Мы нагнём эту сучечку-судьбу, правда, Морти?

Жизнь никогда не казалась Рику сладкой. Две сучки, которых звали судьба и удача, его определённо ненавидели и раз за разом били наотмашь, били, не жалея сил и заставляя позорно падать перед ними на колени. Он скрипел зубами, поднимался на ноги и продолжал идти, идти вперёд, невзирая на все трудности. Пульсирующая серым цветом на запястье метка в виде буквы М выглядела ещё одним изощрённым издевательством, впрочем, Рик, увидев появившееся на коже доказательство того, что он — полный неудачник, лишь устало вздохнул. В груди что-то в очередной раз кольнуло — не то, чтобы ему было не похуй на любовь, но… Ему было около сорока, когда он наконец получил шанс узнать полное имя соулмейта. Гениальному учёному оставалось лишь обречённо прикрыть глаза при виде трёх слов, складывающихся в имя его-блять-собственного-внука. Морти Смит идеальным соулмейтом не выглядел. Он вообще не выглядел тем, кто может вызвать романтическое, а тем более сексуальное влечение — каким надо быть уёбком, чтобы испытывать подобное к малышу, которому едва-едва исполнился год? Рик педофилом не был. Он никогда не считал инцест чем-то мерзким, но представить себя в одной постели с малолеткой-внуком не мог. Но время шло, и Морти рос. Он постепенно превращался из пухлощёкого ребёнка в нескладного прыщавого подростка, а затем и в достаточно симпатичного юношу. Рик трахался со всеми, кто был на это согласен, Рик заливал в свой организм литры алкоголя и постепенно сдавал позиции, с горечью наблюдая за тем, как сын его любимой Бэтти становится всё взрослее и взрослее. Рик находился в полной уверенности, что Смит не хранит верность своему соулу, несмотря на присущую шатену наивность и веру в лучшее — в каждой школе, какие бы там не царили строгие нравы, найдётся хоть одна маленькая шлюшка, готовая позволить задрать свою юбку любому желающему. Когда в его гараж забежал Морти, радостно улыбающийся Морти со своими вечно растрёпанными кудрявыми волосами, Морти, пахнущий чем-то пряным — Рик был готов блевать от этого одеколона — Санчез не знал, что ему делать. В ответ на заданный внуком вопрос о способах выявления метки хотелось совершить три вещи: набухаться, уебать Смита, пусть тот ни в чём и не виноват, а затем этого же мальчишку поцеловать. Это было ненормально. Абсолютно ненормально желать трахнуться с сыном своей дочери. Он, откровенно говоря, надеялся на то, что Морти родится одним из этих дефектных счастливчиков, не имеющих метку, но нет — поверх синеющих под бледной кожей вен на его запястье виднелась буква «Р», оттенок которой оказался таким же ярко-золотым, как и у него самого последние несколько лет. У него был шанс отказать Морти, просто-напросто сказав, что подобной вещи, раскрывающей имя соула, не существует, но… Как же, блять, хотелось просто взять, послать всё к хуям и наконец получить любовь своей родственной души, осознать, что ты не так уж и одинок. Рик просто устал. Впервые за множество лет он пил лишь ради того, чтобы унять страх, заставляющий его руки мелко подрагивать. Наблюдать за реакцией Морти на ахуительную новость о его соулмейте оказалось просто выше его сил — он позорно ушёл из комнаты внука, оставив заветную колбу на его прикроватной тумбочке. Когда спустя пару минут на пороге его гаража возник Морти, Рик был готов ко всему. К крикам, к истерике в любимых традициях этого маленького ублюдка, к драке, результатом которой станет множество расцветающих на его теле гематом, но ничего подобного не случилось. Смит просто застыл на пороге, глядя на Санчеза со смесью возмущения, непонимания и даже некоторого облегчения, а затем выставил вперёд руку, указывая на учёного пальцем, задохнулся воздухом и, откашлявшись, наконец заорал: — Рик, блять! Да, Морти, твой дедушка тоже был в ахуе, впервые увидев полное имя своего соулмейта.