Научи меня жить

       Всего проще перестать надеяться, прекращая вместе с надеждами всякие ожидания. Мир полон лиричных тем, которые бесконечны и будут жить столько, сколько люди и их общество, ставшее разномастным ввиду таких причудливых созданий, знающиеся как существа антропоморфными. Тема встреч всегда лирична, но встреч таких, которые утрачивают надежды, однако случаются, даже если надеждами уже не питаемы они.        О, Тавна, возможно ли скрывать восхищение, которое вызвало такое мировое событие? Мировое внутри твоего маленького, сказочного мира. Тебя можно было встретить в самых неожиданных настроениях, застать при самых непредсказуемых мыслях, которые не могли быть твоими… а всё-таки были, и отрицать сие невозможно. Проделанный путь навстречу утерянной любви, утрата которой равна утрате сердца; как орган оно никуда не денется, но оно тогда становится совершенно иным сердцем, а иное оно, потому что почти остывает, переставая любить, посвящая сокровенные свои ритмы другому сердцу, которое любит так же, как и себя: страстно, рьяно и отчаянно. Оно наливается ярко-красным кровяным цветом от таких страстей, становится в цвете таким, как твоё платье. ⪻Красный цвет. Цвет страсти. Цвет крови. Цвет смерти. Он не смеет характеризовать тебя: хрупкую и жизнерадостную…⪼ (⍲͌) И ты скажешь ему: «Не беспокойся, всё в порядке; всё в абсолютном, полном порядке». Впрочем…        Грустинка в глазах, сползшая с лазурного личика улыбка. Тьма сгустилась, но она вас не поглотит. За что же тебе неспокойно? За то, что сейчас поглощает эта тьма твой дом, ну а ты всё дальше и дальше от него, оставляя позади его загадки и фатум, в котором он сейчас догорает, кружась в танце жуткого напалма.        Тяжко даётся понимание того, что беды и несчастья других продлеваются, в то время как самому дано спастись и уберечь себя, а в твоём случае, Тавна, – выбраться из самого пекла пламени, охватившего «Моулин».        Дикий пожар стал экстремальным условием для тех, кто оставался внутри. Напавшие отличались особым бесстрашием, раз совались в это пекло, которое беспощадно пожирало кафешантан изнутри. Грохот очередей из «Томпсона» заранее возвестили Александра о вторжении мафии, то есть членов гангстерской семьи, которым он по непонятным причинам давал сопротивление внутри горящего здания. Очевидно, «выкуривание» пожаром должно было за счёт страха и паники заставить присутствовавших умчаться прочь, но один бесстрашный часовой дал им бой. С медвежьей силой своей Александр метал столы, словно ядра, использовал всё, что загребали под себя лапы, словно экскаваторный ковш, в качестве метательных снарядов, а благодаря парочке оглушённых недругов взял в свои лапы ситуацию, а с ней и огнестрельный потенциал, которым владела нападавшая сторона. Крысы, крокодилы и, некоторая разновидность вторых, аллигаторы высыпались на улицу, тотчас связавшись перестрелкой – единственное, что выручило того, кто в поле был воином, вопреки тому, что гласила известная поговорка. Иногда, сквозь шквал дыма и смертельный огненный танец, брезжил проносившийся мимо четырёхколёсный зверь – именно тот, который повстречался Тавне.        От дыма слезились глаза Александра, он закрывал и их, и нос, ибо сплошной запах гари стал совершенно невыносимым. Несмотря на это, толпы гангстеров пытались вломиться, однако русский медведь не давал пересечь им запрещённый порог «Моулина», поддерживая неприступность оплота. Это было его жизненное литературное произведение, только без королей и королевского двора, а ещё без народной поддержки, один. Но его борьба длилась недолго: пожар усиливался, бесновалось пламя, дым заполонил холл, стелясь густым туманом, из-за которого Александр задыхался и в котором никак бы не предупредил жалящие шальные пули, оставившие ему несколько тяжёлых ранений.        Уже едва ковыляя, он находил последние силы, чтобы ощутить свежий воздух, которого не стало внутри. Обуглившиеся куски дерева, балки, огненные пеплы, сыпавшиеся с потолка и со стен из-за сгоравших обоев и украшений, – подпалившееся лицо уничтожения смотрело на него, но он не смотрел в ответ; он только шёл, слыша звук струящегося дождя. Путь был небольшим, но чрезвычайно для него непосильным, однако эту невозможность преодолел и вышел-таки на лестничный спуск… Вот только, выйдя, сразу пал, тяжело кашляя и окропляя бетон кровавыми каплями, сочившимися из открытых пулевых ранений.        В ушах сплошной, непрерывающийся звон, сквозь который прорывались визгливые нотки полицейских сирен; стрельба затихала, но всё-таки слышались её отголоски: борьба не заканчивалась, но его борьба, увы, закончилась. Он чувствовал, как жизнь его пытается напоить себя глотками воздуха, но этого было даже слишком недостаточно. Из последних сил лапа его потянулась к пазухе, откуда он вынул сперва псалтырь, затем деревянный крест, и томно прохрипел: «Да простит мне Владыко неудачу мою и найду спасение в Нём и во Христе: уж не здесь более, так на Небесе́. Слишком многого алкал, но всё во благо ближних – последних, которые со мною были и за которых постоял с именем Твоим Божьим. Во лжи и неправде был, – так наступи же, Страшный мой Суд. И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Славься Отец, и Сын, и Святой дух всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь».        Частая может ходить молва о «лечебных свойствах» времени, но с момента рокового дня оно сделается важным именно как средство и способ, чтобы увековечить. Но ещё это время было способное на большее, гораздо большее, а этого множества многие не стали бы желать из-за непредсказуемых последствий, во многом задумываясь о конфликтных вспышках в отношениях людей и животных. Но если ненадолго отодвинуть абстракции времени в сторону, можно было заметить, как со стороны наблюдало прошлое, являвшее себя в настоящее.        Чёрный седан затаился возле кювета, по ширине улицы, наблюдая, как «Моулин» горит самым каким ни на есть живым факелом. Назойливо растекающиеся капли дождя, тарабанящие по лобовому стеклу, звон металла, даже какое-то гудение над крышей (неужели такие ритмы отбивал до того ударный дождь?). Но не так давно известной главе внештатной полиции не было дело до непогодных условий. Кортекс удручённо, с каменным лицом и стеклянными глазами бурил неприветливым взором здание, одолеваемое «пламенным оккупантом».        – Как бы не росли дети, для старших они всегда остаются детьми. – Прижался к округлому рулю. – И действительно, ведь они по-прежнему чудят, но их шалости, по мере взросления, становятся всё менее и менее смешными, уже не умиляют, выливаясь в подобные последствия. Они доказывают кому-то свою состоятельность и самостоятельность. Зачем? Я не думал, что этими «детьми» я обзавёлся на свою же голову. Приходится преподавать им науку жизни, учить их, но они всё равно сохраняют ослиное упрямство и ненужное упорство: так дорог им риск, потому что боятся тьмы и смертельной скуки, мол, нечего потом будет в жизни вспомнить. Так ли нужны вам эти воспоминания? Ну, раз уж нужны, запла́тите за них столько, сколько сможете. А на кону неприличные, грязные суммы, но какими бы чистыми не прикидывались, всё равно играете и, выходит, так же грязны. Послушали бы хоть раз своего папеньку, своего Создателя, но кто уж вам указ? Хах! Нынче стало популярным новомодное дистанционное обучение – вижу, оно даёт свои плоды, и хотя ждут положительного, я получаю на выходе нужное мне отрицательное. Что ж, бизнесмен, я прочил и ей, и тебе – вам обоим, что эта красота губительна, а потому и абсолютно ненужная. Но ведь это именно тот подарок, который ты так желал, только вот любопытно, что об этом подарке ты ничего не знал. Неведение всё загубило. И разве я после этого виноват, прислав тебе этот самый подарок из самых заснеженных, промёрзлых долин? Ведь эта красота хотела цвести и благоухать, но для этого нужны условия благоприятные; выходит, я посодействовал, оказывается, сделал как лучше, а вышло прямо противоположное. Прелести и дилеммы жизненные – они уж такие, да. Ты и сам оказался ничуть не лучше: клуб ночных бабочек. Да, ты бы не принимал таких вульгарных решений, зная, что белобрысая, горячо любимая твоя бестия тоже преобразится в эту самую бабочку. Отдай эту заразу другому, который добровольно готов покориться заразе, разносчицей которой сама же и является. За всеми вами нужен контроль: ну какие уж вы после этого независимые, самостоятельные и самодостаточные? Нахватались всяких слов, а что они значат – вообще не ведают. Хорошо живётся с этим незнанием? А что уж вы с ним забыли в обществе людей? Ответ тот же – не знаете.        Известно, что в тихом омуте водится, – вот оно и выпрыгнуло из самих глубин, омрачив миловидный, по-доброму живший городок, в котором, как всегда неожиданно, разразилось бедствие, совершенно несвойственное для Сентельено. На самом деле об этом городке известно гораздо меньше, чем можно было бы выведать, и кто знает, насколько выяснится степень криминальности оставшейся в памяти истории минувшего прошлого. Разве ли был Кортекс когда-либо частью этого прошлого? Очевидно, что без его участия эта трагедия не могла случиться… Или же он верно заявляет о явном отсутствии своей сопричастности? Буравящие взгляды наблюдателей и их холодное спокойствие никогда не внушают доверия.        Расследование, которое не успело развиться в исполнении любителей, взяли на себя, конечно же, правоохранительные органы, но прежде разбирались с последствиями: ликвидация пожара и, немаловажно, оказание помощи раненым и облачение убитых в тёмные, безликие мешки, предназначенные для трупов. Ночью погодные условия оставались такими же противными и неуёмными, но люди и животные делали свою работу с весьма показательной самоотверженностью: работники медицины, пожарные, с ними и слоны, сохранившие своё естественное обличье, то есть, прежде всего, перемещавшиеся на своих четверых, наряженные в соответствующую рабочую форму, – благодаря хоботам эффективно справлялись с разрушительной огненной стихией, присмиряя её ровными потоками воды и под весьма впечатляющим напором, чему явно удивлялись люди (хотя вряд ли, ведь они наверняка уже команда бывалая).        Новостная пресса и прекрасно известные СМИ ни за какие деньги не согласились бы оставить такой громкий инцидент за глухой стеной, которой им было бы предложено оградиться от мегаполиса. Крикливые заголовки, как обычно, прилагались, но вместо ненужного их перечисления лучше сделать идейные выемки, то есть выделить темы, которые чрезвычайно горячо обсуждались: «ни свет, ни заря, мафия нападет зазря» – пожалуй, единственное, что можно заметить в качестве исключения; группировка (так их обозначали), как выяснится днями позже, относится к гангстерской банде Кра́льдо, которые пользуются дурной репутацией того самого прошлого ввиду деятельности деструктивной и чрезвычайно экстремисткой, всегда противопоставляющие себя общественному порядку и государственному устройству, чьи действия и намерения на этом основании приравнивались к деятельности боевиков (вот и, безусловно, тёмные пятна прошлого). Вокруг них закружат неутихающие обсуждения и, по всей видимости, новостные службы знали об этом, предлагая, между тем, другие сводки: полиция гналась за нарушителем скоростного режима, затем их встретил тот самый тёмно-бордовый четырёхколёсный гигант; перехватив их внимание и приоритеты поимки, полицейские полчища помчались вслед за «двигательно-рычащим» зверем, заметив на его грузовой части – относительно глубокой и вместительной для вездеходного джипа «танковой» разновидности – патрульный автомобиль внештатной полиции; выяснялось заодно и участие этого же транспорта в оказании сопротивления мафиози, а сверх того заметили, что неизвестный на этой грозной махине оказал помощь быстрее полицейских служб (горожанам был прекраснейший повод обсудить деятельность полиции, в частности, рассуждая об их оперативности); свидетельствовали ещё одного участника сопротивления, но его не видели из-за сплошной тёмной тонировки стёкол, поэтому все единогласно называли автомобиль плоский и вытянутый, будто под асфальтоукладчик попал.        Впрочем, какие угодно известия могли распространять, но внутренних загадок «Моулина» явно никто не разгадывал. Загадки с иллюминатами от тех, которые взялись исполнять роль всевидящего ока, якобы отделившись от непросвещённой части общества; здесь же загадка о щедрости Уинтерсов, ставшая достаточно подозрительной, и когда разошлась по Сентельено, нашла весьма интересное разрешение: войти в доверие владельца, затем предложить совместить бизнес, а в заключение резкий спуск для него и такой же резкий подъём для них – смещение единовластия и смена единого властителя на короля и королеву, которые бы стали, как говорится, разделять и властвовать; ещё же осталось слишком позади не упомянутое отправление с изображением десяти африканских детей, которое скоро было освещено Александром по части участвовавшего числа, а заодно и автора¹ произведения, хотя важность представляло то, как действовало это число и на кого оно распространялось. Круг условных «завсегдатаев» самым каким ни на есть подходящим числом вписался в канон; с этой мыслью ещё тяжелее жилось Тавне.        А она – она ли не загадка? Может, каждый по-своему загадочен из их «семьи»? Живут, работают вдалеке от родительского круга, а в другом случае – совершенно одни, без родных. Одиноких она понимает; рождена, чтобы их понимать. Вновь возвращался вопрос о том, когда увидела она белый свет, вернее… увидела и осознала, что увидела, и осознать помогло только обретение разума? От таких переживаний невозможно сию же минуту отвлечься, позабыть насовсем; насовсем она бы ни за что не попыталась: слишком дорогая эта цена – всё забыть, разбросав по уголкам земного мира. Всё же, спрашивая, она ли загадка, ответ находится в упрятанном пистолете – «экстравагантном» подарке Синди, оставленном в её комнатке. Разве обо всём можно было думать одновременно? Какой ум способен на это? В таком невеликом кафешантане и за его стенами случилось множество встреч и самых неожиданных, захватывающих знакомств. Через каскад дум пронеслась беспокойная мысль об Александре: уезжая, делаясь дальше от дома, который мог бы быть её вечным пристанищем, сердце болело за русского медведя, чуя, что жизнь в нём прервалась, нарушилась, а потому совсем исчерпалась, не дождавшись медицинской помощи. Он и сам не желал своего спасения, отыскав его лишь в погибели – в своей верной религии.        А из прессы мало-помалу «выдавливались» другие, по-прежнему печальные подробности: обнаруженный Александр прямо позади пожара, едва дышащий, не способный ни подняться, ни ходить, а уже почти на следующей странице известие о неудавшейся операции полумесячной давности, где извещали о скончавшемся от интоксикации молодого афроамериканского молодого человека, изведённого ядовитыми смесями; несвоевременная помощь, организм, не справившийся с одолевавшим изнутри ядом – так и окончилась жизнь Лила Янира. Дурной был встречен знак, когда не увидела Тавна его на месте белого катера, там, на обоях их этажа, декорированных совместными усилиями и креативными вложениями.        Рядом оказался и его друг: другой молодой человек, разбившийся на спортивном автомобиле, ехавший по той дороге, по которой следовали Тавна и Синди; вылетевший с дорожной трассы автомобиль не смогли бы собрать даже по частям – так было замечено в газетах, где прилагалась фотография одной сплошной, неразборчивой груды металлолома. Регбист, увлекавшийся не только спортом, но и безмерной скоростью, которая его загубила.       Очередное расследование, из-за которого для многих Сентельено становился опасным, потому что начинали углубляться, вникать, делать свои представления и гипотезы вокруг вопроса: разве он, ас, не справился с управлением в один обычный день? Эта ползучая тень кралась до сих пор, поглотив безвозвратно кафешантан, но голод ведёт тёмную стихию навстречу всем тем, кто пытается продемонстрировать свою неустрашимость пред ней, но при этом виднелось и другое качество: лукавство, скрытая боязнь, неуверенность, за что она цепляется и стягивает на дно, в свою монструозную бездну. Сказать бы, что мистицизма здесь довольно, но кто бы мог так сказать без помощи следователей и криминологов? Без опыта людей и животных специализированных, другим оставалось кормиться этими же гипотезами и предположениями – путь скользкий и ненадёжный.        Являлся на пожарище ещё один персонаж, появление которого в любое время дня и ночи до этого инцидента многое могло бы изменить, но всегда случается ни раньше, ни позже. Не дожидаясь конца недели, в сопровождении своих членов мафии, вдыхая до сих пор свежую гарь бренных огарков, оставшихся от «Моулина», Пинстраип задеревенелым взглядом осматривался, когда вошёл внутрь. Что уж было говорить, он увидел всю правду, о которой он не знал и которую не мог предупредить. Это был бы самый главный поворот, который не случился, а вместо – «остановка: владелец «Моулина». Он убеждался, что ничего между злыми умами быть не может, в том числе самого главного – родства. Дело, начатое Кортексом, размноженное им в Сентельено, но переданное во владение Пинстраипу – можно ли было о таком думать или хотя бы догадываться? Всё смешалось в одну непонятную слипшуюся массу – какой уж тут порядок и рациональное взвешивание!        Он застал практически нетронутую гримёрную комнату: либо пламя побрезгало забредать сюда, либо стены удержали натиск, а дверь помогла, ежели была она огнеупорной. Эти детали оказались ни к чему для гангстера, ведь важна была смирно лежавшая раскрытая тетрадка, в которой нашёл строчки о том, кто он в её понимании: мимолётный роман, ошибка (не его, её, но разве от этого становилось легче?). Это то, что не сгорело, строки, которые по мельчайшим частичкам были бы разнесены повсеместно, и, как известно, Амалия говорила Тавне, что все мечты можно отпустить, вызволить их, оставив на бумаге, а после поджигая и оставляя гореть, чтобы обратить в пепел; пепел – символ пережитого, былого, уже испытанного, а вместе с тем – попытка примириться с тем, что этот пережиток был, и он может возвращаться, претендовать на своего «правообладателя» в его настоящем, но делается для него тем, что принято называть чемоданом без ручки. Да, она уже не хотела нести то, что волочить за собой бессмысленно.       Что бы Пинстраип подумал? Он мыслил, наверное, больше о том, как слаженно всё произошло: это позволило предотвратить ошибку, о которой бы он узнал… А когда бы он узнал, что она стала делать деньги на обаянии и красе своей телесной? Это звучит мягко, даже как-то сказочно, а в реальности намного больше налипает комков грязи, посрамляя носителя. Нечто спасло её и всех от большого грехопадения, которое он решил поставить на новый денежный курс. Или курс мореплавательный? В любом случае, никакие сравнения, равно как и само мероприятие, не удались.        И он понимал, что все и вся одного его появления в «Моулине» дожидались, но – вот и очередное «но», которое потрясало его. Он глухо и немо скакал по строкам, явно не вникая в их продолжение с тех пор, как прочёл, что был её мимолётной забавой и ошибкой. Захочет ли он развеять это в пепел? Решение осталось только за ним: Её больше не было рядом с ним, и не мысли пустили её, сделав вольной, а она отпустила мысли, – и теперь они перешли к нему, точнее на его голову.        Но угонится ли за ней, если не он, тот зверь, которого Роули упомянул? – Баргест: ужас, представленный английским фольклором, злобный дух в обличье пса, темнее беспросветной ночи, с горящими глазами, предвещающий бедствия и смерть. Этот зверь Тени принёс фатум, от последствий привнесения которого осталась обугленная чернота и нагнетающий всё живое состояние и носовые стенки при каждом вдохе какого-то увесистого запаха гари. Разрушение, изничтожение.        Сколько же дорог разошлось, сколько появилось путей, в которых были всё те же жизни и судьбы... И их поделил записанный позже в прессе день: двадцать четвёртое июня, в девятнадцать часов и шестнадцать минут. Точность здесь для того только запечатлена, чтобы остаться на память – ни больше, ни меньше.        ⪻Мы приходим в этот мир ни с чем, и уходим так же. Лишь во время жизни можно сотворить нечто бесконечное⪼. (⍲͌) _________________________________________ ¹ Упоминается детективный роман Агаты Кристи «Десять нигретят» (в оригинале «And Then There Were None»).