В плену Морфея

      Поезд до Флоренции отбывает уже совсем скоро, что заставляет страшно переживать верных друзей, заменивших Эрику и Кристине родных. Как Мэг и Антуанетта, так и Александр с замиранием сердец собирают в путь бесконечно дорогих и любимых людей, а те, в свою очередь могут только молить Бога о справедливости к их хрупкому, зыбкому счастью, искренне веря, что каждое обращённое к Небесам слово будет услышано, что надежда не напрасна, что очень скоро, еще совсем чуть-чуть, и они будут свободны от оков клеветы и людской, ничем не оправданной ненависти.       Под тяжелым взглядом Александра Призрак туго затягивает широкий бинт на торсе, надежно фиксируя толстый слой пропитанной карболовой кислотой марли на совсем ещё свежем ранении, и стискивает до скрежета зубы от боли, бегущей по венам, яркой, как всполохи, и саднящей. — Лекарства не забудь, герой, — усмехается глухо Бьёрк, протягивая Эрику небольшую коробку, заполненную всевозможными обезболивающими, обеззараживающими препаратами и свёртками бинтов. — Спасибо тебе, — откликается вполголоса мужчина, накидывая на плечи белоснежную рубашку, и делает к другу шаг, — если бы не ты… — То пожрали бы тебя уже крысы, — быстро отшучивается Александр, стремясь скрыть за этим охвативший его с новой силой страх, — я знаю, но там… на вокзале, в поезде, во Флоренции меня не будет, Эрик. Так что, как бы обыденно это ни звучало, будь осторожен. Думай не только о ней, но и о себе тоже. — Не могу обещать, — кривовато улыбается Призрак, застёгивая быстро пуговицы своей накрахмаленной рубашки, и выпрямляется в спине. — Хотя бы постарайся, опасность грозит лишь тебе одному. С ней же всё будет в порядке, я уверен… с ней всё будет в порядке, если рядом будешь ты. Целый и невредимый.       Призрак тяжело выдыхает и поднимает на друга глаза, полные беспокойства, негласно выражая одним взглядом всю неподъёмную, взваленную на его плечи тревогу, пожирающую изнутри, с костями и потрохами — тревогу за блеклое, скрывшееся за завесой кошмаров будущее, за близость ужаса, что их трепетный, трудоёмко выстраиваемый с Кристиной мир кто-нибудь обязательно разрушит как карточный домик, напоследок смешав его с грязью городской мостовой. Их не должны найти. Он продумал всё, до мелочей, до параноидальных шажков и деталей, и, если мыслить здраво, в разноголосой, многоликой, вокзальной толпе приезжих и уезжающих у них получится скрыться… получится. Но случай велик. Кто знает, насколько им повезёт в этот раз, когда на кону стоит больше, чем просто счастье.       Александр же читает его как раскрытую книгу, различая в этом искрящемся взгляде оттенки и объяснимого, панического страха, совсем не свойственного Эрику, но такого человеческого, и тоски, мучительной, цепкой, не дающей нормально вздохнуть, и боли, захлёстывающей через край, плещущейся в зрачках броским, пугающим отражением, и, несмотря ни на что, тень единственно светлого, поистине светлого чувства — любви к Даае, крушащей на своём пути всё, безумно, смертельно и горько, как буран в промозглом феврале, выдувающем тепло из-под кожи. Только теперь Бьёрк решается задать другу вопрос, который долгие годы тревожил его чёрствую, чуждую к возвышенному душу, и ответ на который может дать, должно быть, только он один: — Каково это, Эрик… — повисает пауза, — любить кого-то так сильно? — голос мужчины предательски ломается, и он опускает померкший взгляд в пол. — Как понять, что это Она, а не что-то, временное и проходящее?       Призрак оглядывает замершего перед ним друга с нескрываемой, чуткой печалью и отвечает почти шепотом, кладя узкую ладонь на его плечо: — Ты обязательно поймешь. Возможно, не сразу, как это было у меня с Кристиной, а только потом… пройдя не одно испытание и не одну боль. Понимаешь, это описать невозможно, просто… однажды один человек заменит тебе весь мир, и всё. Такое ни с чем не спутаешь. — Звучит как цитата из жалкого романа, — усмехается Бьёрк, и Эрик сталкивается с ним взглядом, тут же замечая мужественно сдерживаемые слёзы, застоявшиеся в голубых глазах. Не в силах сдержать порыв, сочувствующий и внезапный, он аккуратно подталкивает мужчину к себе, заключая его в крепкие объятия, позволяя ему прижаться к своему острому плечу и скрыть предательскую солёную влагу в уголках глаз, скрыть слабость, которую он никогда и никому не позволял прежде увидеть. Одиночество — худший яд, ему ли не знать это. — Эй, — выдыхает Эрик, когда Бьёрк отступает от него на шаг и отчуждённо качает головой, — и тебя она настигнет однажды. — Настигнет, — соглашается он, ломанно пытаясь улыбнуться, — но… сейчас важно, чтобы вы двое были счастливы и спустя года три, когда я вдруг нанесу вам визит, меня встречали малыши, такие же невероятные, как и их отец.       Бессознательная улыбка освещает безобразное лицо Эрика, и он тотчас набрасывает на себя увесистую тёмную мантию, надежно укрываясь за ней от посторонних глаз. — Вот так, — подбадривающе кивает Александр, — и никакая маска не нужна, мантии будет вполне достаточно. Ты готов? — Как никогда, — твёрдо отвечает Дестлер и вместе с Бьёрком покидает прихожую его уютной квартиры, пахнущей мёдом и сентябрём.

***

      Девушка, ярко накрашенными глазами смотрящая с зеркальной глади на Даае, кажется ей совсем незнакомой. Тёмные волосы, обрамляющие её щедро напудренное мадам Жири лицо, делают её почти неузнаваемой, ровно как и напыщенное платье, выполненное в совсем не привычных для Кристины, мрачных тонах. — Тебя невозможно узнать, — улыбается довольная проделанной работой Антуанетта, — так жандармы и не заподозрят, что ты покидала город. — Уверена, Эрик всё же узнает тебя, — мягко смеется Мэг, стоящая чуть поодаль от матери, — даже из тысячи.       Одно только имя любимого мужчины заставляет Кристину расплыться в ласковой улыбке и смущённо покраснеть. Боже, как бы хотелось вновь оказаться рядом с ним, раствориться в его крепких объятиях и вверить ему себя, доверчиво, до конца и, как всегда, без остатка. — Я лишь боюсь, что всё пойдет не по плану, — с горечью в голосе шепчет Даае, разворачиваясь от зеркала к женщинам, — что жандармы окажутся не так глупы, как мы рассчитывали, что кто-нибудь догадается, кем мы являемся на самом деле, и… — Ничего подобного не случится! — раздражённо восклицает Маргарет, одёргивая подругу, и резко подаёт ей аккуратный чемодан. — И не смей даже думать об этом!       Девушка смиренно кивает и бесшумно шагает к окну, чтобы оглядеть тёмную улицу в вечерних бликах вычурных городских фонарей. В тени массивных деревьев она замечает пару жандармов, лениво беседующих о чём-то явно бессмысленном и приземлённом. — Их нужно отвлечь, — тихо говорит женщинам Кристина, задёргивая за собой тяжелую портьеру, — побеседуете с ними? — Конечно, а ты попробуй проскользнуть незаметно через двор на центральную улицу и поймать там экипаж, — соглашается мадам Жири и набрасывает на себя лёгкое пальто. — Идём, Мэг.       Малышка Жири на мгновенье замирает в коридоре, а затем резко разворачивается, чтобы только заключить лучшую подругу в крепкие объятия, глухо, тяжело выдыхая. — Береги его, Кристина, — шепчет она дрогнувшим голосом. — Вы заслужили счастья, как никто другой. Не позволь кому-либо его отнять у тебя. — Я не позволю, — сдавленно откликается Даае, поднимая к потолку глаза, не позволяя слезам побежать по щекам и испортить старательно наложенный на них грим, — ни за что не позволю.       Едва Кристина отстраняется от Мэг, как к ней шагает Антуанетта, чтобы словно ребенка погладить по голове и одарить напоследок тёплой, материнской улыбкой. — Я буду скучать по вам, дети мои, — вполголоса говорит она названой дочери, — и… передай Эрику, как сильно я его люблю.       Улыбнувшись в ответ, Кристина быстро кивает и пропускает женщин к парадной двери, оказываясь в гнетущем, давящем на плечи одиночестве. Выжидая несколько невыносимо долгих минут и плотнее запахиваясь в длиннополый плащ, она проскальзывает едва уловимой тенью на холодную, объятую полумраком улицу. Скоро она окажется на свободе. Они окажутся.

***

      Несмотря на позднее время, на вокзале неизменно людно и шумно: толпа пассажиров и встречающих располагается на перроне в ожидании своих поездов, а измотанные жандармы едва ли успевают следить за порядком, что позволяет как Эрику, так и Кристине беспрепятственно добраться до назначенного им Александром места встречи на одной из удалённых от любопытных глаз платформ.       Потрепанная и насквозь промокшая от вдруг настигнувшей Париж непогоды, Кристина в который раз оглядывает окружающих, всматриваясь в их серые, безразличные, оловянные силуэты, ища среди них всех одну единственно дорогую её измученному сердцу фигуру. Паника с каждой секундой, уверенно и скоро подступает всё ближе и ближе, вынуждая Даае мелко дрожать и тщетно бороться с такими ненужными сейчас слезами, будто это её спасёт. Когда она окончательно теряет всякий контроль над своими эмоциями и резко выдыхает через рот, укрывая кривящееся от рыданий лицо ладонями, её тонкую талию вдруг обвивают родные, ловкие руки, а тонкие, музыкальные пальцы мягко сжимают сквозь неприятную ткань платья узкие бёдра, мгновенно даря спокойствие. — Как же я по тебе истосковался, — жарко шепчет он ей на ухо, крепко прижимая Кристину к себе, и тотчас согревает её, совсем холодную, своим извечным, пахнущим счастьем теплом.       Она резко разворачивается в объятиях Призрака, и он моментально кутает её в свою мантию, не позволяя девушке и более оставаться на неприятном, порывистом ветру. — Как ты узнал меня? Так мало времени до отбытия, — скороговоркой произносит Даае, отчаянно прижимаясь к его костлявой груди, — я так боялась, Эрик! Я было подумала, что ты не придёшь, что тебя схватили, что… Господи, как твоя рана? Должно быть, ужасно болит…       Рядом с ней ему становится удивительно спокойно: все страхи и сомнения отступают, оставляя за собой лишь святую надежду на то, что им удастся из этого кошмара спастись. Он только беззвучно усмехается охватившей Кристину панике и целует её почти невесомо во взмокший лоб, неторопливо поглаживая по ровной, обтянутой жёстким корсетом спине. — Тише, родная, — всё тем же шёпотом обращается к ней Эрик, стремясь унять её неподдельное беспокойство, — я с тобой. Всё позади, слышишь?       Она быстро-быстро кивает, вслушиваясь в его убаюкивающий, сладкий голос, чарующий своей безмятежностью и теплотой с самого первого дня, и в очередной раз поражается его волевому, титаническому хладнокровию.       Увлечённые лишь друг другом, Кристина и Эрик едва не упускают из внимания тонущее в шуме вокзала объявление о прибывшем на станцию поезде. Лишь когда окружающие их люди начинают суетиться и метаться по платформе, Эрик одёргивает Даае, и они вдвоем, крепко взявшись за руки, спешат на поиски указанного в их билетах вагона, ненароком расталкивая заторможенную толпу провожающих горожан.       Лишь оказываясь в своём купе, они успокаиваются и позволяют себе облегчённо, блаженно выдохнуть, чтобы, наконец, задышать. Несмотря на большое количество свободного места, они устраиваются на скамье как можно ближе друг к другу, тотчас растворяясь в долгожданных, чувственных объятиях, и не смеют произнести и слова, будто от их звучания может исчезнуть такое необходимое, бегущее по венам тепло. Сейчас им обоим есть, что рассказать и чем поделиться, но они сохраняют эту уютную, пронзительную тишину, разрешая себе насладиться размеренным стуком колёс, железных и шуршащих, наконец, покидая Париж, ставший для них чужим и колючим за последние месяцы, в которые так хотелось сбежать. — Как ты, Эрик? — Кристина нарушает молчание первой, когда они минуют границу треклятой столицы, и, откинув с лица Призрака капюшон мантии, обеспокоенно его оглядывает. — Мсье Бьёрк так напугал меня известием о твоём ранении… — Не стоит об этом тревожиться, — ласково отвечает ей мужчина, кладя на нарумяненную щеку холодную, костлявую ладонь. — Александр сделал всё, что было возможно, чтобы нашему маленькому путешествию ничто не помешало. — Зачем же ты так рисковал? — надломленно шепчет Даае, прижимаясь к нему всем телом. — Случись что с тобой, Боже… — Но! — прерывает её Эрик, мягко утирая с её лица дорожки слез, смешанных с тушью. — Всё обошлось, мой Ангел, я лишь желал провести с тобой хоть несколько минут. Я не мог мириться с тем, как резко нас отняли друг у друга.       Девушка сдавленно вздыхает и жмурит глаза, опуская голову, обрамлённую дурацким, совсем не подходящим ей париком, на грудь Эрика, чтобы насладиться гулким стуком его сердца, извечно пронизанного любовью к одной Музыке и… к ней. — Я так сильно люблю тебя, — шепчет Кристина и тихо всхлипывает, пряча нос в мантии мужчины, — если бы только я могла тебе показать… — Ты покрываешь беглого преступника и срываешься с ним Бог знает куда, — смеётся Эрик и запечатляет легкий поцелуй на её щеке, — мне не нужны никакие доказательства, разве что… — Что? — оживляется Даае, невольно расплываясь в улыбке. — Разве что, эти кольца не были бы лишь частью плана Александра, — быстро отвечает Призрак, страшась переждать или вовсе пойти на попятную, и кивает на фальшивые позолоченные ободки на их с Кристиной безымянных пальцах.       С замиранием сердца он наблюдает в эти секунды за её реакцией. Растерянный, непонимающий взгляд и нахмуренный лоб сменяются какой-то по-детски радостной улыбкой, озарившей лицо, и радужкой ясных глаз, в мгновение вспыхнувших от апогея счастья. — Я боялся поспешить, — продолжает Эрик севшим от волнения голосом, — боялся твоей реакции, боялся отказа, но, знаешь, глядя на тебя сейчас, я понимаю… понимаю, что не хочу больше ждать, если только ты желаешь того же. — Эрик… — поражённо выдыхает Кристина, когда он аккуратно выбирается из её объятий, чтобы встать, прижав к раненому боку ладонь, перед ней на колено и вынуть из-под мантии изящную, обитую чёрным бархатом коробочку. — Я не знаю, выбрал ли я подходящий момент, но… сердце моё не врёт. Кристина, станешь ли ты моей законной супругой?