозит ему стать хот-догом – так я ему всегда говорю, но у него всё, конечно же, шуточки и комедии на уме. К слову, он был другого мнения о людях. Где находится это заведение? Скажите, пожалуйста: мне надо будет туда наведаться, хотя и не факт, что у меня получится это сделать.
– Я… знаете, думала, что Вы мистер Фралин, а Вы…
– Мы с ним небо и земля, друг друга взаимно отрицающие. Не стану откровенничать чересчур, но тем не менее: отрицается не совместная жизнь, а то, чем приноровились заниматься, то, что для себя мы выбрали. Признаться, я очень впечатлён такой неожиданностью. Кажется, Вы что-то хотели ему сказать? Что бы ни было, можете мне довериться: я всё непременно передам.
– Получается, моя недавняя находка принадлежит ему.
Она показала рокеру Френсису подобие кулона с фотографией гордо глядящего гладкошерстного афгана, взятой в уже известную «любвеобильную» рамку – находка в сумочке, отданной Синди. Что бы ни подумал тогда Френсис, он весьма удивился, даже в лице переменившись: глаза округлились, жесты смягчились; внезапная находка оказалась в его лапах, и он некрепко сжал найденное Тавной. Он молчал чуточку дольше, чем при первой встрече с ней.
– Вовсе нет, это совсем к нему не относится.
Сердечко юной красавицы заколотилось. Она смущённо смотрела на Френсиса, который разглядывал, по всей видимости, своё «зеркальное» отражение.
– Раз уж вы близнецы, то я в растерянности и тем более не знаю, как вас различать…
– Не заморачивайтесь по этому поводу, мисс Тавна. Давайте не станем обременять друг друга лишними вопросами, даже если очень сильно хочется.
– Но если это Ваша фотография, я обязана сказать, что нашла этот кулон, взятый в рамку, в этой сумочке.
Она понимала, что язык становился её собственным врагом. Если бы он захотел посмотреть, что ещё было в сумочке, вряд ли ему бы понравился пистолет, которого до того там вовсе не было.
– Однако, это ни о чём мне не говорит. Спасибо Вам. То, что Вы дали – этого достаточно, не имею права требовать с Вас объяснений. Разберусь сам. Если позволите, мне необходимо идти.
Конечно, удержит ли она его насилу, чтобы хотя бы только спросить, кто вложил в этот нашейный кулон частичку своего сердца и посвятил её Френсису? Она слишком многого не знала, но не смела вмешиваться в родство двух братьев-близнецов, особенно когда первый сказал, что второй не имеет к этому никакого отношения. Но были ли правдивы сказанные слова?
Очень скоро он ушёл, скрывшись за занавесом. Сцена ей была более чем привычна, но не такая просторная, среди которой она терялась и не находила себе места. Она вернулась к обществу Теда, который запасся терпением и по-прежнему хитро, в то же время ребячески и незатейливо улыбался ей.
– Я премного Вам благодарна за это приглашение. Я думала, Вам было бы неловко приглашать девушку на концерт…
– Ну-у! Это Вы зря – скорчил смешливую гримасу Тед. – Вы просто не видели вокруг себя других… только не похожих на Вас. Девушек среди этой толпы было немало, уверяю Вас. На самом деле такие, как я, и все, кто следят за моим музыкальным развитием, – все мы не обращаем внимание на подобные социальные мелочи. Какие есть, такими и принимайте. Не хочется? Ну, пусть так, мы не виноваты. На самом деле этим концертом я хотел лично Вам показать: то, что Вам нравится, чем увлечены с головой и чему готовы себя посвятить, имеет право на то, чтобы стать стимулом Вашей жизни. Нет никаких препятствий в этом мире, кроме нас самих, когда начинаем сомневаться и подменять свои мнения и убеждения на чужие. Но в любом случае, не те другие, не те чужие – не они, а именно вы стали для себя препятствием, просто этой правды боятся, потому тоже пытаются её чем-то смягчить – всё той же подменой, кстать говоря. Вы бесподобно поёте – почему бы не развиваться, чтобы достичь высот и, глядишь, известности? Может, Вы не хотите быть знаменитой? Не столь важно, с успехом это приходит само. По крайней мере я могу Вам это сказать лично от себя, на основании того, что есть на сегодняшний день в моей жизни: громыхающий рок, новые испытания, проверяющие меня и мою группу на прочность, и много-много других приключений, которых вообще не боюсь и от которых даже не думаю отказываться. Пробуйте, экспериментируйте – вот что я скажу, а ещё сразу же и отвечу: можно ли? – Можно! Я буду создавать свои песни, группа будет участвовать в исполнении и помогать мне; в то же время Уиззи развивает свою музыку – ничто не мешает ему стать автором целого самостоятельного музыкального жанра, и если сейчас это звучит смешно, непонятно и слишком бьёт по барабанным перепонкам, то кто знает, чем это станет, скажем, через год другой? Позвольте заточить себя в загоне, как домашнего скота, путём страха и порицания, – тогда живите в этой среде, пресмыкаясь и слушаясь того, кто взял над вами верх. Устраивает? Стоит ли спрашивать? Стоит ли задумываться? Тут уж как Вам виднее. Я не хочу дать Вам выбор, хочу только сказать, что он есть . Без выбора не было бы разнообразия, было бы скучно и пресно. Так что если есть, не упускайте, а то улетит мечта в другие края. Не останавливайте поиски себя – это увлекательно и оно того стоит!
Как может быть жизнь полна событий, притом всего одна жизнь. Она задумывалась о том, о чём не задумывалась прежде, хотела думать о том, о чём не думалось раньше, понимая, что мысль быстротечна, но она не бьёт так сильно и громко, как молния. Этот концерт был воистину громовым, и она поверила, что гром с высоты небес на землю способен спустить Тед Землетряс – чудаческое, но чрезвычайно подходящее прозвище. У него сцена – действительная жизнь, а не одна лишь некоторая часть жизни. Он одобрительно отзывается о её голосе и песнопении на сцене; даже не разобравшись детально, он знает, чего желать: развития и процветания, исканий и находок, ведь во втором случае невозможно одно без другого, в чём она убеждается день ото дня, с каждой новой такой находкой.
Кромбальта она застанет дожидающимся. Его глаза были подвитым чёрным, будто чернилами, на лапах высокие берцы – с шипами, увитые звеньями цепей, – в облачении одежд рок-металлистов – тёмные, из кожаного материала. Как всегда непривычно ей видеть знакомого человека… животного в том виде, в котором никогда не ожидала увидеть. Без лишних слов он отворит ей дверь автомобиля. Почто отказываться от дороги назад? С ним ей даже слишком повезло сегодня.
Во всей его наружности, на хмуром лице и таком же твёрдом взгляде она увидит глубокую задумчивость, потребность сосредоточиться на собственных думах. Было странно слышать практически ничем не нарушаемую тишину после громового концерта – как было написано на пропускном билете – сотрясающим небеса. Но разговор с ним предстоял, хотя она бы и сама не сказала, что это был разговор, который тоже станет вспоминать: монолог, который был к лучшему, без её активного участия. Только с Синди она о многом разговаривала внутри салона её непокорного «Мустанга».
– Насколько мне дано судить, Вы единственная, кто отличается умением слушать. Я попытаюсь единожды учесть это при Вас и этим воспользоваться. Полагаю, потрясений этого дня вполне достаточно, но я прибавлю столько, сколько замыслил. Могу сейчас показаться Вам беспардонным и бестактным эгоистом, однако спешу убедить: это ещё не самая худшая степень состояния личности, которую Вы свидетельствуете. А чтобы потрясения заметно прибавились, я кое-как специфично начну, полагая, что Вы поймёте ход мыслей, равно как и саму затею. Моё полное имя Кхро́мбел зен Виль А́льберт, норвежец. Жил в весьма необычной семье: отец Ихтья́н, строитель, специализирующийся на дорожных работах и мостовых переправах, и мать Мария, отличившаяся музыкальным образованием и искусно занимающаяся обучением учеников, соответственно, в музыкальной школе. На удивление миролюбивых и спокойных родителей сын был весьма неуёмным и с какими-то врождёнными – неясно почему и откуда – враждебными настроениями. Всё потому, что он видел ту враждебность, которой отличаются люди по отношению к разумным животным формам; потому что он видел, слышал и ощущал всю пакость совмещения житья в людской среде. Как бы животные не устраивались, с ними совместная жизнь невозможна: впритирку они ещё более невыносимы и нестерпимы. Примитивные и пошлые шутки на тему зоопарка, не меньше пошлостей, связанных с конкретными частями тела – известная своей выдержкой и сдержанностью немецкоязычная нация показала, что оба – всего лишь призраки, и здесь их сын узнавал, что такое, оказывается, считается действенным в СМИ и вполне для них привычным. В последующем интересы и настроения распространятся в весьма необычную и непредсказуемую область, которую, по идее, мать могла бы понять, если бы только не проникалась классическими вариантами и жанрами: рок-музыка, как понимаете, и близко не стояла. Подсобные помещения, подвалы, квартиры молодых, как и я на то время, знакомых, антураж и азарт, чувство бунта и противопоставленной человеческая и животная сущность жизни в клетке общественности, её мнимых законов и интересов – всё обратилось в пыль, молодость растворилась и сделалась обычным для моего возрастного случая пережитком. Да, я услышал этот пережиток, я его увидел и ощутил, как и тогда, когда ещё сам был его фанатичным последователем. Иллюзия молодости – это её мечты. Здесь от меня не будет прилагаться никаких лиричных сравнений, наподобие корабля, носимого волнами волнующегося моря и разбивающегося о рифы или выносимого на берега одинокого возраста – выдумки для тех, кто желает поплакаться об ушедшем безвозвратно. Но ещё я за свою жизнь научился всегда оставаться при своём, сохранять независимость и бесстрастность мнения, обеспечивая его неизменность и первозданную форму. Как можно представить себе жизнь, в которой нет доверия и правды? Проще было удалиться насовсем из общества людей, чтобы понапрасну себя не обременять, но поздно, ибо вирус уже проник внутрь и процветает полным ходом. Вот такой оказался тот, кто отверг людей, а вместе с ними и всех, оставшись с тем, что у него есть и что он способен получить – только это претендует на понятие реализма.
«Спортсмен» «Лексус» мчался мимо улиц большого города, успел выбраться на прямую, ведущую обратно в Сентельено. Этот город окутывала ночь, но остывшее солнце выплёскивало из-за горизонта свои последние потускневшие оранжевые лучи; сия картина виднелась уже за густотой лесов и проглядывала, когда петляющая через возвышенности дорога чуть возвышала до самых крон деревьев, чтобы можно было видеть уныло убывающее светило.
Она даже слишком, прямо-таки чересчур знала, когда начинались такие слова, представляющие себя другим.
– Откуда Вы знаете? – Испуганно задрожал её голос, с которым она едва выговаривала каждое слово по отдельности.
Конечно же, все водители внимательно смотрят на дорогу, которая была скучающе пуста, точно Кромбальт уже сейчас едет по пути окончательного отречения, прочь от людского общества.
– Видите, как всё скверно: кто-то что-то знает и держит это до последнего, пока вы не узнаете из его уст, но нет никакой гарантии, что именно он разделит с вами это знание. Нет, он, обладатель этого знания, этой тайны, распорядится по-своему, ведь он же владелец, аж целый правообладатель, чёрт его побери, потому что выращен на полях бюрократизма, осознавая, что он частник, владелец, а ещё знатный делец и умелый предприниматель. Ничего для Вас нет в этих словах понятного, да? Вся эта гадость сама ворвётся в жизнь, хотите того или нет, вот Вам и будет приятное знакомство. Да, я дал Вам этим понять, что знаю, но стоит ли мне говорить о своих источниках? Вдруг они не мои? Да, Вы не привыкли задаваться вопросами, которые кажутся лишними – вот, а в мире людей из этих скабрезных мелочей выстраивается их частная собственность, их состояния, нажитые за счёт других. Люди сами заложили этот принцип, поэтому неудивительно среди его тошнотворности находить неомрачённых этой пакостью молодых начинателей, которые наносят на стены и заборы великолепие своих граффити, или, может, заделываются паркуристами, трейсерами, скейтерами, роллерами или, в конце концов, рокерами. Но у всех мечты, а не просто занятие любимым делом, и они это стремятся показать всем своим видом; они всегда будут желать большего, чтобы в конечном счёте всё равно влиться в один сплошной поток общественности. Либо обособиться, либо стать единым – в обществе не бывает промежуточных состояний и альтернатив. Бескомпромиссность. Закончу это тем, что представился, только позднее и только Вам. Сомневаюсь, что им нужно было бы это знать, собственно, как и Вам – кто я, каково моё мнение по какому-либо вопросу, каким я был в детстве и каким являюсь на сегодня. Между тем, меня, пожалуй, единственного в «Моулин» не привела дорога авантюрная и скользкая. Оказался я в этом городе ввиду обстоятельств, вынужденно, и это было заранее запланированным событием. Здесь я живу не более двух лет. Устроился в это заведение, чтобы попытаться пожить иначе. Самое последнее, о чём я думал – заработная плата, о которой, как выяснилось, даже не беспокоились, поэтому только мой визит осложнил ситуацию, но тут же всё разрешилось, когда я не настаивал на этом. К моменту прибытия, и даже задолго до этого прибытия, я был материально закреплён и прочен; о доходах тоже не приходилось суетиться, поскольку я всегда подготовлен, без всяких условностей и списания собственной ответственности на какую-либо стихийность, наподобие непредсказуемости или неожиданности – отговорки неорганизованности и безалаберности. Я знаю, что с такими разговорами я для такого коллектива скучен, поэтому меня ничто не держало: никакие разговоры, никакие забавы, которыми вас намедни обеспечили – ничего. Что оставалось мне делать, так это соответствовать своим рабочим обязательствам и… ничего больше – так я и делал: умею сохранять стабильность и придерживаться строго заданному порядку.
Кромбальт возвращался особенно быстро, и прежде этому способствовал заметно уменьшившийся трафик, что не мешало мрачному водителю оставлять позади безвестные километры.
– Самое главное – соблюсти осторожность в словах. Первое, что я скажу, так это то, что в городе вынужденно заставил оказаться криминальный фактор, следственно, верно: я не чист; подробности я оставляю в стороне. Всё-таки, что же может Вам рассказать разобиженный детством бульдог? Весьма заманчивый вопрос. Вас не было во время самого первого инцидента с участием хмельного посетителя. Да, таких прецедентов на памяти «Моулина» прежде не бывало. Разнообразили обстановку.
Лил. Ей делалось ещё страшнее от того, что рассказывал Кромбальт. Неужели он тот зверь, который рыскал среди теней, выжидая её? Ей не хотелось об этом думать – об этом: о том, что в сумочке всегда наготове её защитное огнестрельное средство. Мысль была крайне ей неприятна, но удовлетворяла воспалившийся инстинкт самосохранения.
– Люди всегда проблематичны, готовы бедокурить всюду, где оно только мыслимо и немыслимо. Иногда нужно применить какие-нибудь меры с целью профилактики и сентенции, в которой они так нуждаются, когда их поведение заходит за грани адекватности. В тот день парень пришёл и расположился, по-видимому, со своим другом. Не сделав заказ, первый на время покинул компанию того, который затем отправится в сторону барной стойки, где основательно выпьет, даже сказать избыточно много выпьет. Перебрал. И вот что интересно заметить: обслужил его я.
Тавна неспокойно и неровно дышала, но благо, что работающий двигатель заглушал её дыхание, – но ничто бы не скрыло её высоко подымающуюся и раздувающуюся от нервного дыхания грудь.
– Здесь же стоит фрагментно заметить, что кто-то явно, не скрывая, выражал своё недовольство по поводу моего отсутствия. Своими словами я доказываю, что в один день я точно и безусловно присутствовал. Сверх того, безмерно выпивший парень пойдёт обратно на своё место и выпьет ещё один напиток, специально для него приготовленный. Что и для чего делалось – на самом деле скрупулёзные по своей величине нюансы, в которые совершенно излишне вдаваться. Только потом на пороге окажетесь Вы. Остальное Вам наверняка рассказали, а если нет, то можно прочитать в газетах, которые здесь пока ещё актуальны.
За окнами автомобиля проплывали знакомые дома, вывески и улицы. Кромбальт, кажется, даже успел отсчитать ровно то время, которое предстояло потратить на обратную дорогу, чтобы в аккурат закончить шокирующие свои рассказы. Возле «Моулина» было куда больше машин, чем приходилось обыкновенно видеть, хотя и это заметит он, не она – она, на которой не было лица и на плечи которой навалился обременительный ⪻плащ, именуемый печалью⪼. (⍲͌) Встреча, отравляющая сердце, по стенкам которого стекаются смертельные капельки яда. И только остановившись у обочины, он посмотрит на неё, пытаясь всмотреться во что-то, что нашёл в её глазах, мёртвой хваткой вцепившись в рулевую ось. Это был, натурально, хищный взгляд, но он не внушал тот ужас, который присущ жертве, ибо был усталым и несколько даже замученным.
– Я убил, и даже не раз. Соучастник или исполнитель – не важно. Понимаете, да? Слишком много того, что непозволительно рассказывать тогда, когда предложат поговорить о себе в форме сжатого рассказа. Да и Вам, видно, тоже было – и до сих пор есть, – что скрывать, а может, посчастливилось: банально не дошла очередь. Видите, оставалось отмалчиваться и наводить на себя подозрения, либо открыто лгать и всё равно напустить на себя подозрения. Но Вам проще, к Вам коллектив добродушно расположен, – я же этим в коллективе не пользуюсь. Я сделал с Вами гадкое: вверил такие вещи, о которых лучше молчать, пошёл вопреки нудным запретам. Решайте, что Вам делать с этим «хламом», который я вывалил: его некуда было деть, носить с собой нет желания, а Вам, я подумал, более-менее пригодится на ближайшее будущее. Но знайте, что всё Вами узнанное уже не имеет значения, и притом не только по той причине, что о моём присутствии можно с этого момента забыть и никогда не вспоминать (конечно же, это ни у кого не получится сделать в идеале). Разве что кто-нибудь попробует ополчить против меня деятельность правоохранительных органов – это уж как придётся. Но не избегайте меня как убийцу, ведь Вы не знаете наверняка, таков я или нет: ни доказательств, ни аргументов. Вдруг я не в своём уме? Пройду психиатрическое лечение, например, и вернусь якобы совершенно новым псом с здравым и ясным умом, – а идеи и морали останутся неизменными. Понимаете, каковы эти человеческие хитростные разработки и уловки? Мир людей ими кишит. Не знаю, как это получилось: мы, животные, часть природы, совместно с людьми, утверждающие свою частичную обособленность от природы... Кажется, Вам не по нраву философия? Знаете, мне тоже, но в этом я частое имею обыкновение противоречить себе. Во всяком случае, есть, над чем подумать. Прошу Вас на выход, мисс Тавна, говоря радостную весть: меня действительно больше не будет ни здесь, ни поблизости – вообще вне этого города. Но жить буду, не могу только сказать, будет ли тот, второй, который решил уехать после случившегося инцидента. Как надумаете, обрадуйте остальных, и Джулифе особенные мои слова передайте: приветственное, а после него, сразу же, – прощальное. Вы умеете слушать – думаю, это будет высоко цениться в Вашей жизни и признаваться, так, как сейчас. Поэтому часто молчат, понимаете? Молчат и ничего не говорят – слушают, внимают, оценивают, даже когда с ними пытаются заговорить или когда обращаются к ним напрямую. А и как будто бы и не было здесь. Трудно понять, где они находятся в момент обращения к ним. А Вы можете догадываться? Впрочем, не важно – вас уже не слушают.
Она покинула его компанию с едва скрываемым неудовольствием. Что-то желчное, противное и невыносимое разъедало исстрадавшуюся блондинистую бедняжку. «Лексус» бесшумно продолжил свой путь, уже без неё – один. Она не понимала: за что он так с ней? Без души и с чёрствым сердцем. Что она ему сделала? Этот болезненно звучащий вопрос: он в мыслях тех, кто живёт сказкой, которая, к великому сожалению, рушится – разбитое зеркало сокровенных мечтаний Тавны. Редкие случаи и встречи норовят его разбить, разнести вдребезги, заставляя собирать осколки ценой глубоких кровоточащих порезов. Помогите ей залечить столь нестерпимые раны.
_________________________________________
¹ Родстер (англ. Roadster) – двухместный автомобиль с мягкой или жёсткой съёмной крышей.
² «Десять тысяч кулаков» – название одного из альбомов группы Disturbed («Ten Thousand Fists», 2006).
³ Барри – имя собаки породы сенбернар, прославившейся благодаря спасательной деятельности на альпийском перевале Сен-Бернар.
