Научи меня жить

Множество желаний обременяет понапрасну От них тяжело отказаться, отпуская без оглядки, Ведь иначе всё может потухнуть, угаснуть Самообман, оазис в пустыне – игры в прятки, Боязнь узнать, что ложь, что – правда Так я запишу: Я, по имени Тавна Есть такая, заглядывала к вам недавно.

       Всё не так, как прежде – пустые слова, и хочется, чтобы они оставались пустыми, ничем не ненаполненными, но пора желаний и чувство собственного исчерпаны, а значит в этом «не то, что прежде», к сожалению, есть смысл. Беда постучалась к нам, вошла с видом изящным и обходительным, но оказывается, специально лгала: я познакомилась с этим хитростным приёмом, который в обращении умелых рук действует безотказно, как шляпа фокусника.        Мы трое, встретившие эту беду, тоже стали лгать, но эта ложь – необходимость, действующая для блага тех, которыми мы дорожим. Мы входим в каждый новый день безликими и утомлёнными, как будто сон уже не восполняет наши силы, а утомление стало привычным состоянием, заменив своей «нормальностью» бодрость, говоря, что якобы пора о себе позаботиться… И больше спать? Сон ослеплённых и лишённых чувств.        Но слышны изнутри отголоски призывов сохранять оптимизм и веру в завтрашний день. Мне и самой не нравится то, что пишу. Я бы тотчас бросила это занятие, но кисть послушно выводит букву за буквой. Что-то странное со мной творится, уединившись в ещё совсем новой гримёрной комнате: я пытаюсь вдуматься в то, что вывожу кистью, притом уверена, что она проявляет невозможную самостоятельность… или как будто мышцы заколдованы и на самом деле пишет кто-то другой, может быть, на самом конце света сидящий и пишущий вместе со мной… или за меня? Против собственной воли… Меня посчитают нездоровой, если вздумаю таким поделиться. Да, я действительно больна. Лучше зацепиться за что-то одно – требование конкретики. Что ж…        Реальность – хамелеоновое многоцветие, но если слово «разнообразие цветов» воспринимается позитивно, то в этом случае этот хамелеон обманывает, потому что с виду его цвета причудливы и свежи, но однажды он показывает, что был таким же лжецом, как и ты; ты – тот же лжец, только обманывавший себя, поэтому многоцветный зверь про себя осмеёт тебя: того, кто так бездумно верил, шёл на поводу, наедавшись сытостью лжи. В этом я не могу себя понять, но в этом обвинила себя, оставшись без оправданий. Ничего не изменилось – всё такая же непрощённая .        Александр ещё долгое время смотрел на входные двери «Моулина», кажется, нервно ожидав возвращения раздутого кабана; мы в непонимании и растерянности стояли возле него, не рассчитывав на какие-либо разговоры. В одно мгновение я была уверена, случилась какая-то ошибка, недоразумение; так часто бывает… но, видно, только в сказках. Я не верила этой правде, но правда является во всём своём естестве, не важно, признаём мы её или со всем своим нежеланием отвергаем – независима. Оказывается, одна только я не поняла, о чём шла речь и к чему были эти красивые, пышные, завуалированные слова о бабочках и их пышных крылышках, да ещё и бабочках ночных… ⪻На что похож яд, что разъедает сердце?⪼ (⍲͌) Наверное, вонзился в бедное моё сердце острейший кинжал с отравленным своим лезвием, и оттого хуже, если неумелые будут пытаться вытащить его, чтобы прекратить мучения. Но кому это нужно? И есть ли смысл, если яд обволок стенки сердца, стекаясь внутрь? Этот яд может быть ни на что не похожим, может, он невиданный этому миру, но ведь слова знакомые, земные, которые все поймут, однако много лишних образов и воплощений прибавляются к словам, а значит вопрос прозвучал удачнее, и не потому что риторичен, а потому что легко составился, так что лучше оставить его без ответа.        Какую бы форму, цвет и всякую возможную оболочку ни принял бы этот яд, он разливается изнутри смертельным фонтаном. Вместе со всеми я волновалась, а потом узнала, что волнение подруг было совмещено с необузданным страхом. Ошибки быть не могло, говорил Александр: если «прожорливый толстосум» явился – быть беде, и все известия, которые он приносит, сбываются, а беспричинно, чтобы просто сыграть на нервах и терпении, он никогда не придёт. Почему не дано знать о том, когда придёт беда? Или хотя бы знать её в лицо, придавая тем самым узнаваемость – слишком уж я много хочу и до сих пор хотела: песни, танцы, а всё вместе объединяется в милой, пёстрой шансонетке… Я – та, которая ходит по холлу, общаясь с посетителями – меня тёмный вестник имел в виду. Я никаких намёков не делала, совсем! Как низко увидеть в этом обоюдном, буднем общении такую пошлость! Мы все сокрушились от этой неминуемости.        Александр предположил, что так владелец желает привлечь – даже думать об этом скверно! – людей. Правда вынуждает признавать, что одно только неприятие не способно избавить нас от её присутствия. Близость человека… и животного? В обмен на деньги? Кажется, я слышу эти насмешки над собой: жила в сказке, думала, что счастье будет вечным и нерушимым, и обманулась в том, где на самом деле мой дом. Мне не важно. Я не скажу, что успела многое узнать о людях, но недавних впечатлений хватило, чтобы… понять, какое оно всё в их обществе неразборчивое из-за их бесчисленного множества. Ах, как часто встречаются противоположности!       Но вмешательство денег – это омерзительная низость. Продажная красота, стать известной как красивое и доступное тело… Телесный интерес – разве это всё, на что я способна? До жути честный вопрос, который оставляю без ответа. Что тут думать, что писать – всё уже решено вопреки желаниям и уже развеянным миражам, которыми упоённо восхищалась. Но значит ли это, что я сдалась?        Я даю волю мыслям, позволяю вырваться, но ощущаю, что одной бумаги им мало. Ручка – не тот путеводитель, которого они желали: мысли должны быть услышанными и взамен хотят слышать отклики других живых, чувствующих душ. Это западня, тупик – глухой и непроходимый. Я уже не знаю, что делать: болтливость и молчание – две параллели, которых отличает только время «прибытия» беды, а та их терпеливо выжидает; болтливость говорит о грядущей беде, не умолкая, а молчание – другое: оно либо думает, лишь только предполагая, либо знает, или узнает наверняка, но всё равно ничего предпринимать не станет, тем самым смиренно дожидаясь судного дня.        «Жизнь остаётся игрой. Имеет смысл то, как мы воспринимаем эту игру, насколько честны с собой, затевая эту игру. Живя, играем, а с тем обретаем и теряем – так и получаем понимание происходящего. Но одна наша неловкость, неосторожность – роняем обретённое; жить – играть, побеждая и проигрывая, и играя всегда по-разному: с рвением, непокорством, ощущая каждый вдох, или отдавая себя воле течения, глухо слыша, как вдыхаем воздух, не стремясь наполнить лёгкие. В игре выбора – сама жизнь».        Я оставлю здесь эти слова, в которых услышала клятву и завет, кажется, из самых холодных далей России, из уст мудрого медведя, чей взгляд я впервые увидела обременённым виной, как будто он осознавал собственный проступок, а потому прибавил после этих слов, что из тени выпрыгнул совершенно неожиданный зверь, которого он чувствовал бродящим вокруг «Моулина».        Я чувствую, что бумага уже не терпит и стремится выскользнуть из-под моих рук, чтобы более не терпеть на себе мои измывательства. Хочу с горяча написать хоть что-то уверенно, без страха и сожаления, и тот, о ком я не сожалею – я. Мне хочется над собой смеяться и в то же время лить слёзы навзрыд, где каждая слеза будет обращаться в целый водопад. Смех оттого, что я вспоминаю самое начало, как всё было, сравнивая неузнаваемое прошлое с неузнаваемым настоящим… Они оба неузнаваемы, потому что я сделала их такими. Пинстраип – мимолётная любовь, обманчивое чувство. Такой опыт мы часто переживаем, но есть в совместном обществе людей и животных продуманные и расчётливые, которые наблюдают наши ошибки со стороны. Значит, я – причина осмеяния, роза с ослабшими шипами, которая не сможет себя защитить. Причина во мне, в моей ветрености и мимолётных желаниях. Похоже, я и вправду соответствую первым впечатлениям тех, с которыми знакомилась; на самом деле я не знаю, что всем думалось, но наверняка они видели перед собой наивную красавицу, живущую сегодняшним днём. Тогда почему найдётся тот – Френсис, – который назовёт меня сильной? Сильная стоит выше всех низостей и плотских желаний? Я не честна перед собой, зачем-то лукавлю… Но он говорил обратное: шипы розы сильны, об них можно пораниться.        Я в замешательстве.        Я пишу, что я получила то, к чему сама же и пришла. Я никому не верна и всех обманываю – разве быть такой счастливой? И есть ли смысл в счастье, будучи такой красивой? Моё счастье мимолётно, и так же, как и красота, продажно. Адские круги почти сомкнулись у моей шеи – шипастый ошейник, и я уже на поводке. Но почему страдают другие? Неужели я готова это признать? Готовность пострадать за других, которых уверенно считаю ни в чём не повинных – горячо любимые подруги. А как же Эмили? О, какие отвратительные мысли на ум приходят! Всё заслуженно: беспокойные ночи, лишённые сна, торговля телом и обаянием молодости – сама к этому пришла.        Александр в художественном стиле показал мне, что есть борьба и насколько летальными могут быть её исходы. Танцы в огне у королевского двора, и Его Величество, надменно смотрящее с балкона на ополчившийся против него народ. Если бы… Как можно противостоять безликому и безымянному? Я слишком поздно поняла, к чему это укрывательство со стороны владельца: может делать всё, что угодно, не рискуя ничем, ведь если не останется желающих, их заменят другие, даже такие, которые добровольно согласятся делать деньги на этом – продавать себя, обращаясь в ту самую ночную бабочку. Стыд и срам мне за такое признание! Я труслива, боюсь правды! Вот оно, это признание, вот же оно, узри! Зачем мне это показывать, обнажая? О, эти ядовитые двусмысленные слова…        Всё заслуженно. За мою неверность и вольность. Хочешь быть перелётной птицей, кружить по миру, созерцая земные чудеса с высоты собственного полёта, но что-то не так, увы, что-то явно не так; ах да, точно не так: замечталась. Вот твои плоды: принц-гангстер, королевство Чикаго, лимузинная карета – ты ведь так этого хотела! Что же, передумала? А теперь ты сделала так, что не осталось у тебя ни предметов самых страстных, пылких своих мечтаний, ни того, что спокойно и с миром в душе укладывалось с пониманием Счастья. Поэтому говорю: виновна! Так и оставлю здесь, в безмолвных стенах гримёрки, средь глухих отражений сверкающих зеркал, впитывающие и отдающие яркий белоснежный искусственный свет стенам и всем, кто здесь находится.        Тогда и недавнее творческое воплощение – такая же выцветшая мечта. Воодушевлённая рок-музыкой и живым выступлением, а потом беседа с Александром – так была рождена идея, воплощённая в песне, которую я сочинила, и, мне на счастье, дарован был подарок – Френсис, один из числа умелых музыкантов. Проведённая в его компании часть моей жизни просто бесценна! Рок-музыкант без задних мыслей и предрассудков, не гнушаясь моего пафоса, согласился несколько переменить привычное для него звучание. В музыке я искренна… В момент создания, сидя за строчками к песне, которая затем была исполнена, я никому не лгала, в том числе и себе. Моих мыслей и слов не хватает. Это событие настолько независимое и самостоятельное, что не поддаётся никакой из стихий: ни вербальной, ни письменной. Как бы то ни было, моя собственная песенка спета.        Знаю, следующие слова многие могли бы встретить с неприязнью, – из-за непонимания, потому что принципы современной жизни отличаются свободолюбивым контрастом: проживи такую жизнь, чтобы не было сожалений за то, что эта жизнь прожита. Так, если я пишу, что перед кем-то виновата, этот принцип игнорируется. Не важно.        Краш, вину мою вряд ли изгладить, но когда умирает надежда? Мне не совсем нравится повторять это устойчивое выражение, потому что устойчивым оно мне вовсе не кажется. Но я верю, даже когда признаю свою ложь. Мир учит не показывать слабость, иначе это делает нас уязвимыми. Знаешь, в мире диких животных всё такое же, как и у людей; я не лгу, уж тем более не сомневаюсь, просто внешнее, видное глазу, не может быть похожим, вот только… Кажется, животные живут по-своему, – не распространяя своих правил и устоев на других, – а вот с людьми, живя впритирку, замечаю противоположное. Так почему им не удаётся сохранять единство, если они пользуются такими средствами и способами, чтобы в конечном счёте сплотить всё множество воедино?        Умение понимать – искусство. Словом «искусство» я начинала первые записи, им, наверное, и стремлюсь закончить. Я хочу однажды узнать, где ты, как живёшь и вспоминаешь ли обо мне, – и знай: совсем не для того это всё, о чём может подуматься; моё нетерпение не позволит оставлять тебя в неведении, но чувство вины и осознание непрощения не позволят восстановить прошлое из осколков, из восстановленного единства которых могло бы собраться дивное зеркало не моего и не твоего – Нашего прошлого, и мы бы наконец увидели это отражение.        О встречах и разлуках писали умельцы и снимали фильмы, пуская в ход одну ленту плёнки за другой, искусные деятели кинематографа – тогда к чему могут быть мои любительские потуги? Любящие сердца понимают друг друга проще, чем всё остальное, данное этим миром. А ведь так хочется иногда над всем этим миром установить гармонию и понимание – добродушные благодетели, благоухающее назидание. Я вновь лгу? Нисколько. Но Ты прав, если скажешь, что я на всё это не способна, потому что не понимаю свободу, о которой твердит мне общество, составленное из людей и животных. Все говорят, все мыслят, все выражают свои мысли, и в этом потоке теряешь себя. ⪻О боже, почему невозможно стать свободной?⪼ (⍲͌) Потому что этот лист, как и я, существо одинокое, оно одно, лишённое поддержки и понимания причин своей единственности; потому что я пытаюсь ответить на каждый из таких вопросов, и берусь за это, даже не зная, есть ли ответ и можно ли отвечать. Всё это странно записалось, как будто бы и не моей рукой выведено… И я вновь это повторила.        Увижу ли Тебя когда-нибудь? Живёт ли жизнь моя по имени Прошлое? Впрочем, всё это просто слова, которым меня научило общество. Но услышишь ли ты эти слова? Да, я хочу тебя увидеть и услышать, как ты дышишь: то родное и самое близкое, что было в моей жизни. Вина остаётся исключительно моей, в моей жизни нет виноватых, их действительно нет, кроме меня. Всё-таки жду нашей встречи, смею притягивать это желание к себе, для своего собственного чувства. О, прошу, помоги сердцу биться с Твоим в унисон, не нарушая природного единства, которым были мы сплетены!        Я пытаюсь жить для себя, уже поняв, что это только вредит, потому что удовлетворённые желания порождают новые – нескончаемая цепочка, длящаяся столько, сколько желающий соизволит способствовать её росту. Кормление плотоядного цветка. Ох, помню, ты рассказывал, что с такими сталкивался и не раз… Рассказывал, то есть показывал. Воспоминания… Чувствую их прилив. Огненный закат, горящий замок, кружащий возле него по кругу фиолетовый дирижабль, а под ним – безграничные морские просторы, алевшие в свете остывающих огненных лучей заходящего за горизонт солнца.        Где-то рядом прощение, настолько рядом, как и дом, которого, может быть, никогда и не было. Я добьюсь всего, что смогу, поведу в бой надежду и веру, отставляя в сторону ожидание, которое способно лишь меня погубить: я знаю, время не способно лечить, особенно раны, которые требуют незамедлительных действий, и не нужно бояться этих ран, даже когда сильнее начинают кровоточить с каждым новым шагом. Если гибель, то прими её достойно, не боясь и не унижаясь, моля о помиловании. «Казнить нельзя помиловать» – мы сами ставим свою запятую.        Если всё это время я лгала, пусть сгорит каждая строчка дотла, ибо нет прощения моей слабости и свободе, если она провозглашает жизнь в своё удовольствие – бесплодный гедонизм, его глухое, неживое эхо. Тогда и я говорю, что не жива, если Нас разделяют расстояния и если живу сегодняшним днём, перелетая с одного цветка на другой, махая крылышками – затравленная, одинокая, свободолюбивая бабочка. Пусть горит она, если её красота порочна, запятнана слизью и помоями, для других благоухающая, а для себя всегда мерзкая и зловонная!        Краш, ты моё единственное спасенье. Поверишь ли ты мне, слушая своё разбитое сердце? – то, которое я дерзнула разбить, играясь, как с игрушечным, муляжным. Прощается ли такое? Или скажешь, что преувеличиваю? Столько вопросов, остающихся без ответов. Потому что не ищу, потому что знаю, что без тебя не найду. Где искать мне тебя среди мировых бескрайних просторов? Без твоего тепла остывает любовь.        Последняя строчка. Я вновь подозреваю себя во лжи. Разве это подозрения? Нужно осуждать немедля, тотчас же! Почему? Потому что эта любовь пережила вот уже сколько лет, счёт которых я так же давно потеряла, и разве не остыла ли любовь? Нет. Это втайне носимое чувство, как мать-кенгуру своё родное младшее подобие носит в сумке. До чего предусмотрительна природа. А можно ли так же носить любовь? Главное, чтобы она не становилась вещью, которую рискуешь потерять, ибо может вывалиться по пути... О какой нелепости я сейчас думаю!

Лучи света проливаются с небес, Освещая тихий, душистый лес Шелест листвы, дыхание природы, Прохладный гуляет ветер Свежеет Как прекрасны лесные дары! Мои воспоминания, как будто всё наяву Солнечное сияние, тепло, ослепительный блеск, Кристальных вод озёрных всплеск Всё это я ценю и люблю, Всё это когда-то было с тобой С тобой, но отныне – без Лишения, утраты Без возмещений, без оплаты – Бесследно исчез

       Никогда бы не поверила Гральди как обладательнице такого дрожащего голоса в исполнении печального мотива, который, кажется, увядал с каждой новой строкой. Я аккуратно подошла к декорированной, расцвеченной с моей стороны двери и приоткрыла её, оставив едва заметную щель, позволившую мне видеть опечаленную певицу.        Приталенное платье холодного атласного цвета и фигура, облачённая в праздничный наряд – всё блестело, словно рыбья чешуя, в свете скучающе гуляющих прожекторов, светившие успокаивающе, не обременяясь лишними движениями в ту или иную сторону. Благодаря пышному, объёмному занавесу и тени, которую он отбрасывал, меня трудно заметить, – и вдруг засуетилась: не выключила свет в гримёрной. Ну, вот, можно успокоить все произошедшие переживания, пронёсшиеся по бумаге в сопровождении до сих пор напряжённой кисти, которой всё это время так усердно писала.

Так и жили, предпочтя сладость лжи Не нужны поиски правых и виноватых Их нет, а если найдёшь – прошу, покажи Научился ли большему? Тогда докажи Нам поочерёдно доводилось тянуть вожжи Мы забывались, мир делили на идеальных и аляповатых Мы стремились к лучшему? Нет ответа Глухо, немо Бездна, нехватка света Морозный холод, вокруг темно Я жива, Или я – всего лишь глыба льда? Любовь былую помнят, Последний миг, он отнят Я бы всё до последнего отдала, Лишь бы не чувствовать губительный холод, Чтобы я наконец-то растаяла, И тотчас бы окончились муки, Но вместо тепла – мертвецкий дух Для меня ты вечно молод, Стройный и могучий силуэт в ночи я угадывала Вот только кого я обманывала? Всё, что осталось мне в память о тебе – Твои холодные руки О! Эти крепкие, нерушимые объятья! Они согреют, спасут от проклятья! Развеют наважденье, воскресят И нам с тобой ошибки прошлого простят А ошибались помногу, Потому и не верим друг другу – Да, я завралась! Прекратила надежды, сдалась Никчёмна, брошена, слаба Мечта сбылась? Насмехается надо мною судьба В неё не верю, чтоб она провалилась! Наши объятья уже не согреют Они морозят Околела, задубела кожа, стынет в жилах кровь Искры глаз, страстные взгляды и поцелуи – Они хиреют Боль по щеке прокатится скользящей, ледяной слезой Чахнет роза, умирает Вместе с ней, глубоко под землёй Живьём похоронят Под землёю, в объятьях с тобой Твои холодные руки Слова сумасшедшей, больной Изведена из-за нашей разлуки Твои холодные руки Протяну тебе свои кисти, Возьму твои ладоши, разотру Пытаясь вернуть остывшее тепло Болит совесть, говорит: Дело чести, ты его своим теплом спаси! Вру… Мне и тебе назло Всё истлело, обратившись в залу Прах Горстка пепла в моих ослабших руках Заморожены, скованны во льдах – Мои и твои Холодные руки

       Разрыдавшись, Гральди помчалась со сцены. «Холодна, как лёд! Мои слёзы – льдинки! Я солгала тебе, моя милая! Не уберегла! Ни к чему мои заботы! Не оправдывай меня, нет моей лжи оправданий! Не пытайся меня простить». Последние слова, впившиеся осколками в сердце; последние, которые я услышала: толкнула на бегу двери, вырвавшись наружу. В немом исступлении и отчаянии я побежала, звеня каблуками. Спохватилась! Лучше бы её остановили так легко, как меня.        – Не надо, Тавна, она теперь свободна – пролепетала Сивилла, крепко прижав меня к себе.        Что же, так легко отпускать? Вопрос без ответа. Я чувствовала её боязнь утраты. Настолько знакомо… Боялась, что приму поспешное решение, но разве знала, будет ли ей здесь хорошо, как прежде? Бедняжка. Ох… Все эти прощальные слова – все мне, вместо аплодисментов. Скользящий взгляд, попытка всмотреться вдаль – неудача. Гральди – так легко и быстро выскользнула, не выдержав бессонные ночи и тяжелейшие мысли о том, как будет дальше. В последний раз вымолвленное имя. Так сразу, в один день? Почему же всё может случаться так просто? На что способен один день? Как он подчас может обратиться в могущественного и сильного гиганта.        Все молча стояли у входа, выпучив глаза и пытаясь взглядом найти хотя бы её тень – её самой было уже не видать. Но курьёз легко разрешился: приехала шумная компания на классических автомобилях, которые чаще всего встречаются в Сентельено, по ощущениям исколесив полмира, прежде чем оказаться на пороге «Моулина». Улыбки, свисты, радостные приветы; веселье продолжилось, но только для тех, кто пришёл, чтобы развлекаться – только посетительский «состав». Все скоро вернулись на свои места.        Сивилла ослабила свои объятия, неуверенно закрывая двери; а до того, как захлопнулись они передо мной, встретил холодный ветер, как будто на всей скорости в меня врезавшийся, чуть не сметя своим потоком, а с собой он нёс надвигавшиеся хмурые чумазые тучи. Сегодня город был готов исчезнуть в объятьях преждевременной ночи. Всё поддаётся воле чего-то, стоя́щего выше и имеющего бо́льшую над кем-либо силу. Скучная пасмурность, серые драные клочки на небе. Запылённые небеса? Нужно взбить их, или по-современному – пропылесосить? Я перестала думать осмысленно, пускаю в голову всё, что туда вваливается – произвол, беспорядок, хаос, от которого мы сходим с ума. Гральди, остановись, пожалуйста, умерь ослеплённое бегство своё... Но ты уже меня не услышишь.        Была здесь и ещё одна форма праздности, которую я не ожидала встретить. Нужна ли вообще эта встреча, если все готовы в любую минуту удариться в бега? Прочь, подальше от всех других форм праздностей. Агрессивные мысли, нервность – от них распирает изнутри из-за жара и буйства пробудившегося огненного дракона. Я не скорбела: себя мне было не жаль, но остальные, им-то за что все эти удары острейшим из острейших острием меча?        У «Моулина», как и у всех нас, нашей «семьи», было прошлое; длится настоящее, устремляясь в будущее. Ничего сложного в произнесении трёх слов, соотносимых с понятием времени. Сидело здесь то, в чём все три времени находили соприкосновение друг с другом, сплетаясь воедино – остановочная станция, которую никогда не объявляют, потому что она сама объявляется. Считаю, что по уровню мышления я стала гигантом, но внешне всё такая же хрупкая и нерешительная… Остановка эта не поездная – автомобильная.        Роули Роверс единственный, который ни чуточку не всполохнулся, балуя себя съестными изысками. Я знаю, он только делал вид, что увлечён своим заказом и именно настолько голоден, отчего не видит, не слышит, словом, ничего возле себя не замечает в упор. Я буквально ввалилась к нему за один элитный столик из мест «для прихотливых и капризных» со всей своей наглостью и беззастенчивостью, которыми не могла отличиться вплоть до сегодняшнего дня. Неразумная, глупая – какой угодно буду, но вместе с тем железно уверена в том, что тайно все беды нам доставляет именно этот человек.        – О, мадемуазель! – Восхищённо воскликнул он, поприветствовав меня по-французски.        Дешёвый спектакль, только теперь я его затеяла, а не он. Решила смолчать, поглядеть на его реакцию и дальнейшие манёвры, конспирируемые в тоне наивном, невинном и, конечно же, праздном.        – Часто ли Вам доводилось слышать, что ради Вас сюда готовы приходить? Допустим, один, второй, а там уж сколько угодно таких, хе-хех! Всякие могли обещать, я думаю.        Неплохое и слишком странное начало разговора. Могла ли я сидеть смирно, с фальшивым спокойствием терпя его присутствие? Сама подсела – стало быть, действуй, как задумывала. Но, конечно, я ничего не задумываю: делаю сразу, чуть только это позволил случай.        Роули отложил инструменты для принятия пищи, с какой-то надуманной деловитостью и брезгливой избирательностью отодвинув смакуемое лакомство – форель с пряностями, укрытая обилием зелени. Любитель рыбы. Эту форель как будто поголовно каждый заказывал. Мания, или моё сумасшествие? Пусть оба попытаются друг с другом ужиться.        – Видно, Вы сегодня не веселы. Ваше расстройство – моё расстройство, в чём бы оно ни заключилось, всё равно делится одно на двоих в равной степени.        А в глаза смотреть с этими пышными фразами не желает: глядит кругом с натянутой, но такой самодостаточной улыбкой, которой ему уже не удастся прикрыться, зная природу такой улыбки. Джулифа роняет чей-то заказ, оступаясь в неловкости. Возмущения, нахмурившиеся джентльмены мопсы и напыщенные дамочки спаниели – спесивая, чванливая псовая чистокровность. Роули так же улыбался: только бы я видела, какое у него безоблачное расположение духа; да, на то есть причины, о которых я прежде не знала, а ему моё незнание чрезвычайно удобно. Невозмутимый, сытый, довольный и ⪻безмятежный коршун, смотрящий с небес на приземистую суету⪼. (⍲͌) Конечно, перед нами великий человек, ему угодно, чтобы его развлекали, а не пели лиричные песни, исходящие из самых душевных глубин, которых он всё равно не знает и ни капли в них не верит.        – Вы говорите понемногу. В Вас какое-то нежелание сегодня разговаривать со мной.        – С чего Вы так решили? – Шутливо вопросил он. – Я всего-навсего подвёл к тому, что я из числа тех, которые особенно желают приходить сюда, дабы видеть и слышать Вас, милейшая.        – Это быстротечный интерес, мираж – это вовсе не то, чего Вы желаете… И все другие, подобные Вам.        Показалось, что мне нашлось, чем его удивить, но я не обольщалась его заинтересованным видом, ибо мне нужно было скорее высвободить все те мысли, которые воплотились в слова, и их оставалось только сказать – здесь и сейчас, не важно, осмысленны ли эти слова или просто-напросто прозвучат для поддержки фарсового миниатюрного спектакля, разыгрываемого между нами. И пускай жизнь – игра, но есть явно заигравшиеся, злоупотребляющие своим игральным временем и мнимыми актёрскими талантами.        – Ваше удовольствие в первую очередь не я, а обломки, которые после Вас остались и по которым Вам приятно топтаться, даже если не ощущаете их под ногами. Я знаю, мистер Роули, знаю сполна. Знаю то, что не расскажите Вы, считая меня несмышлёной и наивной. Зачем кому-то знать о расстроенных делах энергичного и увлечённого своим делом Роджера? Он ведь уже в том далёком прошлом, которое ворошат только, наверное, эстеты, скитающиеся со своим давним непоправимо нанесённым ущемлением. Может, кто-нибудь ещё? Может также тот, кто недавно познакомился с Вами и был о Вас того мнения, которое Вы захотели внушить?        – Но ведь этого было слишком много для первого знакомства. Кажется, о манерах можно никаких разговоров не заводить, м? Бессмысленное и утомительное занятие. И я ведь, между прочим, искренне к Вам относился, Ваше общество глубоко импонировало мне, да и фильм не оставил Вас обделённой впечатлениями, в том числе и обо мне. Мы не знали беды. Что же такое?        Мне взгрустнулось. Нашёл, чем контратаковать! Карта бита – азартные шулерские игры, тривиальные забавы и избитые, но действенные трюки.        – Какой Вам интерес видеть во мне врага и мерзавца, который, ну, подумаешь, во благо своего дела отодвинул все соседствующие неподалёку дела́ остальных, что такого? Если Вы были достаточно бесстрастны в мыслях и суждениях, уверяю, Вы очень, ну о-очень прекрасно бы поняли меня, мои необходимости и моё положение.        – Убежавшая певица говорила об оправдании. Мне трудно понять, почему она, по её словам, не заслуживает его, но мне невероятно легко понять, что этого оправдания не достойны Вы.        Я мчалась напролом, обходясь без всяких тонкостей и манерностей, била напрямую, чтобы эта игра не затягивалась и перестала действовать только в его интересах. Он решил обойтись без позы или вида оскорблённого – хоть что-то лишено дотошной наигранности и то отрадно.        – Мне несколько даже неудобно, и не столько за сказанные при Вас слова, а сколько за то, что Вы побольше обо мне разузнали. Словом, как бы Вы могли выведать о Роджере самостоятельно? Похоже, уж больно хорошего приискали Вы себе информатора – вот так новость!        С каждым его словом моё желание поддерживать разговор утекало, словно из пробоины. Я не считала нужным отвечать на мягко подаваемые мне вопросы, которые важно было лишь преподнести и показать, не обращая внимание на всякий смысл, здравый или вовсе здравия лишённый – не имеет значения; таков его манер: любезничать и осторожничать, однако страдала терпеливость, так что Роули мало-помалу избавлялся от непробиваемой улыбчивости, которая в придачу постепенно закисала из-за своей банальной дешевизны.        – Хотя, знаете, со мной, пожалуй, именно так и знакомятся: за счёт других персон, всякие слушки и догадки распространяющие на своих устах вместе с моим именем, и если имя и всё к нему прилагаемое задерживаются, – отдают горечью и, в общем-то, становятся неприятны на вкус.        – К этому Вы и шли? Желанный результат? – Неживым голосом спросила я.        – Вовсе нет, – смешливо ответил он с затрясшимися от смеха губами, – так уж само вышло, вне зависимости от меня, против меня, моих ожиданий и прогнозов.        – Вы ждали случая, который позволил Вам скинуть Роджера с его места и отправить на дно.        Он опять умеренно засмеялся, соблюдая приторный этикет, чтобы при всём при этом держаться благообразно и культурно, но вместе с тем слишком пышно, с павлиньим хвостом за спиной, которого ему сейчас недоставало для законченности изображаемой им композиции. Несомненно, ведь комедия становится смешнее, не так ли, Роули? Всё для Вас, рады стараться – так и ждёте, откуда же раздадутся эти слова, где зазвучат, кто их произнесёт. Где ждать этих прелестных, звонких слов, удовлетворяющих Ваше неутолимое себялюбие?        – Вы так беспокоитесь о человеке, которого впервые узнали, даже не видев в живую? О, Вы просто изумительны, Тавна! Хочу это с собственным удовольствием заметить.        – Когда Вы подлостью одолели Роджера вместе с его складом, Вы внутренне ликовали, и это явно больше одного лишь удовольствия, при котором Вы говорите мне эти слова.        Губы и брови его скривились. Неужели понимает, что я серьёзно настроена? Ему это не важно, не стоит обольщаться, просто, наверное, непривычно в следующий день слышать такое от меня. Тем более это не имеет для него значения ввиду бездоказательности моих слов. Разве мне удастся поднять из-под руин склада заваленное дело давностью в тридцать или даже более лет? А мне бы хотелось, только начну воевать за справедливость – они или такие, как он, приложат минимальные, но гарантировано эффективные средства, чтобы убрать меня с пути, мешаюсь потому что, не тем занимаюсь. Я знаю, для всех таких дельцов я просто вещь, дешёвка. Знаете ли Вы о вчерашней сенсации, кстати говоря? Из-за неё со слезами бежала неизвестная Вами певица… А Вы это хотя бы заметили за маской своего безразличия? Сухое «вряд ли» в ответ, как приговор звучащее.        – Видно, Вы сегодня решили отстаивать его интересы? – Продолжая умеренно смеяться, Роули вернул своему лицу блестящую, напускную улыбку. – Я понимаю, Вы научены состраданию и образцово воспитаны, но правда, зачем ворошить прошлое, осознавая его невозвратность? Я скромно призываю Вас к благоразумию, мадемуазель. Услышьте мой зов, прошу Вас.        – Меж этими красивыми словами никогда не будет даже упомянуто всякое благоразумие в Ваш адрес. Призвать к тому, что Вам неведомо – странно это.        Складывалось ощущение, что без помощи всяких зеркал я смогу увидеть своё каменное, невесёлое лицо, ощущая застывшие неподвижно черты лица. Роули поёрзал на стуле, так же невесело откашлявшись и куда-то покосившись взглядом, лишь бы не смотреть на меня некоторое время. Вот и третья предпринятая им попытка добродушно мне улыбаться (уже не получается без дублей).        – Но согласитесь, остался бы этот помойный склад на этом чудесном месте, не было бы «Моулина». Разве Вы не находите это замечательным? Вместо грязного склада, душного, пыльного и замусоренного, душистый и цветущий кафешантан; он расцветает на глазах, а ещё обращайте, пожалуйста, внимание на его широты: такое пространство нехарактерно для подобного рода заведений. Всё только на пользу этому заведению. Что скажете, любезная?        Цветущий, благоухающий, просторный… Хотелось бы верить. Скоро и «Моулин» станет до безобразия грязным и развращённым, и будет уже лучше вернуть былую грязь и пыль со склада, нежели чем тащить сюда ту грязь, что во сто крат хуже и омерзительнее. Если всё это, цветущее здесь, стремилось к такому результату, то лучше бы остался склад, за который не было бы так стыдно: его грязь требует ухода и только, а грязь лёгкого поведения… Эх, никакими чистящими средствами не выводится. Грязно и не убрано? Это уж работа такая: хранить и вывозить при необходимости. А сейчас какая необходимость? Приучить молоденьких и красивых зарабатывать, проявляя тем самым самостоятельность, а потом вывозить их, как товар, по заказу. Цветут ростки грязных денег, сулят плоды обильные – вот так отрада… Какая же мерзость!        – Вам не важно, что здесь, на этом месте, ведь главное знать, что всякое дело, даже целая жизнь в этом здании зависит от Вас, а если зависит, значит Вы – тот, кто властвует здесь. Какая разница, кого убирать, а кого оставлять? Право выбирать всё равно Вы себе урвали на каких-то непонятных основаниях. Прошу Вас, мистер Роули, попробуйте хотя бы сейчас быть собой, а не прикидываться тем безликим множеством, за которым Вы от всех привыкли скрываться. Это актёрство давно всех утомило, я уверена. Просто скажите, что неожиданно я обнаружила одну правду из Вашей жизни среди моря лжи, которое Вы бороздите на дорогостоящей, белоснежной яхте, выбирая, какое судно стоит потопить сегодня. Вы увлеклись этим морским боем так же, как и ложью, которой пропитались насквозь. Какова будет Ваша жизнь, когда всех, потопив, загубите так, как Вы желаете – безвозвратно?        Никогда прежде не сказала бы таких слов, но когда знаешь, что, какими словами и кому говорить, уже не задумываешься, говорил ли ты когда-либо эти слова. Мне не приходилось задумываться. Я обо многом бы сейчас задумалась, нагрянули бы воспоминания, я бы их сравнила с неузнаваемым своим настоящим, однако мои мысли были все о лжеце и притворстве Роули. А он? Сдавленная улыбка, полузакрытые глаза, сощурившиеся затем; утруждён, выдавил воздух, который черпал нервными вдохами – взволнован; устал от моей, уже навряд ли прекрасной, компании. Развалился на стуле. Мачо. Секретарь явилась по вызову начальника – примерно так выглядели мы со стороны. Призрачные образы, кривые зеркала, в которые нам теперь одинаково противно смотреться.        – Кто Вас заставил брать на себя лишнее? Поверьте, это неблагодарная ноша; Вы не предупреждены, Вы забыли об этом спросить того, кто настроил Вас против меня. Вообще, что Вам известно о предпринимательском детище? По логике суждения, будет разумно обратиться к опыту одного из таких предпринимателей, угу? Что конкретно, по существу я поделаю с неписанными законами, действующими в бизнес-среде, которые сформированы исторически, и знаете ли Вы, где самое начало – зарождение? Скорее всего, там, где человек формирует понятие торговых отношений и начал регулировать их, когда они возникали между людьми, перед тем обязательно их введя как явление социально-экономическое. А может, всё гораздо проще: старт был дан с появлением денег. Как получать их в большом размере с минимум затрат, когда поблизости, тут и там препятствия – конкуренты? Попробовать договориться, совместить индивидуальные дела, заявляя, что это ход оптимальный и плодовитый. А если нет? Пока придумываются идеи, наносятся робко проекты, он довольствуется своим прибыльным делом, хотя его доходы – всего лишь дело случая, тем более что каждый хочет занять место, на котором он приумножает свои богатства – у золотой жилы. Я становился успешным, так почему я должен был разменять на что-то этот успех? Я его достиг – этого успеха, – так почему я должен добровольно отказаться от позолоченного блеска этого самого успеха в обмен на честность, доброжелательность, очищенную совесть и всякие подобные добродетели? Их ценят и чтут душевно, разумно, однако кормят ли, одевают ли, обеспечивая материальными благами? Нет, даже не говоря о том количестве, которым я обладаю. Я уже не дело случая или скверный вопрос времени, а именно результат собственно приложенных усилий, задействованных средств и ресурсов. Оставляя чистыми кошелёк и совесть, я оставляю себя ни с чем, а в конечно итоге – бездумное лишение на бездумной добровольной основе. Кто ещё сможет пикировать над всеми видами товаров и оказываемых услуг, заняв только одну позицию, имея доступ, тем не менее, ко всем единовременно? Что, если не «Автолига»? Она уже на самом Олимпе, а если нет, то непременно туда устремлена, мчась на всех парах. После мною сделанных вложений с сытым и довольным видом почивать на лаврах собственного успеха? Поделиться с кем-то плодами достигнутого успеха? Отказаться от нажитого своими усилиями, чтобы на моё место встал пользователь и приспособленец? Перечислены ещё отнюдь не все пункты того, что нельзя делать, ибо, допустив их, крах неизбежен – элементарная схема действия. Я не жаден, меня не душит алчность, всё совсем иначе: я объективен, вижу реалии на самом деле и вижу то, как они устраиваются; я справедлив. Типичная ошибка судить о человеке по тому, как он обращается с другими, не пытаясь вникнуть в паучьи сети причин и следствий, руководствуясь добротой и совестью. Далеко ли привели Вас эти руководители? Сомневаюсь, и знаю ответ, но, похоже, мои мнения и суждения Вам менее всего интересны. Забудьте о Роджере, он уже давно стал историей прошлого этого городка; история, которую вспоминают разве что как давнюю легенду, слагаемую в стародавнем, древнем племенном обществе. Этот Роджер не единственный пример. Вы ещё очень, очень много всего не знаете: где-то хуже, где-то лучше. Вы уж извольте, всё Вам угодное мы обсудим, перманентно исключая мою предпринимательскую деятельность и всё, из чего состоит она снаружи и изнутри. Безоговорочное табу.        Кажется, я напрасно пыталась выйти из этой «битвы» победительницей. «Помогла ли Вам доброта и совесть» – может, он не все слова сказал, но мысль такая… словно он действительно знает о недавней напасти, грянувшей в «Моулин». Речи об оправдании себя самого не шло, а продолжать разговор мне никак уже не удавалось: слишком исчерпывающий его содержательный ответ, где отпечатались результаты собственного опыта. Но всё равно Роули, оказывается, человек потерянный. Мне вдруг непреодолимо захотелось узнать, кем он был прежде, в своём детстве – я знаю, все люди растут в родительском кругу… хотя что я знаю, если не говорю, что кто-то лишён этого круга. Была ли особая такая нужда, чтобы знакомиться с ним? Каждое такое знакомство повергает в шок и грозится лишить чувств от притока впечатлений.        – Не берите на себя больше, чем Вы способны нести: если переоценить свои возможности, чувствуя прилив сил, – это обманчивое ощущение – то Ваша ноша Вас же и задавит. Я не из тех, кто горазд других поучать и ставить на своё место: такие методы нужно использовать в особо крайних случаях. Не воображайте себя муравьём, мадемуазель, способным нести больше. Даже моё плотоядное накопительное чувство имеет это в виду. Зная, что претерпевает на себе предприниматель, Вы бы и к нему прониклись состраданием аналогичным образом, как к Роджеру, который, впрочем, наверняка стал бы плутом и хапугой, злоупотребляющим своими возможностями и потребностями. Знакомили ли Вас с ним? Говорю я вновь: сомневаюсь. Что бы Вам ни рассказывали, никто Вам ещё наверняка не доказывал, что действительно приключилось с ним и его делом, а уж тем более когда толки идут о моей сопричастности. Слушайте, внимайте, но проверяйте, иначе худо будет, притом для Вас. Даже судя по мне, Вы понимаете, что в обществе очень-очень много есть того, что готовы применить против нас. – И нечеловеческим, севшим голосом прибавил, немного сощурившись: – Вы страшитесь этих опасностей, какой бы сильной ни были. Полагаю, нет уверенности в том, что Вы в безопасности. Это нормальное чувство, но когда есть возможность думать об этом, легко можно выжить из ума. Тень Вас пугает, и где-то среди неё рыскает хищный зверь – волк… или даже хуже, порождение этой тени – Ба́ргест, и он на охоте, уже давно.        Существо, порождённое тенью, которого боюсь? Кто такой, этот Баргест? Откуда ему узнать? Неужели ему просто удалось угадать?        У него зазвонил мобильный – лучшее средство прервать разговор. Ситуативность. После услышанного он резко переменился в лице, убрав насовсем неестественную дежурную улыбку. Не сказав мне ни слова, распахнул белёсый бумажник, достав его из внутреннего кармана накидки, и бросил, словно карточную колоду, обилие разноимённых долларовых купюр. Это тоже для меня, то есть сделано специально в моём присутствии. О боже! Никаких больше обещаний о том, чтобы приходить сюда ради меня: это не комплимент, а проклятье.        Меня сильно взволновало его неестественное поведение и резкость движений, но потом успокоилась: игра в бизнесмена состоит из специфических правил, которые настала пора соблюсти, вот он и подорвался, не видя меня в упор, как будто я исчезла, и с этих пор буду витать призраком возле него, а лучше – в его голове. Призрак той, которую он увидел в первый раз, в которую поверил, но в которой, немного погодя, разочаровался. Я бы подняла бокал и произнесла тост за прекрасную встречу… которая уже никогда не должна случиться. Прощайте, Роули, было приятно познакомиться и так же приятно – расстаться. Такие слова вежливости у Вас в почёте, я полагаю, и являются Вашими добродетелями в общении с привлекательными женщинами. Мне противно и мерзко продолжать эти мысли, но они стали сами по себе – бесконтрольные, как и моя отчаянность.        Тогда не нужны те мысли, которые не нашли себя на словах, а если я пытаюсь обратить их к кому-то – тем более. В холле потеха, задор, разливаются реки увеселительных напитков, а небольшие столики до краёв заполоняются съестным изобилием. Похоже, сегодня какой-то особенный день, и не имеет значения его пасмурность с надвигающимися тучами. И Эмили на сцене, вторит всеобщему задору и безграничному веселью. Хм, наверняка самая из нас предприимчивая постаралась – Джулифа: поняла, что происшествие внезапное и нужно быстро вернуть посетителей в привычное состояние; они бы и сами смогли «вернуться», но, очевидно, их нужно было совсем малость подтолкнуть энергичной, весёлой песней. Любимейший джаз, еда, напитки – так и заладится любой внезапно прервавшийся разговор, горячий спор, полный азарта доказать оппоненту, что он не ошибается и из-за этого совсем скоро проиграет такую-то сумму. Развлекай их, малютка Эмили, ты сегодня единственная, кто может петь то, чего желают посетители. Так даже и лучше, когда ты не знаешь, что нас постигло. Ох, только бы тебя эта мерзость не коснулась! Невыносимо. Трудно дышать? Не знаю. Не могу отличить нормальное дыхание от ненормального. Вроде не задыхаюсь…        Благо, мой убитый вид и понурый взгляд никого не интересуют: все слишком увлечены компаниями, в которые они, сидящие сейчас здесь, собрались. Но среди них было так пусто; что-то не наполнено – я, изнутри, воздухом, всё-таки… Прострация. Кажется, я не слышу и не чувствую собственных шагов, точно витаю над полом; но не чувство высокое окрыляет меня, а элементарная пустота, из-за которой я улечу в небо, если вовремя меня не удержать, точно исхудалый, хлипкий шарик.        Не так давно, ввиду того, что посетителей стало больше, от входа и не доходя до лестницы наверх, тянулась деревянная стойка, пристроенная к стене, чтобы использовать её так же, как и столики, только с гораздо меньшим пространством. Эти места облюбовали любители заказать одну только выпивку, а затем по нарастающей, балуя себя закусками, в противовес полноценными блюдами. Линия была пуста от начала до середины, и у самого края сидела Амалия, попивая кофе из маленькой кофейной кружечки белоснежного цвета с серебрящимися узорами. Похоже, вторые встречи всегда пуще первых и друг от друга отличаются настолько, что разность между ними составляет устойчивое определение «Небо и земля».        На голове шерсть подвита, тёмный макияж, чёрным выделен контур глаз, прозрачная гранатовая блузка, юбка, покрывающая меньше четверти её ног, если примерно представить, где у неё могли бы быть колени, сетчатые чулки и туфли на высокой платформе под довольно крутым углом, которые… наверное, трудно осиливать в её возрасте. Старушка Амалия? Женские секреты и их разоблачение – заманчивое название для ток-шоу. Но кто-нибудь из присутствующих, кроме меня, знаком с ней? Кто-нибудь вообще обращает на неё внимание? Раз уж никто – в чём я очень и очень сильно сомневалась, – я ускорила шаг навстречу неписанному диву.        Нет, я однозначно не могла ошибиться. Видно, возраст некоторых животных определяется только по манере одеваться, а раз уж так, то, получается, у фонтана филармонии я встретила старушку, а сегодня старушка пришла… помолодевшая? Как же легко менять мои настроения от грусти и печали до необузданного удивления и всепоглощающего любопытства, которое устремляет меня в погоню за разгадками – всеми, которые покажутся мне. Такие разные, до невозможности разные встречи.        Но дело как раз-таки в том, что большей части тайн, которыми была окружена её наружность, не осталось. Я хотела спросить, кажется, самое глупое: как возраст может быть обманчивым? Или внешность… Я решительно не могла понять. Но вопреки непреодолимости желания заговорить, я просто села рядом, сложив руки на колени, будто придя в конкретный день и в конкретный час. Самая страннейшая из моих встреч: подаются так, словно запланированы с точностью до несчастной секунды, а на самом деле всё произошло по причине одной только безымянной случайности. Эхом отдаются слова из Сибири о том, что не настолько стихийны случайности, а уж тем более эта случайность через себя же отрицается: «Случайности неслучайны».        Она заговорила со мной, не удосужившись встретить меня своим томным, безрадостным взглядом.        – Я припомнила, что пообещала Вам, милочка, газеты; очень-очень много газет. – Сделала глоток, глухо причмокнув. – Я, признаться, забывчива, но не в возрасте моём дело, нет: эта своего рода забывчивость у меня сыздавна – порок с детства, от природы не задалось. Но пока ещё хватает сил думать, поэтому подумала и решила, что большинство крикливых заголовков новостной прессы будут иметь на Вас дурное влияние. Я люблю думать о других, милая, а о себе беспокоиться уже незачем. Не скажу, что к старости со всеми это происходит, но вопрос выбора имеет обыкновение встать ребром, как нож к горлу, назойливым лозунгом произнося: «Ультиматум! Больше не отвертишься». Выбрать или не выбрать, отложить или забыть совсем – аналогия шекспировского «Быть или не быть». Но чего уж я, забалтываю Вас попусту… Детство, юность, зрелость, старость – одна из измерительных систем, которую выдумал человек, – зато помогает ориентироваться.        Она развернулась к сцене, вдумчиво глядя на поющую Эмили. Мне нравилось её странное поведение, в том числе и то, что она не глядит на меня, как будто было нечто постыдное в том, чтобы встретиться с моим взглядом.        – Вижу по Вам, что не веселы и подавлены. Что-то приключилось; что-то неожиданное: только неожиданности способны резко переломить нас, как сухую, безжизненно упавшую наземь ветку; на неё наступают, она с хрустом переламывается напополам, и ведь сама виновата: лежала на расхожем месте, с виду неприметная – как-нибудь отговорка да найдётся, а вдогонку ничего и не скажешь. Впрочем, не каждому дано скрыть свой возраст, раз уж мы действительно желаем над этим размышлять. Способность не утратить красоту продлевает наши страдания, ибо в красоте заключено страдание: этот магнит привлекает и хорошее, и порочное. Скрывая за видом благонамеренным, оказывается чернота порочности. Я знаю, какой Вас настиг порок: увидела по глазам.        В которые, однако, Вы так и не поглядели…        – Взгляд не всегда настолько говорящий, как Вы можете подумать, но порой его достаточно просто узнать, верно определить, чтобы затем говорить, что такое же случалось с нами. Я примеряла на себе, и не раз, то, во что собрались рядить Вас: очаровательных, пышущих жаром страсти и горящих заветными мечтами, которые обращают против Вас.        Тоска воцарялась в нашей скромной компании, и это настроение было прямо противоположным тому, которым проникнут «Моулин». Конечно, а может быть иначе? Нас для того и обустроили здесь, чтобы идти навстречу праздным посетительским потребностям. Слово «обслуживание» с недавней поры чересчур давит изнутри, однако воздержание от его употребления не означает его скорое исчезновение. В этот самый момент главные загадки тётушки Амалии развеялись: увы, я знаю, она меня поняла и слишком легко разгадала случай. Всё это время, и до сих пор, ходит с этой пустотой; бабочка с подрезанными крылышками; осушённый до самого дна бокал. Я это понимаю. Она всё сказала без слов. Она знает, что не смогу прикрываться непонимающим выражением лица. Дешевизна малопривлекательна в нас, не так ли? Устаревшее или пришедшее в негодность всегда можно заменить. Замещение. Нас сделали куклами, но играть ими собираются вовсе не в детские игры. Правда в её словах, а точнее в одном – порок. Мне негде искать прощения.        – Менее всего в моменты отчаяния нам стоит ожидать «миражей благодетели»: сострадание, понимание, попытки разрешить причины нашего израсходования – чувство опустошённости и заброшенности. Многие могут нам рассказать, как беспорядочен мир, особенно мир людей. Когда начинаем их слушать, идёт кругом голова, ибо человек смог сформулировать определение глобальных проблем, то есть тех, которые касаются всей планеты. Это, скорее, для политической игры и продолжения наращения собственного стабильного заработка. Словом, я не удивлюсь, если Вы поморщитесь и внутренне сожмётесь – тоже такое чувство есть, весьма-весьма неприятное.        Она помолчала, переставив одну ножку на другую, не глядя нащупав кружечку, где на дне плескались остатки кофе. Я совсем упустила из внимания некоторую особенность: некоторым разумным животным, если уж так можно выразиться, достались не свои, неприродные части тела – пальцы, выглядящие, однако, совершенно натурально; таков и мой, и её случай. Её пальчики тонкие, снежно-белые, как если бы она каждое утро начинала с того, чтобы окунуть их в пудру или в волшебный нетающий снег. Как будто кровь не балует её тонкие пальчики согревающим притоком. Изнеможённая и наполовину обескровленная; последнее не буквально должно звучать, но претендует на то, чтобы быть правдой её жизни, находящейся на поре заката. Я не могла найти себе места из-за мысли, а хватает ли ей сил держаться тонкими, исхудалыми пальчиками за ушко кружечки? Никогда бы не задумалась об этом; для большинства она сейчас выглядит молодо, и что поражает – удивительная натуральность этой молодости, через которую не просвечивает слабосилие преклонных лет жизни.        – Когда мне предстояло над всем этим задуматься, я просто не успевала сделать для себя заключения: слышу что-то новое, уже совсем другое, и это наваливается поверх прежнего. Всё это, навалившееся штабелем, словно охапка дров, является причиной хаоса в голове. Похоже, животным проще… а людям лучше? По природе своей нам дано жить с врождёнными инстинктами и в единстве с естественными местами обитания, которые мы покинули, заменив обществом людей. Ну, а им же… Им, оказывается, ничуть не легче: разум дарует на самом деле невероятные способности и возможности, но тут же человек исследует этот разум, потом исследует всё возможное в этом мире, заявляя о неких процентах использования этих способностей и возможностей, дарованных разумом. Мы сами создадим себе жильё из того, из чего позволит природа, или будем жить под открытым небом, щипая траву, в моём уж случае; человек же создаст целые цивилизации, громадные здания, и каждый новый год устремляет их строительство к небесам, которые они зачем-то хотят догнать, а там уже, скорее всего, и перегнать. Что ж, поэтому слушать меня особо некому, а если узнают, что у меня осталось за спиной… – Грустный выдох, и всё такой же усталый, печальный взгляд овечки Амалии. – То много грязных дум придёт им в голову, а заодно подумают, что под старость лет нашла о чём рассуждать, едко подшучивая, мол, появилось время на размышления, а до этого только одним и занималась – тратила это время в своё удовольствие. Я много говорю, очень много, но если с непредвзятостью слушать, то от себя скажу, что такое квинтэссенция глобальной проблемы: мужчина и женщина, два человеческих начала. С каждым новым поколением их отношения меняются. Но как бы не меняло их время, основы остаются такие, которые сохранились с самого начала человеческого существования, и к чему может привести ненасытность человека? Допустим, к попытке повлиять на эти отношения таким образом, чтобы один добровольно действовал для другого, удовлетворяя все его или её желания. Если беспорядок в человеке, то и в нас поселяется такое же состояние беспорядочности, и тогда этот хаос высвобождается, а худо то, что эту разрушительную деятельность допускает разум. Зачем же мы влезли меж человеческий отношений, когда-нибудь приходилось Вам задумываться? Я знаю, Вы обо многом думаете. Юность тоже водила меня в самые далёкие края собственных мыслей и детских выдумок… Но моя реальность никогда не была похожа на то, о чём грезилось на протяжении моего времени, которое уже прошло. С поры осознания этой раздробленности внешнего и внутреннего появлялось слово «Вымысел» – то, какой хотелось бы видеть реальность, которая действует и существует вопреки нашим мечтам, если мы не нашли им нужного способа обращения, и поэтому вымысел притягивает нас внутрь, к себе, отдаляя от того, что не хочет приходить с ним в соответствие. Не стоит спешно обвинять таких в собственном неуспехе. Я не сказала это в порыве необузданного желания оправдать себя и своё прошлое, ведь лишённые всего, даже поддержки, мы находим силы, чтобы воспротивиться неуспеху и краху, к которому мы уже приблизились больше, чем наполовину пройденного пути, но эти силы быстро иссякают, практически сразу, ибо не способны думать и действовать разумно. Но что в этой жизни мне понравилось, так это исчезновение всеразличных фобий, опасений и беспокойств: будучи на грани своей жизни, почто беспокоиться, если она всё равно уже удалась, не важно, желаем при этом переменить или оставляем, как есть: в любом случае останется, ведь прошлое неизменно. Но есть, всё же, из-за чего сокрушиться: разве это та жизнь, которую нам было дано провести? Тогда, получается, мы прожили её для себя, для однодневных, эфемерных удовольствий, и они уже не возвращаются к нам, что взаимно, ведь и мы тоже уже не можем вернуться к ним. Вот поэтому… поэтому я и не боюсь возвращаться к этим удовольствиям, но назвать удовольствиями уже не получается. Не боюсь, потому что познала свою цену. Цинично, грязно и мерзко это раньше звучало, однако обретённая мудрость уже не тратит силы понапрасну на злобу и гнев: если к кому-то обращать эти чувства, то только к себе, потому что сами же и оказываемся в вине, кою обрекли на себя. Нас будут пытаться приучить к возвратности доброты: мы её сделали, и она вернулась к нам. Я не подвожу к тому, чтобы это отрицать, но ошибка допускается тогда, когда мы ищем поддержку вместо того, чтобы попробовать своими усилиями вытащить себя из вязкого болота, в котором оказались. Поиски и надежды отнимают время нашей жизни. Только мы сами остаёмся виноватыми в собственном несчастье и с ущемлённым прошлым, скорбеть о котором не вижу смысла. То, что я говорю о надежде и поисках, о признании собственного соучастия в своей же вине – это только одна из форм жизни; я ведь не сказала, что все случаи оказались под одной гребёнкой, то есть исключительно и безвыборно одинаковы. Поэтому… я уже и не боюсь, милая моя, называть всё это удовольствием, даже когда оно не может так называться.        С этими словами она наконец-то посмотрела на меня, жестами обращая внимание на свою внешность.        – Я буду достойна всего, что обо мне скажут либо с восхищением, либо с неприятием и с порицанием. Все самые грубые слова в мой адрес тоже отныне перестали страшить. Раз уж за свою жизнь я узнала себе цену, соизмерила с ними свои возможности, то невозможно не учитывать эти нехитрые расчёты. Нет, дорогая, я не к тому, что продолжаю это грязное, аморальное занятие, я только сохраняю «обложку» этого занятия, ибо согласилась нести этот грех, не используя его так, как позволяла молодость. Теперь только… поцелуи, объятья, ласкающие поглаживания вдоль рук, шеи, ног… Я была бы сама для себя мерзкой, но оказывается, с этим не так трудно жить, если ты осталась одна и знаешь, что виновата сама. Я уже никогда не скажу, что всё это – удовольствие, только остаточная часть от этого удовольствия, пережиток, который знаю от и до, а потому не способна увлечься, ведь у меня уже всё позади: была в грязи, видела, чувствовала и испытывала на себе эту грязь, от которой сначала хотелось отмыться и забыть, как страшный сон… Но реальность была и остаётся другой. Я ношу свой порок во всём его естестве, он всегда на мне – и вновь показала на себя с ног до головы. – Оскорбите меня, презирайте с этого момента, как узнали, что вся моя красота была использована и истрачена, но даже несмотря на это, используется до сих пор. Вы понимаете, я серьёзно говорю о своей безбоязненности. Моя жизнь неслась по всяким вертепам, но года со временем возьмут своё и заставят сменить окружающую обстановку, так что теперь моё пристанище – подобные заведения, как этот дивный «Моулин». Моего возраста, зрелый или, если вдруг повезёт, кто-нибудь молодой, но без сокровенной интимной связи – то, какое оно есть у меня. Я смогла признать свою вину, поэтому уживаться с подобными мыслями во многом легче, а слово «дешёвка» не способно уколоть смертельно и не звучит так остро, как в пору юности и зрелости. Гляжу на Вас, и понимаю, что хочу пообещать Вам быть лучше, но… Если я, женщина, могу позволить шалости в свои года, в то время как другие становятся дряхлыми и непривлекательным, почему бы не признать, что хотя бы в этом я уникальна. Мне трудно Вам выразить словами то, что делается со мной изнутри, но раз Вы так и не убежали от меня прочь, слыша подобные вещи, значит, будете готовы вспомнить меня и мои слова, и это воистину прекрасно. Я желаю Вам не доводить себя до таких крайностей, которые Вы видите на мне. Порок не должен Вас, прекрасную, очернить, но быть красивой в меру Ваше юное обаяние тоже не сможет, так что берегите себя. Я рада, что перед Вами честна, и нашлось в мире дивное создание, могущее внимать мне с замиранием сердца. Я не так Вам противна, какой ожидала показаться?        Я даже и не сразу поняла, что за всё это время не вымолвила ни слова. И её вопрос, я как будто бы его ждала, именно этот. Противна? Нет, конечно же, нет! Это её жизнь, её впечатления, и признаться в этом, воплотиться в этом… сказать, что вот мой грех и мой порок – на мне. Такая красивая, даже меня может затмить. Я хочу сказать ей, отвечая…        Разбитое стекло. Я резко обернулась, встречая нечто стеклянное, влетевшее через окно и, разбившись, извергло немедля вспыхнувшее пламя. Вопли, крики – хором, в унисон, будто кто-то один кричал за всех. Паника, суета, все подорвались с мест. Стеклянные бутылки с горящими горлышками полетели одна за другой, поджигая каждый уголок холла. Я думала податься на выход, но по пути меня норовил снести любой из паниковавших. Об основном выходе мне думать резко перехотелось: загрохотала автоматная стрельба. Ох, какой ужас! Кто и когда? Зачем? Град вопросов, предвещавший великий потоп.        Не найдя в этой суматохе никого из подруг, я ринулась вверх по лестнице, на наш этаж, слыша крики, изнутри меня распиравшие. Готова взреветь во всеуслышание, вот прямо сейчас! Держу, держу эти слёзы! Наша встреча… Вновь. Первая, и последняя? Первая была здесь, а последняя – здесь же? Думать страшно о таком! Александр встретил меня сразу же, будто ждал заранее. Я справилась об этой жути, которая пожирала «Моулин» пламенем изнутри.        – «Коктейль Молотова» – внутри бутылки легковоспламеняющаяся смесь, которую достаточно поджечь, что обычно делается с участием изделия, вставляемого в горлышко, работающее по принципу фитиля.        – Кто это?! – Визгливо выкрикнула я, дрожа, как во время землетрясения.        – Хотелось бы мне знать, но сейчас это не имеет никакого значения. Вы должны немедленно бежать отсюда. В Вашей комнатке есть спасение: к окошку приставлена лестница; Ваши подруги быстро среагировали на террористическое нападение, так что и Вы поторопитесь.        Похоже, я не настолько быстро среагировала на случившийся ужас. Мне хотелось, чтобы прямо сейчас он сказал, что ведутся съёмки какого-нибудь драматического фильма, в котором по сценарию запланировано участие «Моулина». Наивна и глупа… По этому же сценарию я доведена до беспамятства, умоляя Александра пойти со мной.        – Я слишком крупный, не пролезу. Мне этот путь недоступен.        Как же? Быть такого не может! Толки про разум, – а есть ли он у меня? Заснул или пал в обморок из-за такой экстремальной ситуации. Я трясла его, умоляя пойти. Ничего не ответил. Только понимающий взгляд, обращённый на меня – всё, что он мог мне ответить. Я обняла его, уткнувшись в тёплую, густую, бурую медвежью шерсть. Расплакалась, – а могло быть иначе? Честный вопрос, и на него я сразу же себе ответила. Я поводила ладошками по его спине. В этих объятьях я чувствовала, как близок мой друг и защитник… Он тоже стар, мудр и заботлив. В Сентельено, похоже, много самоотверженных, не ищущих ни славы, ни наград за свои безызвестные подвиги.        Я вырвалась из объятий, но ухватилась за его лапу, так и норовя повести за собой. Неугомонная… Куда уж там: если он стоит, не шевелится, то не в моих силах сдвинуть его. Потому что он прав, потому что знает. Правда реальности. Я увидела стену, которую мы украшали вместе. Цвета не ярко-голубые и светлые, а кроваво-красные, как во время пожара; небо будто заржавело, вместо пляжных пальм и тропиков букеты тернистых, шипастых лоз, точно этот райский уголок претерпел на себе пришествие ада. Вместо чистого белого катера затонувшие судна; на поверхности морской доски, щепки, треснутые деревянные ящики – весь хлам смешался, полный хаос. Неужели только я видела весь этот ужас? Мы ведь всей нашей дружной, сплочённой семьёй украшали эту стену, которую встречали, чуть только отворяли дверь, чтобы начать новый день! Утраты, лишения, а что взамен? На белом катере был Лил, неизвестно кем наклеенный. Я так и не спросила об этом, даже не попыталась заговорить об этом с кем-либо. Этот ужас, кто его здесь изобразил? Явно тот, кто знал, что сейчас я буду слышать женский визг и разрывающий душу мужской ор под аккомпанемент заградительного выстрела. Как будто кто-то предвидел революционные мысли, навеянные фрагментом из книги, которую прочёл мне Александр. Александр… Дар из России, Сибирью закалённый – прощайте? Прощайте. Да, прощайте. Почему же это не вопрос? Несправедливо, когда нет времени, чтобы подумать там, где действительно хочется. Почему же не подумала раньше? Конечно, не было повода – попытка оправдаться.        Бесконтрольный ветер разнёс все маленькие вещицы, поддавшиеся его силе, в моей комнатке, затем подбирал и снова швырял в какой-нибудь неприметный угол. Тучи неслись – мчатся дождливые гончие. Тьма сгустилась над Сентельено, как если бы вечер уже наступил, скоро уступая место неоспоримому величию ночи. Я аккуратно пролезла в «портретное» окошко, пересчитывая ступени стальной лестницы, зацепленной специально загнутыми опорными ручками за оконную раму, так что опасений уготованный мне спуск не внушал. Впечатления всё равно были отнюдь не из лучших: стрельба по-прежнему гремит, я видела набравший густоту дым, вырывавшийся наружу, как из пароварки; ещё же одета я легко, ноги ничем не укрыты – меня продувало насквозь, до самых костей. Кругом картины, приобретшие серые, неживые тона: мусорные контейнеры, нахлобученные друг на друга ящики, бочки, смердившие сильным запахом горючего, и, в общем, здесь, во внутреннем дворе хватало всякого рода хлама, который служил как целый немой памятник склада Роджера, безвозвратно разобранный по частям... И их не вернёт воедино время.        Нагонял холод ветер, но иногда удавалось укрыться в каком-нибудь узком, грязном проулке. Я не встречала прежде таких неухоженных и замусоренных улиц, как будто мой путь пролегал через самое прошлое Сентельено, которое не желало показываться на виду у настоящего. Пришлось даже карабкаться по обветшалым сетчатым заборам, которые обычно ставят, чтобы огородиться надёжно (и при этом без особых затрат). Встретившееся мне такое препятствие нуждалось, в лучшем случае, в том, чтобы его совсем убрали и заменили новым. Что-то неладное меня торопило: мысль на подкорке сознания, опасение – преследуют. Из-за этого я совсем не следила за происходящим вокруг, смотря только вперёд и думая о том, не встретится ли злополучный тупик на моём пути. Так платье раз за разом за что-то цеплялось, а из-за одного резкого и неловкого движения умудрилась слегка порвать его на правом боку. Да, вот тебе и разрез для большего привлечения внимания. Как мерзко!        Пыхтя и отдыхиваясь, жадно хапая холодный воздух, мой путь продолжился по грязи и зловонным маленьким дворикам, принадлежавшим не то всяким магазинам, не то парковкам или мини-маркетам. В такие лабиринты я точно никогда не забредала. Тьма сгущалась. Ворвался хлынувший дождевой поток. Огонь на поражение, без предупредительных капель. Влага стала вторым назойливым врагом, вставшим на моём нелёгком пути, развивавшись по мере того, как случались в моём вынужденном забеге одни сложности за другими. Не привыкши к таким нагрузкам и дистанциям, в сочетании они извели мои ноги, которые, если бы могли, основательно выругались за то, что я так жестоко обхожусь с ними. Мне не хотелось глядеть в своё отражение: обмокшая, волосы, как губка, тряпочные, с них стекали водопады, и я могла бы их выжимать для того, чтобы помыть ими полы. Да с таким количеством воды, если уж выжимать, можно было напоить целого коня или верблюда!        Дошло до того, что у меня создавалось впечатление бега на месте. Бежала почти что на носочках, но, конечно, с таким бегом я бы точно далеко не ушла. Улочки заполоняли лужи, к которым примешивались всякие гадости, наподобие каких-нибудь масел; в любом случае, они были жидкими, и поэтому смешивались с лужами или стекались в них. Особенно это неприятно застало меня возле мусорного блока, где небрежно валялись всякие запчасти и пластиковые канистры – последнее валялось в таком количестве, что, кажется, и без дождя образовало целую лужу из вязкого машинного масла и прочих мерзопакостных жидкостей. Вся «забава» в том, что я бежала, наступая на все эти мерзости, даже угодила в одну сюрпризную лужу, благодаря которой в моей правой туфле образовался не иначе, как аквариум. Облокотилась на бетонную, холодную стену, держа внутри себя желание заверещать, что есть силы; собралась с силами, пытаясь успокоиться; сняла туфлю и вылила этот маленький «прудик». Надевая обратно, получила незабываемые впечатления, ощущая насквозь влажную изнутри туфлю. С таким количеством влаги я ждала появления на своих стопах перепонок, как у жабок, а если думать наверняка, – выдайте мне ласты в зубы.        Я пыталась отшучиваться, но если бы слышали, что я думаю, то вместо смеха было бы недоумение или прозвучало бы признание меня умалишённой. Стоило радоваться, что освещение местами сопровождало этот путь, который, впрочем, я преодолевала в абсолютном неведении, наобум выбирая то или иное направление. Особенно снедал меня изнутри вопрос выбора, когда было и влево, и вправо, и прямо – целых три варианта; иногда один либо в тупик заводил, либо вёл куда-то, куда мне идти совсем не хотелось. Внутренние переживания по поводу подобных выборов переломились треснувшим каблуком, который отклеился и, ввиду «честно заработанного» из-за такого забега бессилия, предательски заставил меня упасть, плюхнувшись в одну из злокозненных луж. Во всяком случае я инстинктивно успела выставить руки перед собой, и какое благо, что в луже не оказалось никаких мусорных сюрпризов, иначе бы поранилась и моя кровь слилась бы с этой лужей. Но была и обратная сторона: что-то препротивное, тянущееся, как жвачка, пристало к моим ладошкам и к платью, притом к нему – от и до, поскольку практически полностью упала животом. Эх, и ноги тоже в этой мерзости. Фу! Шёрстка моя чумазая и, похоже, задубела, ещё и склеившись в этой вязкой черноте. А чтобы малым не казалось, в добавление прилагался запах, очень похожий на запах горючего. Не знаю почему, но я жутко злилась на Роули: автомобили в первую очередь ассоциировались с ним. Я как будто слышала его желчный смешок; как будто наблюдает за мной, расположившись, как всегда, с комфортом... в дорогом кожаном, а главное тёплом, сухом салоне. Не он ли это всё устроил? В этот день, однако, я могла его благодарить: гнев, который переполнял меня, помог справиться с собой, а потом – с оставшейся частью пути.        Мысли о нём и вправду были спасительны: всё вокруг сердило меня, холод и грязь уже не пугали, а только всё больше и больше злили, и с непроницаемым, суровым лицом я, сопя и громко отдыхиваясь, плелась, как могла. Каблуки, то есть один уцелевший, – последнее препятствие, от которого я избавилась, сняв туфли и швырнув их куда-то за себя, назад, будто возвращая обратно по тому пути, который они с горем пополам смогли преодолеть. Босая. Луж не стало меньше. На улочках образовывались маленькие бассейны, в которых вот-вот можно будет сообразить синхронное плавание. Я узнала яркий, спасительный свет фонарных столбов, до этого момента не понимав, где я вообще умудрилась заплутать. Слабая улыбка, усталый взгляд, но несмотря на то, что грязная, дурно пахну и вся мокрая – я обрадовалась.        Ходить по каменным плитам босой, наверное, последнее в мире удовольствие, которое я бы желала попробовать. Сегодня уникальный день. Зашагав, находя силы, чтобы держать себя на ногах, что-то гулкое разрезало тишину – у меня на слуху. Тишина не была сплошной, ведь и ветер завывал, и усилившийся дождь отбивал ритмы по крышам, стальным трубам и всему остальному, что могло звонко сопровождать падение дождевых капель. Гул перерос в рёв и ещё какой-то звук. Я видела основную дорогу, по которой едут автомобили, и оттуда в мою сторону завернул громадный автомобиль с гигантскими колёсами, который каким-то чудом уместился в «уличном проёме». Я выкрикнула, но рёв двигателя явно оказался громче меня. На моё счастье нашла глубокий дверной проём, в который нырнула и прислонилась к закрытой двери. Зверь, почти в три-четыре раза выше меня, пронёсся; такая хлипка и тонкая – меня бы сдуло, если на подобной скорости мимо меня промчалась бы такая махина. Я услышала гремевшую рок-музыку в салоне водителя (если он был один, без пассажира). Этого было недостаточно, чтобы моментально перенести меня к воспоминаниям о рок-концерте, если бы не последнее исполнение, которым тот концерт завершился. Я не могу ошибаться – Тед «Землетряс» за рулём. А затем стрельба и выкрики. Как же мне страшно! Разве я не так далеко убежала? «Моулин» всего в нескольких шагах от меня? Если это так, сойду с ума и в приступе сумасшествия стану смеяться. Крепись! Будь сильнее! Ещё пару усилий, я и пробьюсь к свету!        Действительно, дорога. Вытянутая, широкая. Ммм! А мне они всегда казались маленькими и узкими… После того, что я пробежала, буду считать это за оскорбление в адрес тех, кто проложил дороги по всему Сентельено.       Слева было дорожное соединение, выглядевшее, как маленькая мостовая переправа, а под ним дорога шла на спуск и затем, сразу же, почти совсем резко – на подъём, и ещё много-много вытянутых фонарных столбов освещали путь. Справа перекрёсток и неубывающее множество таких же улиц, по которым я сейчас неслась. Вдоль этого перекрёстка по горизонтальной части пронеслись полицейские автомобили с завывавшими сиренами, отзвуки которых нагоняли на меня тоску и внутреннее неспокойствие. Некая симфония прощания перед тем, как уехать в дальний путь безвозвратно. Немного погодя, оттуда же рванул другой автомобиль: плоский, длинный, вытянутый, с низкой посадской крыши и необычным для этого города дизайном. Водитель гнал неудавшееся подобие лимузина прямо на меня, завизжал от резкого торможения, лихо перекрыв собой тот переулок между зданиями, по которому я вышла на дорогу. Загромыхала стрельба. Боже! Меня действительно преследовали? Я прижалась к стене, желая врасти в неё, чтобы оказаться внутри здания, но, к счастью, перестрелка надолго не затянулась. Грудь от таких вздохов раздувалась до размеров воздушного шара.        Немного постояв на месте, автомобиль сдал назад. Тонированные стёкла позволяли всем, кто внутри, оставаться визуально недосягаемыми. Окно отодвинулось. Показался водитель в виниловой куртке вишнёвого цвета; соломенные волосы, распущенные, уже не собранные в пучок; ехидно улыбается, с жвачкой во рту – Синди. Она сжала правую руку в кулак, подняла его, указав выступившим большим пальцем назад. Такой мужественный жест, демонстрирующий силу, ей весьма к лицу. Я вняла этому указателю, как приказу «Смотри!». Она умеет делать самые неожиданные подарки, но сейчас… Я обязана была посмотреть.        Посмотреть и увидеть мотоцикл, неспешно двигающийся по прямой. Остановишься, немного не доехав до меня, поставишь левую ногу для опоры, выпрямившись и сквозь очки с улыбкой рассматривая меня. Долго ли я сплю? Кажется, конец этого сна перенесёт меня обратно в «Моулин», да? Или… Я перестала дружить со своей головой? Что ж, на то есть причины. Нет, обратно меня уже ничто не вернёт. И нечто вернуло Тебя мне. У меня не осталось слов, одни впечатления, бурно переживаемые внутри. Я в непонимании посмотрела на молча рассматривавшую меня Синди. Она, всё так же улыбчиво, помахала рукой и повела «скакуна» по прямой. Плоский автомобиль буквально скользил по дорожной некрутой горке, преодолев высоту и скрывшись, видимо, навсегда… для меня – навсегда.        Оставила нас одних. Похоже, она знала о Тебе или, может, вы успели познакомиться – всё возможно в этом мире. Чумазая, платье изорвано и уже не такое блестящее, каким было – не дождалось тебя во всей своей красоте. Но тебе не важно, что я такая… уродливая? Пару шагов, отделявших от тебя – разве трудно их сделать, чтобы получить награду, которой я была недостойна? Прости! Награда, приз – материальные поощрения, и как будто эту награду, приз я безвольно проиграла в том месте, где ведутся азартные игры. Порочное казино.        Снимаешь верхнюю одежду – накидку, на спине которой твой особый символ: «C» – первая буква заветного имени. Снимаешь, чтобы укутать меня. Нежусь в том живом тепле, которое согрело накидку изнутри. Ах… Хотя бы какой-то клочочек тепла. Я прислоняю свои ладоши к твоим щекам. Ещё теплее! Солнце, покинувшее небо, снизошло ко мне, даруя своё оживляющее тепло. А что я тебе взамен? Свои холодные руки. Не смею ни говорить, ни думать, что ты моё Солнце, не могу так! Не могу говорить, что Ты для меня… Но… но неужели это так? Твою довольную, снисходительную, такую же тёплую и лучистую, как и само солнце, улыбку не отнять. Я так это помню… Заслужила вернуть то, чему позволила затеряться?        Поглаживаниями своими ты даёшь понять, что я никак не перестану быть для тебя привлекательной, даже если изодрать и измять мои одежды, а саму извалять в грязи. Похоже, я завралась… Есть некоторая неопределённость в этом, впрочем…        Прости все мои слабости! Прости, что так слабовольна и бесхребетна! Но сейчас я такая, какой должна быть перед тобой! Ты скажешь, что я говорю возмущающие тебя глупости, тогда… Тогда ⪻затми мою слабость, зажми её и ни за что не отпускай⪼. (⍲͌) Зажми покрепче, даже если будет больно: мне сегодня говорили, что не нужно бояться, и если боль, так боль, страдание – пускай, всё заслужено! Я знаю, что после ждёт неземное, райское чувство, блаженство, наводящее истому, которая способна растопить душевный лёд и сделать так, чтобы оттаяли мои «Холодные руки».        Много слов, которые хочу тебе сказать, много, очень, но почему-то молчу. Может, так и лучше? Тебе не нужны никакие слова? Только жесты и прикосновения, взгляды и забота, которой мы проникнуты. Ты возмужал, но я не допускаю глупых мыслей о том, подменили ли тебя на другого бандикута. Но, кажется, ты бы не воспринял это всерьёз, ведь ты такой же шутник и озорник, правда? Зачем это спрашивать, если мне предстоит это узнать самой, и когда-нибудь я смогу вымолвить: мой любимый Краш. Я… я не уверена, что заслужила твою любовь так быстро, с первой встречи. Или я ошибаюсь? Назойливые вопросы. Отброшу их, позволю хоть когда-то избавиться от них, от этих оков, ощущая твоё крепкое, мускулистое тело, руки и загрубелый пресс. Я смею касаться неземного, богоподобного чуда… Ох, что я такое думаю! Ты бы не позволил отождествлять себя с какими-либо существующими формами величия, которые знают люди. Не серчай, я научилась у них многому, так что в том числе и это будет интересно тебе узнать. Но расскажу ли, от чего бежала? Смогу ли тебе признаться? Я буду верной и честной, обещаю. Мне многое обещали… Хотелось бы, чтобы ты знал, как больны были все те бесчисленные обещания, данные мне.        Ох, да! У нас совсем нет времени: мы всполошились, услышав эхом раздавшиеся выстрелы среди дождливого мрака. Я сажусь за тобой. Прости, трясусь ужаснейше! Ты не обращаешь внимания. Хм… настолько всё прекрасно понимаешь. Мне многому стоит у тебя научиться, Краш. Может, расскажу всё по пути? Я всё ещё боюсь, что нас хотят разлучить и отдалить на максимально возможное расстояние, вплоть до космических величин. И посадить в клетку... Но Полярная звезда засияла мне, но не просто указала путь, а спасла, протянув «руку» помощи и поведя за собой. И это после всех ран, которые я высекла на твоём сердце? ⪻Бедный мой, ты устал и истерзан, ты слаб и растерян. Но сейчас я всему тебя научу: дышать, видеть, жить...⪼ (⍲͌) Хотя ты ли слаб? Нет, ты полон сил – да, этой силы тебе не занимать: так оно было, так и осталось.        Давай учиться друг у друга различным мудростям, которыми делились со мной старшие. Свой опыт я разделю с тобой, а ты – со мой. Желанная взаимность. Я слышала о жизни для себя: один день сменяется другим, мимолётные удовольствия… эфемерность – говорила Амалия. Отныне мы встанем друг за другом стеной. Этот путь был ничуть не легче, чем тогда, верно, милый? Какие мы причудливые – женщины: с нами нужно быть готовым на самый край света идти, а точнее за нами… Не знаю, скоро ли перестану стыдиться твоего повторившегося подвига, но ты ведь и этих разговоров не станешь слушать, так же лучезарно улыбаясь? Я забыла, вернее, я почти что насовсем могла позабыть, как родна и прекрасна твоя улыбчивость и безмятежность – твои благодетели, позволяющие преодолевать трудности. Сколько этих трудностей ты смог преодолеть? Ставил рекорды, наверное? Тебе тоже есть чем поделиться. Сесть у костра, слушать рассказы под чистым ночным небосводом.        В окружении людей было чрезвычайно странно и необычно, хочу я тебе сказать. Мне говорили всё, чего не знала прежде, двое ровесников даже общались со мной, либо рассказав о своей жизни, либо опустив это и сказав о том, что у нас есть свои свободы. Они творят, помня прошлое, создают, придумывают, с этим устремляясь в своё будущее… А кто-то из них разрушает, объясняя собственной выгодой необходимость разрушения, что так на самом деле и нужно, иначе это место просто займёт другой. Могут быть они скрытными, непонятным и умышленно секретными, то есть притворствовать и переливаться всеми цветами хамелеона, для которых я была не более, чем погремушкой в руках младенца. В них слились противоречия, с которыми, кажется, невозможно жить в мире и согласии. Я знаю, как всегда наивна и желаю то, что виделось мне в собственных сказках. Но каждый из этих людей и животных учил меня по-своему: добрым словом направлял или печальным, скверным опытом позволял иметь в виду со стороны, лишь наблюдая и думая. Своими силами, борьбой и упорством - так мы горазды созидать мир, в котором живём, добиваясь взаимности, понимания, нерушимого единства. А сегодня разрушилось единство целой настоящей, поистине великой семьи... и восстановилось прежнее.        Они учили меня, и я училась, пытаясь что-нибудь отдать взамен, хотя бы просто знак того, что поняла и приняла их урок. Научи же и Ты меня жить. Подари озаряющий свет и увези в неизведанные дали, навстречу заветным мечтам, казавшимся несбыточными.        Бенджамин – согласился ли бы на второе имя? Это звучит глупо, да и какая это по счёту глупость? Но с тобой они мне больше не в укор. С фильмом и с жизнью, я возвращаю бесценность нашей встречи. Окажется ли меж нами расстоянье вновь, отделяя друг от друга? Я не смею сказать, что для тебя, воображаемого Бенджамина, попробую стать единственной, то есть той, которая проведёт с тобою свою жизнь. У меня нет дома, моего пристанища… Вернее, было оно, но сейчас оно охвачено пожаром. Странно это признавать, но ведь так оно и есть. И ведь так оно случилось однажды... Тогда. Огонь следует за мною. Я причина бед и разрушений? Как же много мне понадобится, чтобы всё сполна тебе рассказать, мой любимый Краш Бандикут. ⪻Впереди была дорога, зовущая за собой, и сотня возможностей⪼. (⍲͌)

Give me light Give me pride Beam on me¹

_________________________________________ ¹ Darkseed – «Give Me Light» (альбом «Give Me Light», 1999).