Научи меня жить

       Всё доходило теперь даже до смешения двух непохожих впечатлений, которые весьма трудно объединить по какому-то общему признаку. Гром и землетрясение рок-металла, а меж ними его бывший приверженец, пытавшийся связать свою жизнь с этой музыкальной стихией; он, чья наружность, конечно, была подозрительна, но ни в один день не говорила ей о его криминальной начинке, которую она испробовала и пожелала скорее выплюнуть. Грубая интерпретация, но не грубее, чем желание пригрозить убивцу бульдогу пистолетом. Зачем? Просто потому, что он сам назвал себя убивцем? Им был сделан чрезвычайно хитрый ход: не подойти напрямую к факту, а покружить возле него стервятником, дав лишь мнимые указатели. Почему застывшая картинка не давала ей покоя, бесстыдно перебивая самые её захватывающие впечатления, полученные после громыхающей рок-музыки, сотрясающей земную твердь под ногами? Но хотелось ли спросить ей у себя: разве это сплетение невозможного мир называет справедливостью?        Эта ночь окажется до того для неё бессонной, что продлится дольше обычного. Она не следила за временем, которое от неё ускользало, успев увидеть, что это время успело принести новые расцветающие солнечные лучи, занимавшееся сияние которых впервые встревожило её: прошло столько времени, а ей всё не было сна? Скоро утро, а она без сна? Похоже на нелепый сон, но вид, открывавшийся из её небольшого окошка, всегда непреложен и убедительно реален. В таком забвении она даже позабудет про свои скромные заметки, но вспомнит, когда настанет следующий день в уже давно сделавшимся родным «Моулине».        Когда доводилось в последний раз, даже если беглым взглядом, пройтись по холлу кафешантана? Когда доводится созерцать чью-то жизнь и отмечать все в ней происходящие события, иногда совсем можно позабыть о том, что называлось самым началом, где, собственно, было это начало, а главное, что оно не только было, но и осталось, есть по-прежнему, именно там, где привычно его видеть. Что уж говорить, когда это начало изменяется, преображается, становится отличным от того, каким было прежде. Время ведёт за собой цельный поездной состав перемен.        Стало больше мест для посетителей, так что и их, разумеется, стало больше. Среди их числа есть и оставались неизменные, и все в костюмах: общительный и задорный лев, всегда способный расшевелить коллектив, завести новые знакомства и сплотить новых знакомых с прежними; такому задорному, будучи душой компании, по естеству полагалось быть посередине, однако не так далеко от него частенько бывали, как и сегодня, пернатые подружки, чрезвычайно увлечённо беседующие в своей разномастной компании; от центра удалялись все угодные дамы и господа, желавшие тихой и умеренной компании, как, например, всегда незаметно державшаяся синица, парочку причудливых и разнопёрых киви, ещё пухлый, пышущий самодостаточностью кот с дымчатой шерстью, на котором туго и, кажется, на честном слове сидел его костюм. Кого уж точно невозможно было пропустить, так это единственного, самого крупного посетителя «Моулина» – слона, который в любом случае не смог бы занять какое-либо другое место исключительно из-за физической невозможности, то есть ввиду своих естественно слоновьих размеров, с чем, впрочем, он не испытывал никаких трудностей в кругу животного коллектива. О нём она внезапно стала вспоминать, перед тем внимательно разглядывая, притом делая так, чтобы ему не подумалось, что ему целиком и полностью стало принадлежать внимание её изумрудных глазок, метко глядящих на него со сцены. Это был определённо он, которого высмеивали меж собой полицейские. Да, ей это вспомнилось.        Она блуждала мыслями, а затем и взглядом, к вечеру ощущая нечто томящееся, точно отток сил, высасываемых из неё, как из питьевой трубочки. Кажется, именно таким был один пристальный взгляд, который она стала ощущать на себе. Отчего таким примечательным сделалось её песнопение? Неизвестно. На удивление многие не обращали на неё внимание, более увлёкшись горячими беседами, обсуждениями и даже оживлёнными спорами, отличавшихся настойчивостью и непреклонностью участников. Кто знал, что в этот день, сразу после громового рока, будет один, кто не увлечёт себя чьей-либо компанией – она.        Покинув сцену и приняв подмену со стороны непоседливой Эмили, ощущение прикованного на себе взгляда пуще прежнего утяжелилось. Она спешным шагом сосчитала лестничные выступы, ведущие на второй этаж. Направиться к себе в комнатку не позволил неожиданный гость, назойливо желая добиться её обаятельной компании. Недавнее прошлое собирается из осколков, но искажённое изображение, не добившееся даже приблизительной похожести, пугало её, потрясая изнутри.        – Куда спешишь, красавица? Не торопись, эй, подожди.        Степенный, надменный и пафосный голос. Наверное, жизнь в больших и маленьких городах не знакомила её с личностями, которые обладают такими басистыми и хрипловатыми голосами. Но ей было важно первое впечатление от увиденного: лакированные туфли, свободно сидящий смокинг, настолько чистый, что по блеску мог состязаться с любым дорогостоящим металлом, узкие выглаженные брюки, изобилие перстней и колец, слепящих ничуть не меньшим своим сиянием, а ещё плоская шляпа с ровными, закруглёнными полями – Дон Жуан из самых небывалых и, кажется, несуществующих снов. Деловая солидность. Таким ли был… Пинстраип? Ибо и воздыхатель был тем же – обворожительной, но притом самодовольной крысой с длинной, вытянутой мордой, а взгляд и повадки до жути чётко воспроизводили гангстерский силуэт. Такая встреча не могла ни удивить, ни смутить, но, значит, есть что-то промежуточное, амбивалентное. Эта неопределённость заставила её натянуть улыбку неопределённости: приветливую, но кисловатую (из-за сползших уголков губ) с нескрываемым недоумённым взглядом.        – Простите?        А что уж ещё сказать? Только бы не назвать ошибочно имя: ни он, ни внезапный гость – оба не поймут, только ей произнесённое вернётся колким отзвуком, а ему – беззвучием Ничего.        – Посетители здесь никогда не бывают…        – Где надо, мне всегда можно – дипломатичным тоном перебил он её. – Послушай, красота моя, я вижу, тебе нравится пение и оно у тебя выдающееся, уж поверь мне. Почему бы тебе не получить от этого большее? Большее, которого ты даже не представляешь в своих скромных мечтах.        – Извините, я, по правде говоря, не понимаю: я…        – Тогда прошу тебя терпеливо и внимательно меня выслушать, моё очарование.        Нетрудно представить ход мыслей любой уважающей себя девушки, которая попадает под весьма сомнительное, дурное и, главное, пошлое влияние напористого противоположного пола. Решительный, завоевательный взгляд, плавные, неспешные движения, свойственные павлину (только без веерного хвоста – увы, природой, стало быть, не предусмотрено), и гордая, тщеславная улыбка. Нет, всё-таки, в другом дело – в сократившемся меж ними расстоянии. Он прямо напротив, источающий аромат сногсшибательного парфюма. Может, иногда женщине хочется в такие минуты, чтобы подобные возбуждающие фигуры стояли статуями: ни движений, ни слов, ни плавающего и двусмысленного взгляда, только наружность и зрительное её восприятие. Но нет, такой «комплект» назойливо двигается и разговаривает так же, и в данном случае это ничто иное, как её головная и сердечная боль.        – Я – это всегда гарантия, доверие и надёжность. Какое из трёх больше нравится? – то будет моим именем исключительно для тебя, дорогая. Я вижу, что ты хочешь большего, и хочешь не так, как остальные. Поверь, мне дано это определить с самого первого взгляда, мне стоит только увидеть – и вот я уже всё знаю, и знаю наверняка. Одним словом, мне есть, что тебе предложить, но там тебя будут ждать не одни только песенки – пожалуй, это самое-самое, что можно тебе дать. Не знаю, какова твоя жизнь здесь, но знаешь, от неё лучше отказаться, потому что тебе будет только на пользу, прежде всего не в ущерб твоему разноцветному будущему (на этот счёт можешь не волноваться). И ты не думай обо мне плохо, что я пошлый и похабный – не-е-ет! – Запрыгал энтузиаст от избытка самодовольства и признания собственной гениальности. – Я смогу дать всё, именно всё! Всё, что пожелаешь! Всё, что пожелает скромная богемная певица: повидать мир, объездить множество стран, оставив там для себя памятные фотографии, пользуясь при этом для курорта солидным транспортом, в котором ты будешь нежиться с комфортом. Самая настоящая реклама, сошедшая с насущных и осточертевших телеэкранов, а? Ещё бы! Ну, а потом, – перешёл он на шёпот, – потом уже можно будет дать ещё больше всего этого, где-нибудь так… Как придётся, по случаю: переездом или в какой-либо стране – в любом случае, ты не останешься обделённой и обиженной, я обещаю!        Лучше бы этой встрече быть не более, чем розыгрышем. Если бы он сейчас торжественно объявил: «Улыбнись, нас снимает скрытая видеокамера!», то она вырвала бы её из того места, где она закреплена, и улыбнулась неестественно широкой улыбкой – это была бы наивная театральная постановка… Для первого случая он был слишком решительным и уверенным, а для второго у неё недоставало собственного текста, поэтому второе заставило потрудиться, чтобы вообще что-нибудь ответить.        – Ох, но и здесь я пошлый, да? Что ж, красавица, думаю, ты привыкнешь: для этого достаточно полгода или год побыть со мной – ну это ж элементарно, согласись? Тем более я не буду вешаться тебе на шею неподъёмным якорем: свободная жизнь, что хочешь, то и делай – любой каприз за чужие, не за твои, деньги – особенно хохотливо заметил франт, пошловато подчеркнув: – Любой, даже самый желанный для тебя каприз, слышишь? Лю-бой, любой из самых любых, даже...        – Позвольте, – торопливо перебила она его, не желая знать окончание мысли, – но почему бы не осчастливить такой щедростью других, как я? Я думаю…        – Забудь про других – с усмешкой отрезал делец, навязывающий ей собственное желание, – они уже рассмотрены, и либо приняли к сведению мои слова, получив всё, о чём я говорил, либо сглупили и лишились последнего, что у них было. Мои финансы мало сказать, что достойны, – они надёжны и заслуживают доверия, как и я! Собственное предпринимательство, да и не одно, туда же плюсуется уйма партнёров и не менее надёжных знакомых, которые всегда помогут устоять на ногах в этом нелёгком и большом мире – всё схвачено, красотка! Я надеюсь, ты не охотишься за подробностями? – Делец смастерил гнусавый, желчный тон. – Ну, мол, не веришь, пока не убедишься, что это действительно так, что он не выдумщик, стремящийся обжулить всех и каждого – не, нет же такого? Надеюсь, что у тебя не так, ведь всё будет ради твоего же блага.        – Но почему же я? – Жалобно вопросила Тавна. – В моей жизни трудно верить в сказки и чудеса о том, что однажды появился мой спаситель, о котором про себя мечтают такие, как я. Может, я не оправдаю Ваших надежд? Тогда Вы сильно расстроитесь, и устроите мне уже совсем другую жизнь – несладкую. Я не хочу принимать такие необдуманные решения.        Крысиный непонимающий взгляд. Смотрел так, словно оскорбился или просто не понял, что был оскорблён. Хотел нахмуриться, но вместо решил сохранить приветливость, несерьёзно, шутливо и, конечно же, весьма делано улыбнувшись.        – Хе-хе! Шутить умеешь, я понял. Ценю, ценю. Но тем не менее, милость моя, я ведь даже не говорю о том, что мы сможем узнать друг друга поближе, а потом ещё ближе – всё это вопрос времени и только. Я расскажу о себе столько, сколько пожелаешь узнать: где обстоят мои дела, какой они имеют успех, а ещё когда, в каком количестве и в каких конкретно суммах – я буду твоим безупречнейшим информатором! Я всё обещаю, и обещания помню – лови меня на слове, милашка! Как тебе такой вариант? По-моему, всё предусмотрено. Давай же! Я предлагаю тебе своё беспроигрышное казино: даже когда азартной игре вздумается перевесить твои ставки или обыграть их, твой кавалер во все дни и ночи, при любых условиях и во всякую непогоду сможет помочь тебе, не требуя ничего взамен, только разве что… познакомиться поближе – да, может быть, так, то есть ближе прежнего. Дава-а-ай же, смелее! Я давно на тебя засматриваюсь. Давай сделаем так, чтобы мы оба не совершали глупую ошибку.        Её оченно смущала не менее похотливая мечтательность эгоистичного олигарха в обличии прожорливого аллигатора. Она не хотела вникать в примитивно вложенный подтекст его слов.        – Простите, пожалуйста, я... я искренне прошу простить, но мне слишком непросто сейчас: сразу принять предложение, без раздумий… Я бы желала провести несколько дней наедине со своими мыслями, нужно обо многом подумать.        Он непозволительно сблизился и ещё более непозволительнее обхватил её талию, с заскакавшими бровями и вызывающим голосом произнеся:        – Но поверь, наедине со мной у тебя возникнет ещё больше мыслей... и желаний.        На удивление о пистолете в сумочке ей не думалось: чересчур обескуражена и взята врасплох, чтобы мыслить о средствах самозащиты. Она будет действовать мирно, как подобает того случай: оттолкнуть его от себя, чтобы отстраниться от абсолютно нежелательной интимной близости. С этого момента ей стоило понимать, что словами настойчивый сердцеед не ограничился, перейдя к приёму, в обществе способному получить название «грязные руки». Сил у него всё равно было больше, так что вместо рывка вперёд у неё получилось лишь сменить положение на менее приятное, оказавшись прислонённой к стене, среди обойной панорамы бразильского берега и морского простора.        «Пустите!», «Что Вы себе позволяете!», «Как Вы смеете!», а ещё ругань и переход на личности – зачем ей были все эти слова, ежели они бесполезны? Всё равно никогда не помогают в подобных случаях. Будто нападающий сразу задумается над своим поступком... Она знала удивительно многое, побывав при этом в удивительно малом количестве подобных передряг и склок, связанных с домогательством – таким же примитивным, как и способы его осуществления. В борьбе за здравие своей нравственности и благополучие – и телесное, и душевное, – с одной стороны, и в попытках с треском их сокрушить, с другой стороны, из вида вышел внезапный сюрприз, и было неимоверно странно его не заметить или даже проглядеть: на одну дверь дальше от комнатки Тавны, почти во всю ширь и высоту небольшого коридора надвинулась заслонившая их тень. Конфликт прекратился. Тавна затаила дыхание, обессилила, едва нащупав стену и поняв, что со спины её что-то да сможет удержать в случае такой необходимости. Настырный и похотливый пижон временно отвлёк себя от плотских и аморальных развлечений, резко повернувшись в сторону громадного бурого медведя.        В этот кульминационный и судьбоносный момент Тавна ничего не думала, лишь только молча смотрела, и если бы они больше нескольких минут так же молча глядели друг на друга, наверное, она бы упала без памяти от нехватки воздуха, напрочь забыв элементарное – как дышать. Она лишь удивилась, что все, злонамеренно на неё настроенные, отличались особой решительностью, и приставучая крысиная пиявка, по сути того дела, дерзнула пролонгировать бездумную прямоту действий панков, ринувшихся было на Синди. Их намерения отразились в другой, не менее пакостной животной низости. Но в этом случае суровому и крепкому медведю не надобились какие-либо тузы в рукаве, ибо ему хватило всего своего, что усмотрено для него природой. И так же, как те панки, храбрец ничего не произнёс, только надменно хмыкнул – это был его опрометчивый поступок, неизвестно, разве что, какой по счёту за его бурную, калейдоскопической разноцветности жизнь. Медведь резко наклонился, обнажив, словно меч из ножен, своё карательное оружие – монструозные, хищные зубы, затем разделив нижнюю и верхнюю челюсти, раскрыв хищно пасть и жутко, оглушительно заревев.        Кажется, оба присутствующих должны были пасть без сознания, когда перед ними отверзлась жутчайшая пасть с отборным собранием угрожающих всякой жизни острейших зубов. Показалось, что горделиво позванивавший потенциалом своих денежных мешков Аника-воин успел заново, как говорится, на свет явиться, потеряв какую-то часть своей жизни в это мгновение, потому что в следующее он поспешил ретироваться, от такого внезапного впечатления упав на пол. Чтобы ускорить уход нежеланного гостя, мохнатый хищник громко затопал, большими шагами направляя себя напрямик к беглецу. Так же молча он засуетился при виде когтистых медвежьих лап, елозя и ёрзая под стать земляному червю. Ни выругался, ни пригрозил – ни ей, ни ему – уж слишком было велико впечатление, на которое сам же невольный гость и напросился. В его гангстерской натуре она тотчас засомневалась, представляя, как долго эти впечатления будут посещать пошлого буржуа в самых неприятных снах или наедине с собой – последнее было отнюдь не примитивным подтекстом, вложенным в эти слова, а обычным указанием на то, чтобы подумать над своим поведением и научиться, что называется, уму-разуму.        Убедившись в успешном бегстве, медведь смерил суровым взглядом, по-видимому, всех шокированных посетителей, услышавших медвежье акустическое громыхание.        – Полагаю, Вы желаете разговоров поприятнее – пробасил защитник, не удостоив её своим пронзительным взглядом. – Мне Вы точно можете доверять. Нужно всё объяснить. Прошу Вас, мадемуазель, пройдите со мной.        Пока он не обратился к ней, она крепко зажмурила глаза и закрыла ротик обеими ладошками, чтобы не дать ненароком вырваться на свободу её визгливому крику, который так и рвался на волю под давлением сильнейших эмоциональных всплесков. Дрожа, как кленовый лист, она прошла с ним, внезапным защитником. Он дожидался её у открытой двери.        В этой комнатке она никогда прежде не была. Третья дверь, отсчитывая от лестничного подъёма, вела внутрь аналогичной комнатки, однако внутренняя обстановка благоухала разнообразием, обилием аксессуаров и неких антиквариатов, и при всём этом разнообразии выдерживался единый стиль, стиль классический, на манер прошлых столетий. Казалось, что здесь проживает археолог и, он же, по совместительству ценитель художеств и всякого изобразительного искусства: взятые в рамки портреты и гобелены, одна большая панорамная картина, встречавшая прямо со входа, с изображением открывающегося вида на плодовитые виноградные поля, озарённые первыми лучами солнца раннего утра; не перекрывая панорамную картину, справа, вплотную к стене, небольшой шкафчик, отделанный причудливой и своеобразной резьбой по дереву, выкрашенного в тёмно-кофейный цвет, и с кованными серебряными ножками, чуть подвитые у краёв. Потолок и обои неяркие и стремились к единству слияния, как бы перетекая одно в другое, а пол покрыт шерстяным бордовым ковром, по краям которого вились золотистые плетёные кисти, касавшиеся стен, словно улитками лениво на них облокотившись. Слева кровать, не удивившая Тавну своей крупностью, занимавшая четверть от всего небольшого простора комнатки, а над изголовьем три закрытые полки и ещё пару застеклённых полок, заставленных всеразличными книгами, и каждая стояла, как дозорный – ровно, каждая чётко на своём месте, отчего даже не замечалась разница книг, например, в их объёме или толщине. Напоследок, рядом с кроватью, у её изножья, успел отвоевать своё место комод с тремя выдвижными полочками. Тавна беспокоилась: хватало ли такой маленькой мебели для хранения больших вещей этого медведя внушительной и проникновенной наружности?        Но этот господин может о себе позаботиться: однобортный сюртук светло-шоколадного цвета плотно облачал специфическое благообразие бурого медведя, для подчёркивания которого, кажется, действительно не надобились какие-либо другие вещи и аксессуары, даже обувь (по всей видимости, даже если была возможность подобрать нужный размер под лапы, мощные, острые когти выразили бы своё увесистое «против» относительно намерения обуть их). Высокий и крупный, густая и полугрубая шерсть – впечатляющее сочетание (и прежде потому, что впервые ею встречено такое сочетание вполне отчётливо заметных разностей)!        – Полагаю, Вы привыкли к миниатюрности комнаток, впрочем, как и к миниатюрности всего города в целом. Надеюсь, обстановка Вас не стесняет.        В том же углу, как и у неё, усмотрен столик, весьма для двоих подходящий, за которым он и расположился. Её гостеприимный господин вежливо попросил не терять ощущение всего домашнего, а потому – родного, предложив с комфортом расположиться на кровати. На её утверждение «Она же Ваша, Вы на ней спите, а я…» безмятежно, с чувством такта отвечал:        – Если Вам угодно, можете считать, что это не моя комната, только формально моя, в которой я нечасто бываю. Думаю, Вам нужно прийти в себя после таких захватывающих впечатлений.        В этом он оказался безоговорочно прав – так она и сказала себе.        Ей чрезвычайно понравился следующий наступивший миг, предварявший ещё одно не менее захватывающее знакомство: спокойствие и неспешность, неторопливость жестов, речей и совершаемых действий. За закрытой дверью неназойливый, мирный шум посетителей вкупе с тем же прекрасно ей известным тающим джазом и вокальным исполнением Сивиллы и Эмили (она узнала их стройный дуэт, сумев вслушаться). Такое успокоение давно не окутывало Тавну, и даже сплошная, нерушимая тишина не смогла бы воздействовать на неё так благотворно, как тишина относительная и, главное, присутствие невозмутимо державшегося медведя со взглядом проникновенным и к тому же сделавшимся малость утомлённым, судя по его немного полузакрытым глазам, вид которых смутил Тавну: ей нужно было немедленно освободить кровать, чтобы дать желаемого ему покоя. Он же налил себе кофе: на столике располагался соответствующий сервиз с уже приготовленным бодрящим напитком, разошедшийся аромат которого навеял поистине домашнюю обстановку.        – Не стесняйтесь, пожалуйста, моего присутствия – заметил он её неопределённость, даже после того, как собственнолично порекомендовал свою кровать в качестве свободного места. – Понимаю, тут особо не разойтись, но уверяю, кровать мягкая и комфортная, можете расположиться на ней в своё удовольствие. Покорнейше прошу Вас, мадемуазель.        Она неуверенно села на чистую, заправленную обширную кровать, неприятно замечая, как она смяла под собой мягкую ткань. Медведь благосклонно кивал, взглядом выражая слова, наподобие «Именно так. Всё замечательно», небольшими глотками отпивая налитый в фарфоровую чашечку кофе.        – Мне несколько неудобно за случившийся конфуз и такое, если можно выразиться, непрямое, форсированное знакомство. Но теперь понимаю, что случайности не могут казаться сугубо случайностями, так как для меня они стали даже более, чем показательными. Любезно попрошу Вашего внимания, мадемуазель Тавна.        Однонаправленное знакомство – очередная неожиданность, череда которых толпится, как в метро, возле эскалатора, не зная, что первым должно в этой суматохе прибыть к месту назначения – прямиком к ней.        – Не смущайтесь тому, что я знаю, как Вас зовут. У меня от Вас нет никаких тёмных секретов. Меня зовут И́рвин Ру́перт. Я вхожу в состав здешнего коллектива, только не присутствую в нём непосредственно, как бы странно это для Вас не прозвучало. Можно назвать меня управляющим, но лучше – просто тем, кто ответственен за всё происходящее в «Моулине»; конкретной деятельности как таковой у меня нет, так же, как и названия этой деятельности, поэтому Вы вольны выдумать всё угодное, ничего против Вам я не скажу. Чтобы не быть голословным…        Медведь Ирвин отдавал предпочтение всему настенному, за исключением бра, которых у него в комнате не было. В основном, предпочтение отдавалось маленьким полочкам, которых было три, одна из них – над ним, то есть над столиком. Тавна замечала очевидное удобство: до всего можно дотянуться, рука, то есть лапа, всё нужное достанет с применением минимальных усилий – это он и сам заметил с собственных слов, прибавляя, что на тесноту со временем внимание обращать перестал. Он взял единственное, что гордо стояло на полочке – фотоальбом. Листая с самого начала, Тавне неожиданно довелось видеть невероятнейшее – клад воспоминаний «Моулина». Она завороженно глядела на старые, потёртые фотографии: одни чёрно-белые, на других осела, точно насекомый вредитель, сепия, иногда могли попасться на глаза выцветшие или зернистые фотографии. Он настолько знал последовательность и количество фотографий, что комментировал чётко те, на которые она смотрела особенно любопытным взглядом.        – Это самое начало того, что ещё не называлось «Моулином». Наверное, Вы предполагали, что где-то могло быть это начало – оно видно́ на этих старых, едва сохранившихся снимках. У всего есть своё начало, согласитесь? Вы бы хотели знать больше, понимаю.        Ирвин сразу понравился ей как рассказчик, точно она смотрела фильм, разве что рассказчик не был в роли закадрового голоса – он прямо перед ней. Густой бас, медленное, «пожёванное» произношение, частенько соскакивающее на голос оживлённый, приобретающий чёткость и достаточно бодрый тон после глубоко выдоха. Прерогатива рассказчика за ним – хотелось обратить Тавне эти слова в его адрес. Мельком в её голове, малость сейчас затуманенной, проносились догадки по части его возраста, как будто голос малость не соответствовал его проникновенной и благообразной наружности.        – Две стороны первого листа и лицевой разворот второго показывают Вам немногое, что осталось памятным о складском помещении его владельца – Роджера Милле́рсиса. Даровитый, смышлёный и в предпринимательстве чрезвычайно сведущий человек. Тогда он был молодым – двадцать пять лет, но уже мог конкурировать с матёрыми волками в области сферы обслуживания и в создании того, что актуально называть бизнесом. Я могу очень долго про него рассказывать, и, боюсь, это будет единственное из того, что позволит данность, ибо здесь Вы не найдёте ни одной его фотографии. Память о нём удивительным образом сгинула, как и он сам, хотя пользовался вниманием уважаемых и видных людей тех времён, вращавшихся в сияющих светских кругах. Фотографии, статьи в газетах – всё было о нём, а у него даже не было времени, чтобы гордиться своей славой, даже если и демонстративно: его бизнес-сеть стремительно разрасталась. Кто бы подумал, что уже с молодости можно добровольно и осознанно отказаться от свободы и вседозволенности, которые дарует юность, принося их в жертву на алтарь собственного прибыльного дела.        – Роджер бесследно пропал?        – Можно и так сказать, но точным это заявление не будет. Можете листать дальше. Теперь каждая сторона альбомных листов будет датирована, благодаря чему видно, к каким годам относятся моменты, запечатлённые на фотографии.        Перевернув лист, она увидела невообразимо далёкие для её понимания года – восемьдесят третий и восемьдесят пятый. Она представила эти цифры, пыталась вообразить, но досадно ей было от невозможности дать себе хоть самое приблизительное, неявное представление об этих годах.        – Прошлое – слово странное. Вам кажется, разве это всё, что можно сказать? Одно только утверждение, не более того? Разумеется, это не так. Я знаю, Вам неведомы эти года. Не смею интересоваться годом Вашего рождения.        День рождения для неё ничуть не менее странное словосочетание, которое она, однако, понимает, но не может сказать так, чтобы понимали другие. Очень смутное, словно в тумане, пятно её прошлого.        – Кто-нибудь Вам рассказывал об истории этого города? Ежели Ваш круг общения был придержан здешним коллективом, с которым Вы сдружились, осмелюсь предположить, что никто об этом Вам ни единым словом не обмолвился, даже название города не говорили, которого…        – Сентельено – неожиданно для себя перебила она его.        Ирвин впервые во взгляде своём медвежьем выразил заинтересованность и самую толику удивления, вызванного неожиданностью, но лишь его взгляд был ей понятен: мимически он оставался неизменным.        – Которого у него нет.        Тавна оказалась в непонимании, развеяла которое извинением за то, что перебила Ирвина.        – Не извиняйтесь, любезная мадемуазель. Скажите, от кого Вы услышали это название?        На тот момент была очевидной возможность оказаться ей и честной, и детальной, называя имя и фамилию – вполне конкретные имя и фамилию.        – Я пытаюсь вспомнить. Прошу Вас, продолжите свой рассказ, мистер Ирвин. Я поняла, что столько всего не знаю…        – Это не должно звучать с Ваших уст виновато: поверьте, Вы неповинны в своём незнании. Зато я понял, что рассказ заметно облегчается, ведь Вы знаете, наверное, самую элементарную, но до сих пор неразъяснённую загадку города – его безликое имя. Итак, Сентельено... Постараюсь воздерживаться от деталей государственно-политического толка. Город за два года успел расположиться на этом месте. Он кажется малым, в нём должны жить не иначе, как гномы, но такие предположения внушают только улицы и проулки, которые просекают Сентельено. Это целенаправленно реализованная градостроительная проектировка, начавшаяся в марте тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. И представьте, инициатор и исполнитель полностью американский, а государственная принадлежность на сегодняшний день остаётся неопределённой. История как-то утеряла национальность и старательные труды строителей. Исторически-вакхический бум резко успокоился, когда безымянный город интенсивно заселялся разумными, прямоходящими животными. «Антропоморфный город: случай, когда животным захотелось разнообразить леса вокруг себя» – оставят это крикливые и креативные заголовки газет, не утрачивающие актуальность и в наши дни. Люди внезапно смогли организовать эксперимент, наблюдая за тем, как наводняются узкие улицы нами – животными. Но городу понадобится неполная часть десятилетия, чтобы возникло такое сенсационное известие. Именно тогда в то же время и появится это заведение: тысяча девятьсот восемьдесят девятый, в ноябрьскую зиму. Предшествующие третий и пятый года этого десятилетия запечатлены на фотографиях, которые перед Вами.        Всюду хлам и неразборчивый беспорядок, который едва ли могла бы представить Тавна здесь, в ухоженном, аккуратном и изобильном «Моулине». Оба года существенно друг от друга не отличались. А вот состояние холла, как и его самого в принципе, она просто не могла узнать.        – Из склада в сферу обслуживания – причудливый скачок, согласитесь, мадемуазель? Строительного мусора предстояло вывести в таком количестве, которого, кажется, хватило для создания отдельной полноценной свалки. Видите, какие горы? Роджер строго-настрого был выучен умению сортировки и грамотному распределению поступающего к нему товара. Множество отдельных комнат разных размеров, меж ними стены, – и все надо было ломать. В распоряжении у этого здания была целая разгрузочная площадка, со стороны которой было установлено множество автоматических гаражных ворот, погрузчиков и всевозможного оборудования для погрузочных и разгрузочных нужд. Чтобы представить, Вам достаточно поглядеть в сторону незаполненного угла – между сценой и дверями кухни. Молодой и энергичный предприниматель в свои года успел основательно вложиться, но в своём деле прогорел. Поверьте, об этом я знаю ровным счётом ничего. Он ушёл из этого места загадкой, тенью, непознанной мистерией выскользнув навстречу неизвестности. Я не знаю самого начала этого здания, но полагаю, что адаптировать его для собственных нужд Роджеру не составляло труда, поэтому он просто начал обустраиваться, чтобы избежать затрат на строительство и обустройство отдельно взятой территории.        – Позвольте ответить мне на Ваш вопрос, мистер Ирвин: Вы внушаете доверие и мне очень захотелось с этого момента Вам доверять. Я действительно ни от кого не могла услышать название самого города, хотя и сама не задумывалась об этом… В общем, если Вам это о чём-то скажет, это название впервые при мне произнёс Роули Роверс.        Медведь тут же отложил насущную чашку кофе, да так, словно напрочь забыл, что пил из неё и вообще держал в своих цепких когтях. Мимически по-прежнему не изменился, зато движения стали уже более динамичными, как будто он сам от себя их не ожидал.        – Хм, в этой связи возникает другое множество вопросов, которое, впрочем, по отношению к нашему разговору недружелюбно. Очень странно слышать от Вас это имя, но и оно оказалось среди нас не случайно. Роули был опорой Роджера, чем-то сверхчеловеческим – уж так ценил он дружбу с ним. Роули – единственный состоявшийся друг молодого предпринимателя, с которым у него установились отношения не только официально-деловые, но и, конечно же, формальные, то есть, – решил пояснить он более понятным для неё словом – как уже было сказано, дружеские (вероятно, на почве общих интересов – наиболее справедливое заявление из числа возможных). Но я бы не сказал, что это была крепкая и устойчивая дружба. Долгосрочность – понятие, которым Роули уценил их взаимоотношения. Роули никогда не отличался честностью и достаточной степенью открытости, поэтому обратными чертами, обнаруженными в Роджере по мере поддержания общения друг с другом, он и воспользовался. Расскажу Вам вкратце. Ввязался однажды Роджер в скользкое дело: контрабанда, сулившая небывалый для него размеров куш. Беда, которую он не осознавал и совсем не ждал, заключалась в том, что об этом от него же узнал и лучший друг Роули. Вы подумаете сейчас: где же переломный момент возникнет? Наверное, во время принятия или передачи нелегального отправления – вовсе нет. Кто-то за прохвоста Роули разыграет прехитрую сценку: встретились, чтобы поделить заработок честно на двоих, как вдруг грянули толпы полиции. Роули заявил, что этот человек готов отдать за его молчание весьма щекотливую сумму: есть очевидец, а есть деньги, которые ему будут по душе. Конечно же, полиция беспощадно впилась в дела перспективного предпринимателя, и пиявка с рёвом полицейских сирен высосала из него всё без остатка, но на суде по следственному делу, где его прелюбезнейше ожидали, он не случился, ибо под полицейским надзором беглец не оказался, – по-видимому, тот уже с концами покинул город, поминай как звали. Так бы ему сулило заточение на «ближайшие» восемь или даже более лет. Что же ещё интересного? Интересно заметить, что Роули остался совершенно сухим: свят и непорочен, даже не рассматривался как потенциальный соучастник и сумму получил, конечно же, всю, до единого долларового эквивалентна, в то время как полиция скромно оставит в отчёте по делу запись об изъятой сумме, участвовавшей в нелегальной сделке. Как Вам таков расклад? Один разорён и вынужден спасаться бегством с тонущего корабля, другой получил неимоверную прибыль. Сумма была баснословной, можете не сомневаться, иначе без этого нагремевшего инцидента Роули не развил своё дело, которое разрослось по всему Сентельено. Он владеет гигантом, обогащающим его день ото дня – «Автолига», торговый комплекс, расплодившийся уменьшенными своими вариантами по всем доступным улицам и авеню, пользуясь особым успехом в содействии с ремонтными сервисами, которые позднее были включены в единое целое выкормленного им торгового автогиганта, благодаря которому производится самый какой не на есть полноценный формат обслуживания автомобилей, а тех, в свою очередь, в городе меньше не становится. Ему нужно больше, чтобы это больше питало и приумножало его беспредельные финансы. Сколько слов приходится говорить о нём и его деле, а стоит ли надрываться, описывая результаты нажитого им за счёт лжи и жульничества? Нет среди предпринимателей искренней дружбы: деньги меж ними выстраиваются непреодолимым барьером, и если один пожелает его преодолеть, второй только и будет, что держать себя наготове в преддверии любвеобильного, манящего куша. Пройдёт время, он будет слыть «Четырёхколёсной чумой», а отсюда же произойдёт «Катафалк банкнот», – но искромётной осудительной язвой, гуляющей среди горожан, его авторитет не умалить, а о подрыве верно служащего ему дела и говорить нечего. Люди, что уж с них взять. И этот человек теперь приходит сюда, чтобы что-нибудь в небольшом количестве себе заказать. Он приходит, чтобы посмотреть на уже давно исчезнувшие бренные останки «стлавшегося» от фатального краха склада, видя вместо него фешенебельные бордовые цвета, столики и сцену. Он приходит с твёрдым, каменным лицом, но люди и животные помнят, верно про себя думая, что в глубине себя он надменно и кичливо смеётся прогоревшему позднее начала восьмидесятых бизнесу Роджера. Смех громкий и неостановимый – трудно, видать, совладать с собственной надменностью и просто оставить былое в покое, забыв случившееся, которое он про себя бередит, ворошит, пытаясь разжечь какое-то пламя на уже давно несуществующих обломках обители предпринимательства Роджера.        Тавна поникла и загрустила, обидчивым голоском залепетав:        – Но… Этот человек был мил в общении со мной. Хотел провести со мной как можно больше времени, не отлучаться, и совсем не имел ввиду таких намерений, как… этот, которого Вы прогнали. Сводил на киносеанс, от которого осталась масса потрясений, целый океан, в котором я плавала, не зная, где найти берег. А ещё любезно попросил как-нибудь записать одну песню, услышанную в момент нашей встречи, в моём исполнении: она ему весьма понравилась, поэтому он говорил про студию записи. Его улыбки, слова… Как же он приходил в «Моулин» с каменным лицом?        Молчание. Зачем такое долгое? Нет, прочь его!        – Только… Он сказал, что ненадолго освободился от дел…        – Тогда это совсем другой разговор. Как Вы теперь можете понимать, любезная Тавна, Роули отличается, как и ушедший из его поля зрения Роджер, умением, только иным, куда более практичным, отличаясь расчётливостью – планировать и организовывать. Ваша встреча не дело случая, а заранее запланированное им событие.        Печаль нахлынула на неё, затопляя волнами, ударявшимися об ими омываемую душу, кричащую о помощи, что утопает и захлёбывается. Закрыв глаза, понуро и невесело вымолвила:        – Джулифа передала мне, что он хотел познакомиться. Вы действительно правы, мистер Ирвин. Этот человек был единственным, который сам выразил своё желание познакомиться со мной.        – До него Вы сами шли знакомиться с посетителями?        – Не сомневалась, что Вы знаете об этом.        – Я поражён количеством интриг и хитросплетений, спутавшихся вокруг Вас, всюду: у Ваших ног, над Вами и по бокам.        – Я сама так для себя решила – вот и результаты моей целеустремлённости.        Теперь его сосредоточенный взгляд верно держался на ней. Но это вряд ли была уже одна только сосредоточенность, а ещё в придачу и поблёскивающее, едва зияющее восхищение, будто показывает, но скрывает: проверяет, уловит ли эту тончайшую нить её обаятельная, девичья проницательность.        – Вот и он решил. Видно, был в настроении, ибо его дело мало сказать, что нелегко, и я думаю, что чаще обычного он сходит с ума от объёмов ответственности, которые давят на него буквально с небосвода: пусть он многими способен отличиться умениями и способностями, фанатичное недоверие измывается над ним всеми неприличными способами, какими только сможет изгаляться. Но, может, с Вами он стал… другим человеком? Очень известное у них выражение. Смысл на поверхности лежит элементарный, но тех, кто горазд углубляться, как Вы, отыскивают необозримые понимания. Кажется, я могу догадываться, и, кажется, всё предельно ясно: для чего уж точно у этого человека нет времени, так это для семейной жизни, что заставляет гулять лихим ветром, обольщая девушек своей красотой, сладкими речами и известностью, которая обеспечивает ему победу наперёд, ибо знают, кто он и о каких материальных благах идёт речь. Решительно не желаю подвести к чему-либо плохому или оскорбительному для Вас, мадемуазель, однако мне дано судить в соответствии с тем, что я знаю конкретно об этом человеке.        – Я хотела знакомиться с людьми, чтобы понять их загадки.        – А загадка – это они сами, верно?        – Раньше бы я так не говорила, но Ваши слова прояснили столько, что я даже не могу уместить это в голове: она кажется неспособной вместить хоть сколько-нибудь больше. Большой мир и много потрясений в нём.        – Вы настроились, чтобы не видеть в людях негатив и их скрытые злонамеренности. Спешу сказать, что и в этом вины Вашей нет. Люди вообще были диковинными, если оказывались среди посетителей.        Тавна забыла о фотоальбоме. Перелистнула страницу. Полные авантюр, шикарные, сумасбродные девяностые. Неузнаваемый ни снаружи, ни внутри. Небольшое количество столиков, а ещё стойки, закреплённые у стен, напоминающие тогда ещё безымянное заведение, казавшееся не более, чем столовой или неприметной забегаловкой.        – В Сентельено исторически сложились особенности. Первая относится к отсутствию стремления давать название: в скромном городке не проявляются страсти к названию как к способу выделиться в обществе, хотя название для заведения – лучший способ обеспечить узнаваемость, но, как оказалось, не в Сентельено. Как понимаете, корни пустил город, не имеющий своего официального названия, задавая тенденцию безымянности, которая воспринимается у местных обыкновенно и незазорно. На тот момент думать о посетителях приходилось на пару с внешностью бывшего склада: декорирование и архитектура стали ведущими заботами нового владельца, поскольку дух бывшего склада начал развеиваться только в ходе девяностых годов; под духом можно также разуметь и запах, устоявшийся за года внутри складских секций, дурнота которого грозила распугать всех, кто приходил. Требовалась повторная дезинфекция и очистка более труднодоступных участков здания. Историческая преемственность Сентельено весьма даже напоминает традиционный строй Англии, где само слово «традиция» – не пустословие и глухой звук, а образ жизни и способ накопления знаний. В этой связи стало привычным, ежели средь бела дня это заведение оказалось закрытым: с удивительным пониманием горожане относились к делам и хлопотам излюбленного заведения, были готовы ждать столько, сколько потребуется. Успех заключался элементарно в том, что разнообразие кухни сосредотачивалось именно здесь, а в Сентельено развился нюх на раритеты и вообще на вещи и явления экстраординарные. Новый владелец то и дело оказывался на двух чашах весов, соскакивая с одной и переваливаясь на другую, так что риск его дела был очевиден, но главное, что он его признавал и осознанно в его условиях действовал. Начиная девяносто четвёртым годом, Вы увидите то, что станет нашей современностью.        Фотографии самых разных девушек и юношей: молодые таланты, с азартом и энтузиазмом шедшие под знамёнами «Моулина»; стройные, высокорослые, тёмно-вишнёвые фламинго, пятнистые барсы и ягуары, рыси – особенно часто встречались кошачьи представители животного мира; улыбчивые, смешные и безмятежные – символы незатухающей, бойкой, энергичной юности.        – Конечно, кошачьим натурам было под стать подобное место: жить и развлекаться в своё удовольствие, и тогда выплачивалась заработная плата. Естественно, никто не посвящал себя постоянному проживанию, поскольку второй этаж ещё не был в деле, но это не мешало стать «Моулину» молодёжной идиллией: музыка уходящего времени, воспоминания минувших десятилетий, общение с животными разного типа, что способствовало их социальному становлению и развитию – всё это было именно в «Моулине», расцветавшем благодаря молодым сердцам, которые загорались непреодолимым желанием попробовать себя и узнать, на что окажутся способными в сфере обслуживания.        На следующей странице тысяча девятьсот девяносто пятый: первая встретившаяся надпись над входом.        – Популярность заведения неимоверно возросла. Новостные службы неотступно следовали в ногу с успехом того, что назовётся в Сентельено кафешантаном – увеселительным местом, где по-прежнему предлагают съестное изобилие и, кроме того, радуют маленькой эстрадой (действительно маленькой, можете в этом убедиться).        Эстрада – ни шагу вперёд, ни шагу назад. Она не могла подумать об этом «островке» иначе. Она обратила взгляд, безмолвно спрашивающий в недоумении: «Разве оно действительно было таким?»        – Знаю, Вы сравниваете, очень активно и тщательно, но с трудом верите. Да, поверить трудно, но тогда и эта теснота не смущала желающих певцов продемонстрировать навыки песнопения. Начало всегда тем хорошо для молодых, что оно безгранично позволяет экспериментировать, ибо для них оказалась беспрецедентной возможность испробовать это начало, что называется раскрутить его, привлекая интерес остальных, которые думали, но сомневались, или которые впервые это заметят и загорятся неподдельным интересом. Вроде не так много лет прошло, однако за эти года столько коллективов познало это место, в котором каждый что-то для себя открывал… Молодость во многом ветрена, но не стоит её за это порицать, потому что ей свойственно выбирать, и если сомневается, то оставляет начатое в пользу другого, очередного выбора (либо ищет этот выбор вновь).        Неповторимые настроения и впечатления внушил голос медведя Ирвина. Было непременно важным то, какой манер он выдерживает во время рассказа, как акцентирует произношением внимание на действительно захватывающих вещах и особенностях. Вернувшись на прежнюю сторону фотоальбома, перелистнув, но держась край листа, чтобы фотографии девяностых годов оставались на виду, она проникновенно смотрела на широкие, сияющие улыбки. Это память, это начало, продолжающееся до сих пор. Какова же по себе философия памяти? Невообразимо глубокая. Понимание того, что так было до неё; а сколько всяких молодых животных, необычайно красивых и своеобразно одетых; одежды не так отличны, они взаправду проникнуты данью уважения к традиционно сложившемуся фасону, на который не влияет капризное кликушество моды, представляя собой смешение старого и нового (а последнее, как известно, приходит в жизнь кафешантана изо дня в день). Заметив это, Ирвин глубокомысленно покивал головой, говоря:        – На этот счёт есть одно интересное высказывание: «Мода – это форма безобразия, настолько невыносимого, что мы вынуждены изменять её каждые полгода»¹. Преемственность традиций как-то самостоятельно обеспечила себе выживаемость и устойчивость, поэтому прошлое в Сентельено – это форма настоящего, меняющаяся с ходом будущего. Листая дальше, Вы встретите уже двухтысячные года: стилизация вывески, больше столиков, изменившийся интерьер, (уже тогда начинал напоминать нынешний), а за пять лет обустроен второй этаж и лестничный подъём. Вложения владельца были ничуть не меньшими, чем у его предшественника – Роджера; хм, вот только если бы этот владелец был известен…        Переломный, волнующий момент. С каждой паузой рассказчика повествование становилось всё более увлекающим. Внезапно он вернул её к давнишней загадке: кто владелец «Моулина»? То, что не выходило на поверхность, особенно толк о том, что этим владельцем был не один конкретный человек.        – Итальянец Энтони Ре́неми А́рди совершил «Вкусный старт» – это по-прежнему голос жителей города, никак не афоризмы, на которые я могу каким-либо образом претендовать. К девяностым он собрал самых различных зарубежных поваров и кулинаров, разнообразив таким образом кухни, готовые удивить посетителя и скрасить рутинность дней, если вдруг чувствовались подобные поползновения. Это то, что можно включить в понимание «вкратце», ведь иначе придётся развернуть очень много ветвящихся подробностей, а они будут с моих слов звучать неровно и исключат самое правдоподобное – последовательность. Сентельено по историческому течению сделался итало-французским; мне неизвестно, когда и благодаря чему или ввиду каких причин, однако нынче всё окружение выступает неоспоримым доказательством: архитектура, искусство, языковые палитры – всё проникнуто своеобразием в смешении двух стран. Конечно, не один «Моулин» пробуждал аппетиты и притягивал местных, а позднее и приезжих, однако за свою историю стал символичным и особенно запоминающимся заведением, можно даже сказать неофициальным символом досуга и культурного отдыха. Благо, никому в голову не приходит измышление назвать безымянный город названием заведения.        Тавне довелось буквально вытянуть улыбку и мило хихикнуть: довелось, ибо позитивная нотка проскочила среди горчащей правды. Реалию можно воспринимать любыми органами чувств, и раз её реальность песенная, она слышит эту правду совершенно другой, непохожей на… на что? С чем была схожесть, и была ли она?        – Но Энтони не удержался на плаву: не то разорился, не то… видимо, причина та же, только для того, чтобы её претворить, злонамеренные умы сплотились и свергли «буржуазного монополиста». Знаете, я откуда-то помню этот голос общественных масс, будто мне было вверено говорить их устами, дабы отзвуки прошлого не затухали в настоящем. Я чересчур патетичен, – ловлю себя на этом, но не стремлюсь пресечь, притом мнимые таланты рассказчика совсем мне не в ущерб. Начали смотреть за границу, из-за границы приезжали, а там видели, как делаются подобные дела и особенно придирчиво стали препарировать понятие конкуренции. Формально, «Моулин» разжёг предпринимательскую «холодную войну», только слишком скоро вместо демонстрации и слов в ход шли средства и действия. До этого Сентельено отличался мирным житьём, поскольку каждый делал своё дело: раз есть предрасположенность и способности – делай, никому притом не мешая. Сейчас эти слова наивны и звучат для всех фальшиво. В какой-то мере такой процветающий за минувшие десятилетия бизнес хотели прибрать к своим загребущим рукам те самые конкуренты, которые то и дело возникали на горизонте. Но вопреки ожиданиям неладного и таким же неладным, меланхоличным прогнозам, неспокойных времён у «Моулина» не стало: владелец всегда был один, но интересность третьего – в его анонимности: он просто скрылся в тени безызвестности, ясно понимая напряжённую конкурентную обстановку. Всё успокоилось; просто успокоилось, без следствия и причин, даже никаких «подземных» неожиданностей и молний с небес – это я об обходных действиях, непрямых, говоря о методах, ставших излюбленными и действенными в ходе горячих, полыхающих девяностых годов. Очень сильно и всем сердцем я Вас прошу простить моё от Вас укрывательство: я всем знаком, кроме Вас. Я честен: только потому незнаком, что желал избегнуть Ваших неминуемых вопросов об имени нынешнего владельца. Из нас никто ни его самого, ни его дел не знает – одна на всех правда, в нашем коллективе, в нашем хороводе, который мы ведём вокруг этой правды. Как-то ему удаётся оставаться на расстоянии и с собственной дистанции вести дела, доходящие до «Моулина». В основном, я поделился с Вами историей, которую чувствовал всем собой: видел, слышал, осязал и проживал своей жизнью. Сейчас я проживаю вот уже шестьдесят восьмой год своей жизни.        Она общалась с живым памятником, и было неясно для неё, как среагирует Ирвин на подобные слова, но она произнесла бы это почтенно и с таким же проникновением, с которым он глядел на неё, пытаясь разгадать её загадку – её, как загадку.        – Мне не доводилось прежде общаться с такими старшими… преклонных годов…        – Не смущайтесь этих цифр: людям привычно измерять ими протяжённость собственной жизни, и, признаться, это достаточно просто и удобно, благодаря числам, работает. Беда многих в преклонном возрасте – бесконтрольная разговорчивость… Это я так, между прочим, в шутку над собой. Этот возраст – никогда не предмет гордости, который можно ставить в пример новому, растущему поколению. Но я чувствую, куда заводит дефицит общения. Я не стану рассказывать о себе – будет так же долго, – скажу лишь, что для себя и для своего возраста я выбрал отлучение и после него наступивший покой. Насыщенная жизнь в свете юпитеров пышного общества наскучила – неожиданность, умело подстерёгшая меня и выгадавшая нужный момент. Я отдал себя делу, требующего гораздо меньше усилий: меньше, когда есть, с чем сравнивать. Следить и контролировать, но нестрого, ненавязчиво, без удушающего, каждодневно нагнетающего надзирательства. Молчаливый наблюдатель, терпеливый и никуда не торопящийся часовой. Мне вдруг стало удобнее и многим легче переживать жизнь молодости, то есть Ваши жизни, просто следя за их течением, которое одно на другое непохоже. Что ж, так уж случилось, что встреча показала Вам, кто я таков – это тоже никакая не случайность. Возвращаясь, я допустил упущение, требующее сиюминутного возмещения: раз уж в нашем разговоре участвовало имя – Роули Роверс, – стоит сказать, что его финансовые водопады позволили финансировать и оказывать внушительные, масштабные вспоможения, так что он мог без всякой лишней суеты и мельтешения привлечь к своему делу многих, притом не только частных владельцев, но и компании, а там уже объединения, корпорации и прочее – масштабы становились такими же крупными, как и притоки его финансов. Куда точно не распространились его финансовые токи? Кажется, Вы понимаете: они не попадали туда, куда он просто приходил, когда ему позволял любой благовидный случай, а конкретней – отсутствие занятости, и то́ явление всегда непродолжительное, сколько его знаю. «Моулин» в редком и, по сути, несуществующем списке его исключений, но ради него он готов удариться в формальность и даже как-нибудь документально это оформить, знаете, чисто для себя. Я никогда не задаюсь вопросом, отчего же он не поспешил своим исполинским автобизнесом навалиться на неприглядно выглядящий на его фоне кафешантан. Никогда не спрашиваю и отвадил думать остальных среди нынешнего коллектива… надеюсь, что отвадил, зная, что мысли лихим бумерангом умеют возвращаться. Увы, как уж есть, мадемуазель: его предпринимательские правды и позиции таковы, не позволяйте участливым с виду улыбкам обманывать Вас.        – Почему же во время встречи с Роджером полиция не обратила на него внимание?        – Вы имеете в виду не привлекла к уголовной ответственности? Полагал, что Вы зададите подобный вопрос. Ответ предельно простой: связи. В обществе это значит ту или иную степень знакомства, благодаря которой можно обеспечить свою жизнь в этом обществе. Если же знакомствами внутри правоохранительных органов он не располагал, в любом случае, иначе это можно объяснить всё тем же – финансированием, но это, в свою очередь, всё равно предполагает наличие знакомства, чтобы было за кого зацепиться и сделать рывок навстречу ликвидации собственной преступности. Зная полицейские структуры того времени, сомневаюсь, что они так технично и оперативно выследили именно их двоих, значит? – а значит, Роули сам загодя проинформировал нужных людей. При всём при этом, пожалуйста, имейте в виду, что я не обладаю достоверной информацией, особенно что касается Роули: его дела темны, так же, как и прошлое, а настоящее, может, чуточку светлее, но он во многом стал формалистом, у него всё делается шаблонно и лишь ради дотошной проформы. Однако, я не во всех своих словах прав. Подобные слова не все люди и животные произнесут Вам прямо, не скрывая – это тоже любезно прошу Вас иметь в виду. Здесь я подобрался ко второму принципу жизни в Сентельено, однако с первым он никак не сообщён и сам по себе не позитивный. У большинства, даже у самых приветливых, жизнерадостных и общительных за спиной кроется сумрачная тень. Это значит наличие каких-либо чёрных дел, которые скрываются ввиду противозаконности. Даже если кто-то из такого числа положительных личностей не является продвинутым дельцом, он может быть связан с тем, кто этим дельцом является. Проще говоря, Сентельено – это мысль: если жизнь – игра и эту жизнь все по-своему играют, то почему бы не умножить эту игру, сделав её, например, двойной или тройной… вот только можно не знать и не догадываться, безопасна ли для окружающих эта игра. Вас это не должно тревожить, нет, только ночные времена суток часто норовят удивить чем-нибудь невесёлым и опасным.        Это было в точности применимо к случаю её внезапной встречи с панками. Наверное, он знает? Неопределённая ситуация: он может не говорить, а если она спросит, то наверняка выйдет так, что вопрос окажется предложением рассказать о случившемся. Может, этот случай можно уточнить? Их намерения были совершенно прямыми, Синди даже вывернула наизнанку этот случай, чтобы дать понять, что могло бы из того выйти – ничего хорошо. Она перелистнула, увидев новые фотографии: фотосессия с видами на широты площади мегаполиса.        – Было любезно со стороны Джулифы вспомнить про меня, передав эти фотографии. Это вы, нынешнее поколение – весьма даже глубокие на самом деле слова. К этому году вы устоялись и сплотились; до этого приходили и уходили: юным сердцам в один день что-то мешало держаться друг друга, у них появлялись новые возможности и, конечно же, нельзя умалчивать о ссорах и конфликтах. Да, мадемуазель Тавна, Вам встретились фотографии только некоторых молодёжных коллективов, ведь их было куда больше, но и на моей памяти остались не все. Остаётся радеть за ваше единство и укрепление дружеских отношений, хотя в одном случае я наблюдаю желание отделиться.        – Кромбальт – безучастно вымолвила она имя.        – Успели познакомиться с ним? Вижу, общение с ним, если сказать помягче, скудно происходит.        – Вы удивительно правы, говоря о знакомстве. Оно было единственным… и последним. Последним и вчерашним.        Ирвин вопрошающе посмотрел на неё, желая скорых разъяснений. Тавна «эпизодично» представила ему начало своего дня, поведав случай, сведший её с Кромбальтом.        – По пути обратно он рассказал о себе. Сказал, что убил и не раз. Связал это с инцидентом, случившимся в моё отсутствие – я была тогда в филармонии, по приглашению; Джулифа жаловалась: он так и не появлялся в «Моулине», а вчера, как он мне сказал, оказывается, был за барной стойкой, напоив молодого человека по имени Лил. Закончил свои слова тем, что эти слова он доверяет мне, попросив прежде подумать, стоит ли их кому-либо говорить, потому что с того момента, как мы увиделись, они не будут иметь никакого значения. Я уверена, он ушёл безвозвратно, то есть уехал на своём изящном автомобиле... Есть ещё два человека, которые уехали в день инцидента.        – Тот парень принял сильный удар от… – со сделанным усилием над собой заговорил Ирвин, пытаясь осмыслить услышанное.        – От своего друга Фернандеса. Он уехал с кем-то.        – Фернандес? Не знал прежде, как величают этого человека.        – Он моложе своей внешности: одно не соответствует другому. Впрочем, он только в первую нашу встречу выглядел для меня старше из-за одежды и каменного лица, и в этой совокупности я признала его зрелым мужчиной, примерно как Роули. Вы что-то знаете о завсегдатаях?        – И знаю также, что они Вам не менее интересны. С некоторыми из завсегдатаев я общался, хотя, наверное, Джулифа уже говорила Вам, что некоторые не совсем точно числятся завсегдатаями: кто-то из них не более трёх раз посещал «Моулин» за всё время его существования, а кто-то посещал раньше, к настоящему времени, однако, перестав. С кем уехал Фернандес? С тем старцем военной наружности?        Тавна кивнула, завороженно глядя на Ирвина, поскорей возвращая ему слово и право рассказчика.        – Дело в том, что я сам подоспел ближе к окончанию происшествия. С этим военным в отставке я общался. Зову его неугомонным пенсионером, потому что наотрез не признаёт давно наступивший пенсионный свой возраст. Я общался с ним два года назад. Разница в нашем возрасте аналогична, и если мне было шестьдесят шесть, то ему, соответственно, шестьдесят восемь. В этом году началось его глубоковозрастное семидесятилетие, я бы даже сказал глубоковозвратное. Вы наверняка пытались прочитать надпись на нашивке, коя на груди его мундира, не правда ли? Это витиеватый готический шрифт, очень вычурный и необъяснимо важный для него, чьё имя – Зо́мбарт Кренхште́льмейер. Своенравный и во многом бескомпромиссный отставной немецкий генерал. По нему было видно, когда я мог прекратить наш разговор, то есть существенно его изменить, задав малоприятное для него русло развития.        Ирвин поднялся со стула, который немилосердно, хотя и негромко, заскрипел. Под сервизом, гнездившемся на широком плоскодонном подносе, показался маленький пластиковый флажок с тремя цветными горизонтальными полосами.        – Всегда забываю, что эта маленькая безделица – единственно теряющаяся в этой комнате вещь, то есть которая не находит себе наверно определённое место. Знакома Вам страна этого флага?        Тавна помотала головой, внимательно всматриваясь в объект внезапного интереса.        – Он у меня здесь, как обычно, исходя из нашего длящегося разговора, неслучайно и очень кстати. Флаг России, мадемуазель, флаг моей страны.        Протянул лапу и положил на раскрытый фотоальбом.        – Как Вы понимаете, моё настоящее имя Вы не слышали: только то, которое я получил ввиду заграничного переезда. Поэтому разрешите, не лукавя, представиться повторно: Александр Покровский.        Он медленно наклонил голову и так же медленно поднял её.        – Вот уж кого точно странно видеть, не так ли? И странно потому, что не турист, а постоянный жилец.        Тавна оживилась: возникла искра, разжёгшая её интерес.        – Джулифа рассказывала о своём последнем туре в Россию. Назвала два города. Мо… Мос…        Пока она пыталась выговорить по-английски, медведь произнёс по-русски:        – Москва. – А затем по-английски. – Всеми миру известная столица страны. Зная интересы и возможности Джулифы, могу интуитивно назвать второй город, так же, сперва по-русски: Санкт-Петербург. – А затем вновь по-английски.        Русское произношение было диковинным и неповторимым для неё. И это всё в одной, в такой одной – её жизни?        – Я всегда перед Вами честен, только боюсь, что многое придётся рассказывать: для одного дня, уж извините, слишком много.        – Александр… – робко произнесла она.        – Покровский. Александр Покровский.        Ей непреодолимо хотелось узнать, какая дорога завела медведя Александра поодаль рубежей своей родины. На русском его имя для неё благозвучно, его хотелось повторять вновь и вновь – первое впечатление от натурального звучания, иностранной для неё, русской речи.        – Неприязнью к русской нации таких людей, как Зомбарта, можно пугать и раздражать не хуже ругательства, адресованного прямо и с бесстыдством. Раньше он был из числа завсегдатаев, которых, впрочем, стали исчислять только в Вашем коллективе, а именно – инициативная Джулифа, которой достаточно было выведать у меня всё, что я конкретно про них мог рассказать. Таким способом она тоже проявляла интерес к людям, но что-то внутреннее она не может преодолеть, чему наверняка хотела бы у Вас научиться. Конечно же, это исключительно моё предположение, но, может, что-то в этих словах Вы найдёте. Назовите любого человека, – нового или которого уже обсудили, – я расскажу Вам о нём столько, сколько знаю. С некоторыми мне доводилось общаться, о других могу знать благодаря знакомствам.        – Я думаю, лучше идти по порядку. Спасибо, что уделяете мне столько внимания, мистер... Александр – смущённо улыбнулась она.        – Странно, когда можно выбирать среди имён, не зная, с каким обращаться, однако для Вас все два одинаково доступны, мадемуазель. С кем Вы впервые встретились?        – Компания молодых людей: Лил и Фернандес – они дважды встречались мне, и не менее недружелюбный в сопоставлении с Фернандесом Эрни – игрок некого регби…        – Вид спорта, мадемуазель, не азартная игра, как Вам может думаться. Наверняка наружность его спортивна, в аккурат ремеслу, которым он увлечён. В этой компании он самый неохотный посетитель, который никогда не ступит на порог «Моулина» без одного из друзей. Если Лилу и Фернандесу более или менее симпатизирует обстановка, сугубое предпочтение Эрни – шумные, авантюрные места, ибо он живёт публикой, день за днём жадно поглощая внимание окружающих.        – Фернандес с трудом умещается в картине их дружбы. Более того, он… разоблачил собственных друзей, зачем-то разоблачил… Именно для меня. Понимаете, Александр, только здесь я сознаю правду Ваших слов о втором принципе жизни в Сентельено – сумрачная тень позади. Эрни как-то связан с торговлей оружием… нет, слово ещё какое-то было – если не ошибусь, спонсор; Лила уличил в торговле и приёме наркотических средств. Сам же… уверена, остался со своей тенью за спиной. Впервые встретившись с ними, я столкнулась с загадками людей, и, видимо, животные стали жить так же.        Покровительство русского медведя Александра чутко внимало ей. Он насупился и неровно, напряжённо дышал, очевидно обеспокоенный и настороженный такого рода обнаружениями.        – Этот человек, имя которого я узнал благодаря Вам, всегда приходил с таким же непроницаемым лицом, как и его близкое личностное проявление по имени Зомбарт. Они из одного теста слеплены. Фернандес человек могильной молчаливости – совсем неприменимо к понятию молодого человека.        – Напоследок он сказал, что его молчание многим угодно и это молчание дорого стоит, и эту цену ему готовы платить.        – Ещё интереснее, чем обычно. Будьте уверены в достоверности этих слов: они, во всяком случае, не такие, как у Кромбальта – фанфаронские и вольнодумные. Душевно этот человек стар, под стать наружности Зомбарта: сухого, с дряблой кожей и, кажется, сползшими глазными яблоками из глазниц. Не имел ли в виду Кромбальт под своим неоднократным убийством Фернандеса? Оба нашли друг друга. Ох как нехорошо дело обстоит! Круг договорённых сужается до тех пор, пока в результате этого сумасшедшего отбора не останется один – выживший. Меня настораживает их внезапная встреча. Что Вы, говорите, увидели, мадемуазель Тавна?        – Зомбарт увёз Фернандеса на своём автомобиле, который выдержан в духе традиционности Сентельено, где чаще всего именно подобные автомобили встречаются – тех времён, когда только строился город, насколько я понимаю. Такие... либо плоские, либо напоминающие горку.        Александр тарабанил когтями по столику, невольно и незаметно для себя как будто начиная соскребать материал, из которого он выполнен – тонкослойное дерево. Понял, что жест неэтичен и назойлив – перестал.        – Чувствую, детектив развернётся лихо скачущей ковровой дорожкой, если Вы озвучите мне следующие на очереди имена. И диво, что с каждым случаем нужно разбираться по отдельности, а ведь у меня создаётся впечатление, что все эти отрывки связаны. Мадемуазель, степень Вашего откровения в моей компании сейчас играет немаловажную роль. Я ни в коем случае не стремлюсь вторгнуться в Ваши интересы и, уж тем более, личную жизнь, поэтому я добросовестно готов выслушать всё, что Вы готовы сказать.        Проникновенные, полные понимания и ожидания взгляды, встретившиеся в этот момент. Как-то некстати, но явно неслучайно для себя она заметила нелюбовь жильца к видам стрелок часовых и минутных, которых она не видела и не слышала здесь.        – Ваши слова звучат исчерпывающе, Александр: такие, какие они есть, прозвучав с Вашей стороны. Я ужасаюсь предположить, что и остальные так же молча хранят свои тайны. Обстановка в зале, реставрация в области сцены, фотографии, оказавшиеся в Вашем фотоальбоме, – плоды щедрой деятельности английской пары по фамилии Уинтерс. Хотя при мне они прибыли всего единожды, их последовавшая деятельность, направленная на «Моулин», помогала вспоминать эту единственную мою встречу с ними.        – Нисколько не удивляет выдержка традиций исконных англичан. Ещё совсем молодыми, а в последующем уже помолвленные приезжали они в Сентельено, так им приглядевшийся, и особенно их удивляли полные энтузиазма и состязательности коллективы, успевшие оставить след в истории того, что ныне переросло в состоятельный кафешантан. Пожалуй, с ними мне более всего доводилось общаться, и наше с ними знакомство по праву можно называть давним и устоявшимся. Они всегда придерживались скромности поведения и плавности жестов. Их спокойные ритмы меня удивляли с каждой новой встречей. А потом они обещают, что будут полезными для процветающего заведения; симпатию детей английского королевского рода ему удалось завоевать, а уж как – такая же долгая сама по себе история. Я в них не сомневался, однако никогда не предполагал, что они окажутся настолько щедры. Кажется, в свете шокирующих открытий их щедрость настораживает Вас, мадемуазель?        – Я могу только догадываться, но не претендовать на какую-либо правду своих предположений. Если среди их вложений брезжат тёмные дела… Нет, разве эти слова допустимы? Какой вздор! – С обиженной возмущённостью пискнула Тавна. – Но сейчас наступило время, когда можно справедливо обвинять своё незнание. Я понимаю, Александр, Вы… Вы уговариваете не винить себя в этом, но я знаю, что всё-таки могу, ибо с теми мыслями – лёгкими, ветреными, безмятежными, – с ними я жила, не придавав значения тому, что было за зеркальным отражением, в которое я смотрела, любуясь и восхищаясь. Бездумная влюблённость, а из-за неё – нежелание признавать горькую на вкус правду. Простите, я слишком пафосная, но… но по-другому уже не получается. Вердикт уже прогремел: «Виновна!» Я не смею лезть в намерения Уинтерсов, я ничего в этом расследовании не сделаю. До сих пор, буду думать и вспоминать приятные дни, которые они подарили нам и нашему заведению.        – Будьте спокойны, Тавна. Успокойтесь, пожалуйста, далеко не то время, чтобы казнить себя понапрасну. Вы не всесильны, как и любой другой, живущий на это земле. Кто был дальше? Скажите мне, пожалуйста.        – Потом я встретилась с двумя посетителями. Это была первая встреча, в которой я увидела пару в составе человека и животного. Очень красивый, во всём своём великолепии представший пёс с гладкой, светлой шерстью, он представился: Фралин.        Медведь никак не среагировал на услышанное имя. Тавна поняла полное незнакомство Александра с представленной ей личностью.        – Но он пришёл после человека, – смущённо продолжила она, – чьё имя не могу вспомнить… А имя Фралин Вам знакомо?        – Если бы Вы смогли назвать породу этого пса, тогда можно было бы от чего-нибудь оттолкнуться. Среди тех, кого Джулифа обозначила «завсегдатаями», псов не было, мадемуазель. Опишите внешность человека, не обременяя себя подробностями.        – Довольно крупный, ввиду этого широкий, на голове волос немного, носит очки. Одет неярко и неприглядно: джинсы, рубашка, верхняя пуговица не застёгнута, лицо пухлое и шея крупная и относительно короткая. Как-то: М… Фралин обращался к нему с этой буквы…        – Хм, похоже, я смогу отличиться не менее удивляющей меня точностью. Я вспомнил именно одного такого, хотя среди завсегдатаев он одним таким и был – Мартин Стокер.        Изумрудные глазки засияли после такой, не сказать иначе, меткой находки.        – Раз уж Джулифа назвала это собрание завсегдатаями, я ничего на этот счёт говорить не буду, чтобы не занудствовать. Однако, его визит я как-то упустил… И его визит действительно странен. Не скажу, что и раньше он часто сюда приходил. Я и его помню молодым: стройным, вытянутым, а теперь он удался вширь, верно?        Кивки Тавны были бесценны в сравнении с какими бы то ни было словами.        – Даже более, чем вширь… Тогда он, как мог, баловал себя разнообразием кухни, попросту говоря, безымянной столовой, пристрастившись к съестному изобилию. Признаться, такого редкого человека в своей жизни я знаю больше остальных, но и то не благодаря собственным интересам, а исключительно подмечая содействие моих знакомых, имевших обыкновение распространяться о нём. В своё время этот человек, раздутый амбициями и переполненный боевитой брутальностью, много раз предпринимал попытки, что называется, поставить Роули на место, указав собственнолично его место. Вы не ошиблись, если подумали, что волна создавшейся конкурентной среды захлестнула всех, даже Мартина, прибывшего на постоянное проживание в Сентельено из Калифорнии. Я говорю так – «даже Мартина», потому что он интроверт, всегда сам себе на уме, ввиду чего обретал и терял: способный организовать свою деятельность, обладает собственно нажитыми знаниями, зная толк в самостоятельности, однако социальный мир ему оказался чужд из-за того, что он увлёкся саморазвитием, которое сосредоточило его внутри себя, оставив в этом внутреннем заточении. Он всегда стремился перевесить всё и всея в этом мире, забывая, что он один среди неисчислимого множества людей, а ныне и разумных животных. Не хочу произнести свои слова в шутку, только, всё же, он добился самого какого не на есть буквального перевеса, что не обошлось без участия новой деятельности, которую он для себя избрал – стремительно разросшееся в цифровом веке программирование. Прежние интересы и вкусы затухли в нём, однако количество потребляемой пищи в день не уменьшилось, а к тому необходимые физические нагрузки не прибавились. Личности, как Мартин, показательны в том отношении, что они демонстрируют последствия безграничного стремления, где намечается цель, но достигается она чересчур радикально, имея в виду возникающую «близорукость». По отношению к себе и своей физической форме он был слеп и безразличен, и ему удивительно везёт, хотя, может, он лишь на первый взгляд не выглядит обременённым избыточным весом. – Александр сипловато откашлялся. – Кхм, я уже совсем не то начинаю говорить. Он готов покорять этот мир силой – силой своих знаний и интеллектуальной развитости. Но, по правде говоря, его, по всей видимости, знакомый мне неизвестен. О чём они беседовали и каково было назначение визита Мартина?        Для Тавны их диалог был помпезной демагогией со стороны Фралина и противостоянием рационализма и прагматики – со стороны Мартина, вследствие чего она не смогла вывести из их случившегося тогда разговора что-то наиболее общее. Она только уточнила осматривавшегося Мартина, взгляд которого был цепким и чаще всего цеплялся к углам. Как вдруг она вспомнила самую открытую форму загадки, за которой она поспешила в свою комнату, попросив Александра подождать, обратившись к нему за помощью, надеясь на смекалистость и догадливость старшего. Обрезанная Фралином салфетка.        – Насколько мне довелось понять, их объединяет какое-то дело, но насколько успешно оно – не знаю. У меня есть сомнения по поводу возникающих в их кругу разногласий. Наверное, Мартину не нравилось, когда Фралин заводил разговоры, не относящиеся к их делу.        – Вы удивительно проницательны, уважаемая Тавна. Позвольте мне по достоинству оценить Вашу способность, которую в Вас безошибочно нахожу. Что ж, раз этот Фралин с подвешенным языком… А Вы беседовали с ним?        – Они единственные, с которыми я не участвовала в качестве собеседника. Моё любопытство позволило только подсесть поближе. Они расположились на платных местах. Фралин свободно и непринуждённо заговорил со мной, когда его деловой партнёр ушёл. Сказал, что здесь достаточно нарисовать что-то одно, но одно – это может быть всё, что только заблагорассудится.        – В Вашей жизни встречаются головоломки, шифры и загадки – это сделает Вас сильнее и хитрее, если Вы станете учиться разгадывать всякие такие причуды. Я порекомендую Вам от себя не усложнять, где оно не требуется. Мир прост, но не весь, а лишь по частям. Из простого составляется множество, что-то крупное и раздутое. Так же и загадки: одна может казаться неразрешимой, но окажется, что она до невозможности банальная. Загадочным становится то, что сумело оказаться сложным и трудоёмким в разгадке, являясь на самом деле элементарным и неприлично простым. И что уж говорить, когда Вам дают подсказки, хотя такие, к примеру, слова ровно ни о чём не могут Вам сказать – по крайней мере Вы так уверены в этом. Всю простоту я вижу в фигуре. Со слов представленного Вами Фралина, действительно, этой фигуре недостаёт одного элемента, который приобретёт некоторое подобие того, что он подразумевал.        Разгадка стала близка для Тавны как никогда раньше. «Русский детектив» заметил, что это не самый верх загадочности, который может быть встречен в мире. Заточенным карандашом он аккуратно вывел око, после объяснив получившийся символ очень давнего происхождения, называемого иллюминатом. Тавна с замиранием сердца выслушала истолкование мистического символьного нанесения.        – Вот и стоит подумать, как же это значение можно уместить в этой ситуации. Есть прослойка, то есть свободное пространство между заурядным большинством – основой пирамиды, – и просвещённой частью этого общества. Присутствие освещённого собственным сиянием ока, заключённого в пирамидальную форму, можно истолковать как минимум в двух направлениях: защита или наблюдение; просвещённые верха оберегают нижнюю часть – всю общественность, или же это око прежде всего наблюдает, притом можно не иметь в виду значение сохранения порядка как первостепенной роли иллюмината. Похоже, они взяли на себя две роли одновременно. Если Вы вспомните, что их разговоры сводились к тому или к другому, или же имелись одновременно два пункта, – разгадка, стало быть, вышла на поверхность элементарным образом. Тревожит только их присутствие в «Моулине», который, получается, они выбрали как место для воздвижения своего «всевидящего ока». Как бы этот Фралин не рассчитал на пару с Мартином время, которое Вам могло бы понадобиться для разгадки... Хуже всего, что я не знаю нынешнего положения и намерений этого эрудированного человека. В любом случае, обстановка мало походит на дружелюбную. Вам дали знак, но прошу Вас не изводить себя из-за него, поэтому, пожалуйста, позвольте оставить «артефакт» у меня: всё-таки лучше, когда предмет беспокойства не мозолит Вам глаза изо дня в день. Я удивлён такому стечению, особенно зная, что Вы пришли в наш коллектив из очень далёких краёв – «Моулин» Кортекса. Вы узнали, что существует его тёплый, «оттаявший» антипод, не так ли? И такие расстояния их отделяют, и окружение, где в одном случае его просто нет, а в другом оно кипит жизнью – разве не в сказке такое может случаться? Значит, жизнь не только игра, но ещё и сказка – причудливое сочетание. Среди снегов странным образом решает ютиться заведение, наверное, равное снаружи избе. Я бы показал Вам, что это, будь хоть какая-нибудь фотография при себе. Среди снегов, вдали от общества, готовят к будущему отъезду многих обаятельных девиц, однако не каждой сулит оказаться именно здесь. Сердечно хочу разделить с Вами счастье, которое даровано Вам жизнью. «Моулин» в снегах и в Сентельено – небо и земля, разве что в сказке способные сблизиться друг с другом, чтобы это сближение было хоть даже самым, самым незначительным по своей величине.        Она хотела, чтобы с этими словами Александр переменился, но ей хватало понимания и объяснения его внешне непроницаемой суровости, которая прежде всего связана в его жизни со снегами, метелями и морозами:        – Мой дом, родные земли – они тоже были холодны, но их холод естественен в Сибири. Это гораздо дальше Москвы и Санкт-Петербурга, и если бы Джулифа намерилась туда отправиться, то однозначно не осенью и тем более не зимой. Наверное, Вы узнали до встречи со мной, откуда кого привела дорога сюда. Заметьте, ни единого упоминания о заснеженном «Моулине», никак не похожим на сказку – только Вы знаете и Вы поймёте. Пусть это будет Ваш секрет – мирный и незазорный, о котором никак не будут догадываться Ваши подруги и вместе с ними – Жанен. Поверьте, все живут с такими маленькими тайнами, проблема начинается тогда, когда помаленьку они накапливаются, а умалчивать их и оставлять засекреченными становятся действиями целенаправленными.        – Один мне уже успел пообещать богатую жизнь. Неприятно это было…        – Вы не про его слова, а про пошлые манеры и поведение?        Говорить ей не хотелось – кивнуть достаточно.        – Благо, в прежнем «Моулине» с Вами не происходило подобных казусов. Досадно, когда девушки и женщины привыкают к этому: от этого они становятся безучастными в жизни, зная, что их внешность обрекает на одни пошлые внимания и слова с мужской стороны, которые перерастают в нескрываемое и ими уже не преодолеваемое желание насладиться их телесной красотой. На эти темы всегда можно было говорить спокойно и открыто, но только не им самим – девушка и женщинам, – внутри себя стыдящимся этой нездоровой, мерзкой для них обыденности. При Вас нахожу дурным тоном в это углубляться, и надеюсь, что нескоро Вам придётся вновь задумываться об этом после подобных неприятных встреч. Я вижу, что Вас трудно убедить одними обещаниями и лёгким достатком; в том числе наш коллектив благотворно на Вас влияет, отрадно это замечать, мадемуазель Тавна. И замечательно, что исторически возникший на этих землях городок Сентельено культурен, эстетичен, в нём заложены морально-этические ценности и понимания, сохраняющиеся в современной жизни.        Он неспешно поднялся, опираясь лапой на столик; вразвалку прошёлся, давая понять, что с определённым намерением сдерживает паузу. Она терпеливо смотрела на него, обводя взглядом.        – И этим «Моулином» тоже владеет Кортекс? Вы сказали, что владелец неизвестен…        – Он и вправду неизвестен. Нет никаких подтверждений того, что он владелец, так же и подтверждения единства двух «Моулинов», ибо они могут быть отличны и друг с другом ничего общего не иметь. Наверное, я могу удивить и показаться вследствие этого старым вралем: Кортекс располагает полицейским ведомством.        Синди успела удивить её таким известием вперёд, и имя девушки со светлыми соломенными волосами чуть было не вырвалось из её уст.        – Но не переживайте, его имя для Вас останется в том же прошлом, в котором оно осталось с тех пор, как Вы ушли из долины льдов и снегов, в которых нашёл своё пристанище его «Моулин». В городской полиции никаких его распорядительств нет, только за пределами, где простираются по пустыням трассы с видами на засушливые, треснувшие каньоны. Я искренне желаю Вам дефицита в общественной жизни – правды, смелой и достоверной, о которой приняли обыкновение дурно говорить. Сложность в том, что нужно её так же смело Вам представить. Вы должны знать, и я считаю обязательством в этот день нашего знакомства возложить эту правду на Ваши прекрасные, нежные руки.        Шурша чем-то бумажным, он приподнял поднос, вытащив из-под него газету, которую аккуратно протянул ей и так же аккуратно взял фотоальбом, закрыв его бережливым движением руки, будто опасаясь, что весь альбом норовит рассыпаться и обратиться в пыль прошлого, смешавшегося с настоящим.        – Нет, я никак не был готов к нашей встрече, я лишь упрятал это недавно полученное печатное издание. Было осмысленным прятать, почему – после прочтения узнаете.        На лицевой стороне первые два элемента мгновенно бросались в глаза: крупный заголовок и крупная цветная фотография, по обеим сторонам которой плотно обтекали полотна стройного, сплошного текста. Ни то, ни другое не радовало. «Людское зверство: человек выживает разумных пернатых и пушистых компаньонов из большого города или сам стремится выжить из ума». По такому жирно напечатанному заглавию могло думаться всё угодное, но было именно то, что не подумалось бы Тавне: фото с расправленными антропоморфными созданиями, позади смятые бамперы автомобилей с выбитыми лобовыми стёклами; в кровавых лужах утопало дюжее количество листов, а над шокирующей фотографией «Damn the Zootopia!» А дальше печалящие и раздражающие заголовки, как, например, «Человек считает, что в мегаполисе необходимы поводки и зоопарки в удвоенном количестве?»        – Двадцать третье число – невесело вымолвил Александр, глядя на дверь с устало наклонённой головой. – Обычно люди опасаются на политическом уровне конфликтов международных, между нациями, но здесь провоцирует конфликт родовой. Если для кого-то в этом треклятом мегаполисе это было забавой, то рецидив неизбежен. Волна идеологического толка прокатилась после того, как на киноэкранах показалась мультипликация «Зверополис» – вот и последствия прямо противоположного восприятия мультипликационной концепции. Некто решил сплотить недовольство отдельно взятых людей и обратить их недовольство в экстремистском ключе.        Затем он сжато прояснил нужные подробности, касающиеся мультипликации, и она поняла: человек насторожился, понимая, что сюрреализм мультипликационного канона стремится сойти с киноэкранов прямиком в их реальный мир.        – В Сентельено этого безобразия нет. Это название тем более должно остаться исключительно за маленьким, мирным и спокойным городком, а не за этим развратным и садистским мегаполисом, в котором живут на американский манер. Я не спешу оскорбить американскую нацию, они могут быть совсем непричастны, но люди, там живущие, сохраняют американские принципы, поскольку этот мегаполис строился примерно пятью годами позже Сентельено. Его никто не ожидал. А его появление наступило только тогда, когда вдали, из-за возвышенностей послышался валящийся лес, через который прокладывалась автодорога, в итоге соединившая два города меж собой. Вижу, мы особенно стали жить в оппозиции, теперь ещё и на нашу голову ставшая кровавой. Главная проблема в распространении этого ужаса, который неминуемо закрадётся в Сентельено. Местная пресса напечатала, но не распространила под действием негласного воздержания. Но ничто не мешает приехать из мегаполиса другим животным, если даже не самим очевидцам. Я уверен, это не первый случай, но остальных никогда не было на слуху и, в таком уж случае, они не афишировались так громко и наглядно.        Она осознавала масштабы. А полицейские возле закусочной Вуди осознавали это? Один – тот тощий, произнёсший слова о том, что некое известие разойдётся по обоим городам. Тавна горевала и неважно себя почувствовала: не один Александр знает об этом. Один полицейский, другой, за ними их знакомые – неостановимая цепная реакция, прогрессирующая после внедрения внутрь социальной структуры.        – У кого-нибудь ещё остались эти газеты?        – Не скажу Вам точно, уважаемая. Шла договорённость о ликвидации напечатанного. Но неотвратимое не предотвратимо, увы. После того, как узнал, стало неспокойно, поймав себя на мысли, что Вы ездили туда. Какое это было число? Наверное, не вспомните.        Заметки, выведенные её рукой… и одна, выведенная чужой. Сказать… Александру… Молчать? Она не знала себе места от осознаваемых последствий непринятых, проигнорированных решений.        – А что ещё Вы знаете об этом событии?        – Дальше Сентельено мои известия не тянутся. В мегаполисе для меня всё сплошной тёмный лес. Здесь бесконечно можно говорить, но всё будет таким, каким оно случится, вопреки всяческим ожиданиям, прогнозам и горячим, безостановочным обсуждениям. Наверное, мы станем действовать, исходя из наихудшего: когда они наберутся дерзости, чтобы показаться со своим бесчинством на улицах Сентельено. Войну не хочется прочить. Её мы не желаем, но если вынудит необходимость… Противно говорить, но время покажет – приходится это признать. На этот случай я хочу оставить в Вашей памяти вместо собственных нравоучений одно произведение, написанное на совесть.        Подошёл к полкам, отодвинул стеклянную раму, начав перебирать когтями книги.        – Я вспомнил фрагмент, который хотелось бы Вам прочитать, ибо я и без того слишком много говорю. В этом я мало отличаюсь от Кромбальта и… – задумался, – Фернандеса – такие же неразговорчивые. Но не как они, я никогда не соглашусь отмалчиваться до самой гробовой доски. В вашем коллективе русский старый медведь почувствовал жизнь и утраченное желание жить. Потерять это просто, хотя Вы можете мне и не поверить: эти слова чрезвычайно нелегко принять, не прожив собственную жизнь до глубокой старости. Но что уж я, хватит этих антимоний о возрасте! – Нахмурено буркнул Александр, увлечённо ища книгу.        Отыскав кропотливо искомую книгу, он открыл её, спешно листая страницы. Ярко-красная отделка, на совесть сделанный переплёт, и чёрные горельефные буквы художественного оформления: «Voice of the Wrath». Александр вернулся на прежнее место и сел на стул, даже не обернувшись назад, вперив задумчивый и усердный взгляд в книгу.        – Хочу заметить, исходя из того, насколько Вы можете судить, книга в замечательном состоянии, хотя провела в стенах этого здания множество лет. Чтобы быть примерно точным: Роджер складировал не только принадлежности автомобильные, не только стройматериалы и вообще товары промышленного типа, но и в редком числе выделялось место для книг. Не знаю, насколько раритетными из числа этих книг располагал склад Роджера, но по тем временам однозначно мог разжечь огонь энтузиазма некоторого круга букинистов. Как я и сказал, выбранное мною произведение не смогу прочитать полностью. Автор «Гласа Гнева» ни на начальной странице, ни в конце произведения – нигде его имя или хотя бы псевдоним не отображены. Я не скажу, что «слыть» инкогнито было популярно или имело какое-либо расхожее обыкновение среди писателей; в истории Сентельено остались такие случаи, но они до невообразимости редкие и их почти поштучно можно было сосчитать. Пожалуй, начнём. Конечно, я начну с выбранного фрагмента, но надеюсь, что Вас не осложнит несколько нелинейное начало чтения. Концепция всё равно сохранит предельную ясность.        И началось мерное, последовательное повествование ибо чтением оно мало ей казалось.        «Мир зачем-то был дан таким большим и многогранным, в то время как человек просит его упразднения, желая простоты и прозрачности, которая позволила бы увидеть своего непогрешимого правителя в изобличающем свете истины. Боязнь сияния, озарения, даруемого этим светом, опасение зажечь спасительный светоч, ибо тьма неведения могла не рассеяться. Но если не мир, то часть этого мира непременно встанет, чтобы сказать своё слово, а если не услышат его – тогда прокричать с тою силой, с которой в зобу и до хрипоты кричит дракон, а с ним его разрушительная, испепеляющая огненная стихия. Как можно укротить и приструнить существо магическое? Найдя обход его огню, его прожорливой, гигантской, злобной пасти и когтей, – лишь тогда с ним можно совладать, уберегая жизни людские ото страшной участи. Но странен случай, противоречив и понимается с трудом, когда зверь и его стихия вдруг отделяются, бунтуют друг против друга, не видя ни мира, ни покоя до той поры, пока не разрешится злободневный их вопрос – когда окончится их сожительство, ставшее невыносимо губительным и ни более, ни менее уже невозможным? Этот ультиматум зажёг огни – освободительные и губительные.        Жизнь загнанного зверя изнемогающая, но крепит дух и желание жить. Есть мирная жизнь, но мир – маска обманщика; этот обманщик никогда не оставался неизвестным, на него не было просто управы и силы духа, однако в момент исступления множества это осталось в стороне: путь преодолён, изнемогающий народ пред королевским двором. Путь не был далёк, но сложность оказалась в его преодолении, ибо надобно было преодолевать бок о бок, совместными усилиями и жертвами; жертвами, которые готовы они принести, преодолевая страх неотвратимого.        У их короля никогда не было ни имени, ни рода. Он никогда не был их королём. Нужен тот, кто способен оправдать монархический свой статус, кто не злонамеренно умеет привилегии свои употреблять, не забываясь с собой и не забывая о тех меньшинствах, кои уповают на него. Но чтить королевскую натуру, её чинность, в которой облачено безразличие, восхвалять, что есть он с ними с восходом солнца, во время его захода, когда холодным серебром сияет луна или сухопарый месяц, или когда впотьмах ночи беспросветной не ведают белого света. На пару с болью и невзгодами своего жития, народ алчет утопить королевскую власть в беспросветности Вечной ночи: так с их уст расходилось то, как называли они своё восстание. Но было знание того, что не его одного тьме предстоит поглотить.        Внутри человека живёт разный зверь, но в каждом можно пробудить хищника-губителя. Велико искусство приручить этого зверя, изучив в себе его повадки и то, когда охватывают его приступы гнева и бесчеловечной ярости. Крестьянский люд не был ни стаей, ни стадом: он – дыхание жизни и свободы, разносимое свежевшими огульными ветрами. Кто повинен в том, что человека в животное состояние привёл, сделав в свою угоду одомашненным скотом? Нет, это никак не человеческая неблагодарность, а предельная ясность, сравнимая с утром летнего, солнечного дня, желания жить вне условий и крайностей звериных. Ополчившийся не глуп, не бездумен, он не ищет со слов других деяниям своим оправдания, ибо не надобна сия безделица: если не понята и не признана жертва, не стало с тех пор то́ значить напрасность этой жертвы.        Именно они, громкоголосые толпы, глас народный, понукаемый и попрекаемый, – они по праву решают вопрос, обозначенный словами Жизнь и Смерть. Эти слова громыхают, они пронзают небеса, несмотря на то, что всё происходящее Ему угодно наблюдать со своей высоты. Они знают, что мученикам един свидетель – Он, всевидящий и понимающий, но никогда не приемлющий кровопролитий и войны. Лишь пред Ним они виноваты, но вина сия не так велика и горька, как его – короля. Как смел один считать, что он возвысился до тех высот, с которых видит Он? Свидетельство необходимой власти, её непогрешимости в руках держателя, и со поры коронации он их неподдельным и единственным вседержителем стал – кормиться народ этой фальшей давно перестал, он сыт смертельно.        Виновник в улыбчивом негодовании вышел на балкон, с видом нарочно непонимающим: так действует глухой и слепой – притворствующий. «Вы власть мою отрицаете? – С усмешкой начал он своё обращение к разъярённому народу. – Вы как с цепи сорвались! Разве так худо вам в стенах моего чудесного замка? Ваш кров, пища угодных всех сортов; одеты, сыты, – и недовольны? Глупость! Вздор! Вам неугодно моё покровительство, защита крепких каменных стен и башен неприступного оплота? Подумайте ж вы, хоть малость, хоть совсем чуть-чуть да образумьтесь, не то ведь поздно будет! Зачем стремитесь лишить себя всего вы враз? Меня обременяете заботой говорить тысячу ненужных фраз, ведь вы их слышали, не раз… Кажется, в том проблема, в том беда? Почему же загадка так неразрешима? Ваш случай для меня чрезвычайно прост: кто послушал смутьянов и висельников, зато готов тотчас отступиться от пустых их обещаний, – прошу, я всё забуду, и обещаю, лучше прежнего станете жить; а кто уж на своём безотговорочно и упрямо стоит, тот моим почтенным вниманием, значит, не дорожит, посему пусть делается на голову свою изгнанником – уж видно, так решил, мне не оставляя выбора, раз недовольны вы дарами чудесного моего королевства, решив от них отречься, не признавая и презирая. Не стремитесь вашего покровителя оскорбить, всё равно не удастся. Поверьте, собравшись пред моим двором, вы тратите время напрасно. Знайте: послушание, чтение королевского знамени и имени и мирное, смиренное принятие сего – добродетели, и они вам смогут воздаться».        Тревожных разговоров, выкриков, недоумений ждал король; он мудр, слова его верны, они реальны и правдивы – этих признаний ждал надменный и властолюбивый король. Самодур, олух, лжец, пугало в короне – получил король плевок в лицо. Он призывал мыслить здраво, побеспокоиться о женщинах и детях, что «дитятки матерей больше всех оттого пострадают», но и женщин безликого крестьянского рода не напугать, ни одна не услышала, ибо какими им быть иначе, как не глухим к словам того, кто поселяет смуту, намереваясь только отгородиться от ярма ответственности, чтобы на их шеи сие ярмо обратно перебросить и продолжать пожинать плоды их нечеловеческих трудов. Актёрская игра его не удалась, реальность вовсе не походила на театр. Его неискренняя улыбка стёрлась, взгляд охладел – немой оратор тратить усилия понапрасну расхотел. Слова его только пуще дали знать, что и он неотступно стоит на своём. Призрак взаимопонимания: он неизбежен, буде есть по-прежнему на свете классовое неравенство, чины и приторные статусы, призванные отсечь друг от друга людей, разделить их, оставляя за закрытыми дверями или вовсе отправляя в изгнание, вверяя человеческую жизнь единственному лишь произволу судьбы.        Скрылись последние солнечные лучи – преломились за примчавшимися чернильными, раздутыми тучами. Огни настенных факелов колосились на ветру, так же, как и в чанах, в танец огненных пучков которых вмешивался ощутимо усилившийся ветер. Под тяжестью людского гнева и разливавшегося недовольства плиты придворной площади норовили разломиться надвое, отчего бы все восставшие неминуемо провалились под землю. Король был готов к словам, но пришлось действовать, ибо недейственными его слова оказались. Лучники и арбалетчики суетливо, как муравьи, носились вдоль оборонительных позиций стен, враждебно возвышаясь над бунтующими. Пушки и стальные ядра, порох и картечь – вестники неотвратимого события. Чего уж ждать? Довольно! С вилами наперевес, с факелами, огни которых задуть хотел ветер лихой, неухоженные, в обносках и с лицами хмурящимися и раздражёнными – до чего неугодная их жизнь при короле довела! Ожидание раздражило их, так же, как и слова смутьяна с покрытой златой короной головой, сияние которой режет глаза из-за презренного света надменности и самодурства, кой ослепил того, кто носит скверную корону – символ неразделяемого единовластия, сугубо собственного благополучия в ущерб благополучия ближнего.        К смерти никто не готов… или не желают быть к ней готовыми. О, эти времена! Они заставляют страдать от неопределённости, но страдание прекращается, когда случается долгожданная ясность и туман лжи рассеивается. Собственная жизнь жертвуется так же осознанно, как и ценится, поэтому дорожить ей есть то, что препятствует готовности отдать её. У этих простых людей тяжёлого труда выбор лёг наверняка и бесповоротно, потому что молчание не могло длиться ни единой секундой больше. Они приносили жизни свои в жертву, чтобы следующие жизни не были обречены на принесение той же самой жертвы. Почему жертвенность должна присмиряться, когда так нужна? Почему она становится наследственной? Это проклятие! Но даже религиозное понимание и устои не внушили страх, способный чувством проникающим, пронизывающим задавить человеческое существо. Среди всех этих решений и препон, между ними возникавших, дал свои всходы неожиданный по глубине своей вопрос: зачем им эта жизнь? Страх, угрозы, фобии, душевные скитания, оставляющие лишь от них человеческие обноски – это ли наследие, которым они и их поколения гордиться будут? Где же здесь человечность? Просто слово такое, существующее при королевском дворе и светской интеллигенции, со своим определением и с полным непониманием этого определения, не вникая в самую суть его, в существенное, витальное.        Они отказались от такой жизни взамен на то, чтобы пробиться к той, всегда называемой другой, ибо она такая же: всегда непохожая на ту жизнь, которой они живут, как будто другая – ими же выдуманная. Незачем было жить без будущего. Но вместо приношения единичной жертвы впустую, ничего им не было дано, кроме сплочения своих жизней во имя другой, коя уже не вернётся к прежней. Тогда человек становится непохожим на себя: уверенный и бесстрашный, ибо страх растворяется в осознании пустой жизни, которую в любое время всё равно могут отнять против собственной воли и сопротивлений, прилагаемых для сохранения смутно ценимой жизни. И тогда человек бесстрашен, ибо бесследно пропадает боязнь потерять: потерять то, что уже нельзя потерять, ведь оно потеряно точно так же – против собственной воли, и даже не потеряно, а отнято бессовестно. Жизнь загнанного зверя, жизнь лишений и бесправия, жизнь в собственной незначительности – на такой мёртвой земле не сможет взойти ни единый росток. Они возделывают свои земли, но несвободен их труд, а сами земли обращаются в бесплодные, засушливые пустыни, лишая собственной воли: желаешь питья и пищи – тогда работай во имя своего покровителя; не звучит, как награда, как достойная заслуга, не звучит вообще, поэтому выкрикнуто нечеловеческим голосом народа разъярённое «Долой!»        Ор людской сделался монотонным, слился в один голос: любой оркестр не мог сравниться с сим созвучием единства. Ремесленники, землепашцы, гончары, каменщики – все работники тяжёлого труда неслись, дабы скинуть с себя цепи несвободы! Впивались стрелы в живые сердца, пронзая грудь, дымили после ошеломительных взрывов пушки, запуская разрушительные стальные ядра одно за другим; из колчанов всё больше и больше вытаскивалось стрел и отправлялось в полёт, суливший одно попадание и одно ранение или немедленную смерть обделённой свободой крестьянской жизни. Замертво падали тела, приумножая безликое множество бездыханных, крики боли и страданий, смешивающиеся с яростью и оглушительными воплями – кровавый оркестр, где исполнители и зрители едины, не разделены, все вместе. Мужчины – труженики, женщины – матери, хозяйки, верные хранительницы крестьянских очагов – никого не пощадит бессердечие королевское, ибо приказ – устранить – принят в исполнение. Своей смертью никто не желал показывать себя слабым или заставить себя жалеть: на самом деле гремят немые примеры, и их можно услышать, а можно и не услышать, как король, отличившийся бесчувственностью и глухотой, посчитавший, что это будет беспрецедентное по своей зрелищности событие, но окажется для него небывалым, когда неотступное множество врывалось в его владения. Ударную силу этого множества не удалось умалить никаким оружием, ведь их оружие пересилило умертвляющее королевское оружие. Слепо поступать, говоря, что единственный противовес народа заключён в количестве: над числом можно не совладать, ежели нет внутри порядка, слаженности и готовности в любое время сохранить возникшее единство (хрупкая стихия). Но если отверженные отправили себя на произвол погибели, они не задумывались об отходном пути назад, не испугавшись вида умирающих и страдающих; никого не взяли дисциплиной страха, только смерть остановила их, беспощадно разбросанных и лежавших у залитой кровью придворной площади. Кровь, пролитая из-за одного человека – несправедливая цена. Лежат, безнадёжно истекая. Если бы только было возможно, этот день мог сделаться памятным ввиду другого, не столь чудовищно кровавого, события, но история человечества и борьбы всегда реальна, ибо омывается живою кровью и плотью».        Книжным произведением впечатлительности Тавны удалось способствовать впервые. Это была сказка реальной жизни, только в средневековом контексте представлено отнюдь не сказочное событие. Её поразил этот мир и его представление, местами устарелыми, языковыми формами. Но обратить внимание на авторскую отделку и соответствие – только некоторая часть, которую выдерживает читатель (или слушатель). Ей виделась эта народная мощь, затмившая своими гигантскими порядками все силы, оказывавшие им сопротивление с целью подавления волны восстания. И сердце её замирало в момент представления картинки под названием «В бой!» или «Низвергнуть верховную власть!» Гибель, стрелы в живую плоть, смертоносные ядра – размозжить черепа и ломать напополам кости, – веяние сгоревшего пороха, разруха придворной, перевёрнутой с ног на голову – королевство в огне. Она привыкла петь, не читать, но если и петь, то не о такой правде, существующей в мире людей и животных.        – Я начал почти у самого окончания главы «Павшее знамя», хотя впечатление могло быть полным, если бы Вы могли проследить, соответственно, полноценное становление и развитие сюжета.        – Знаете, Александр, для меня и этого очень даже достаточно. – Она вдумчиво повторила произнесённое им название главы. – Разве для людей мы в обличии крестьян? Животные, притворяющиеся людьми, и им это совсем не нравится. Разве мы несвободны?        – Прежде всего, я не стремлюсь утвердить, что ожидаются именно такие радикальные исходы событий, хотя такие события унесли жизни представителей нашей животной общественности; сверх того, я не спешил сопрягать прочитанное с тем, что Вы увидели в газете: через литературу я попытался преподнести очень и очень неприятную возможную линию развития этого конфликта. Настолько быстро решение о таком виде восстания не разовьётся, однако нельзя исключать бездействие со стороны животных, которые уже узнали и которые узнают о совершённом насилии, ведь унесённые умышленно жизни угрожают, как я уже Вам говорил, рецидивом, то есть неоднократным повтором. Я не ожидаю наблюдать особенно активизировавшуюся правоохранительную деятельность.        И случились первые слова, которые Тавна интуитивно сумела прочувствовать:        – Наши права и свободы на чаше весов с людьми неравнозначны. С их слов можно считать, что к числу глобальных проблем зачем-то стали прибавляться антропоморфные создания. Но прошу Вас жить с миром, милейшая Тавна, попробуйте не так усердно думать об этом.        – Как будто весь этот ор, слившийся в один голос, у меня в голове – печально вымолвила она. – Если уж не думать над этим усердно, то чаще, чем раньше – однозначно. Спасибо Вам большое, Александр, я Вам многим обязана, в том числе Вашим вниманием. Надеюсь, Вы не укоряете себя за то, что не показывались, скрывая присутствие и своё имя: я многое узнала о Вас за эту встречу. Вы мудры, к Вашим словам нужно прислушиваться. Я ценю Ваш опыт и жизнь, которую Вы живёте здесь, в Сентельено, будучи управителем «Моулина». Признаться, я хотела, чтобы кто-нибудь из нас узнал имя этого автора: уверена, он многое знает о борьбе и людском несчастье. Благодаря таким мыслям и описываемым событиям вправду хочется жить и ценить жизнь в мире, без кровопролития. Спасибо Вам, спасибо – почти задыхаясь, с последними остатками дыхания говорила Тавна. – Я наконец-то перестану жить в сказке – как будто что-то не давало мне, сдерживая – и о многом стану задумываться. Наша жизнь не такая напряжённая, как у крестьян в средневековье, но…        – Но в обществе снуют другие пороки, которые при злоупотреблении могут разжечь самую радикальную конфликтную форму, и она вспыхнет – будут воистину кровавые последствия. В совместной жизни человека и разумного животного необходимо разветвить защитную деятельность, не ограниченную полицией. Пожалуй, я слишком Вас задержал, мадемуазель. Время наступило по́зднее. Надеюсь, Вас не потеряли. Поспешите, пожалуйста, вернуться, ведь и без того виноват внезапным своим появлением. Откуда я оказался здесь… Интереснейший на самом деле вопрос. Я не уклоняюсь от него, но нужны слова, чтобы Вам объяснить. На сегодня скажу, что встречи в мире случаются самые непредсказуемые и невозможные – во всяком случае, нам так кажется или мы пытаемся убедить себя в этом. В возможностях мыслить, изучать и обогащаться ментально, быть богатыми знаниями и умениями – сила нашего столетия, а ещё эта сила – в возможности обдумывать слова, утверждения, гипотезы и всё остальное, что мы можем выразить вербально. До скорой встречи, мадемуазель Тавна. Обязательно поговорим с Вами в следующий раз. Здесь всем всегда есть и всегда будет о чём задуматься, ведь пора встреч никогда не заканчивается, пока живём, день ото дня вдыхая эту жизнь и ощущая её всем телом. И это первая встреча, в которую она поверит, потому что уверена, что она, эта встреча, обязательно случится вновь. _________________________________________ ¹ Цитата о моде Оскара Уайльда.