1
31 октября 2017 г., 17:29
Пролог, или где-то убыло, где-то прибыло
Страница в социальной сети была полупустой. Так было вчера, полгода назад и больше года назад тоже. Одна размытая фотка на месте аватара и никакой личной информации. Так зачем её гипнотизировать, пытаясь разглядеть что-то новое за пикселями монитора?
Чужой профиль не давал ответа на вопросы, а хозяин страницы не ответил ни на одно сообщение. Он вообще в онлайне не появлялся, что было не удивительно.
Но перестать заходить в гости на эту страницу Елисей не мог. Как и ответить на вопрос: зачем?
Дверь в спальню отворилась без стука, и хорошо, что сидит он к выходу не спиной, а вполоборота, так что вошедший не увидит, что именно было в свёрнутом окошке браузера.
— Завтрак, — услышав всего одно слово, произнесённое матерью, и он живо представил её недовольное лицо, для этого не нужно было поворачиваться.
— Да-да, суббота, семейный завтрак. Как я мог забыть?
— И переоденься, ты же знаешь, что за столом не место голому телу?
Парень только фыркнул в ответ: чем матери майка не угодила? Ну мятая, ну болтается тонкими бретельками на острых плечах, тоже нашла «голое тело».
— У тебя две минуты!
За столом на кухне все уже были в сборе. Конечно, «все» — это слишком сильно сказано: мать, отец, и младшая сестра, чинно восседали в ожидании начала трапезы. Елисея с детства раздражали эти придуманные матерью условности: чай не дворяне, не нувориши какие-то, чтобы столоваться и вести светские беседы. Раздражали и белая скатерть на обычном кухонном столе, французский сервиз, украшенный пасторальными цветочками, вышитые салфетки, столовые приборы. И всё это на девятиметровой кухне в типичной трехкомнатной квартире. А вокруг облицовка из плитки совершенно невнятного оттенка, такой же невнятный гарнитур — грязно-кофейный и серый, по-зимнему угрюмый, дневной свет сквозь белые занавески.
Рассмотрев на своей тарелке стопку оладий, щедро политую вареньем, парень неосознанно скривился. Завтракать он не любил, аппетит в утренние часы отсутствовал напрочь, а перспектива нагрузить желудок пресно-резиновой матушкиной стряпнёй, едва ли радовала.
— Доброе утро, — тихие, безликие слова и такое же приветствие в ответ.
Атмосфера была далека от дружелюбной, и при полном отсутствии разговоров звон вилок и ножей о посуду звучал пронзительно, слишком громко, вызывая зуд в напряженных нервах.
Алиска поела как всегда быстро и первая встала из-за стола; хорошо ещё, что заставлять всех досиживать до последнего материнские заскоки не додумались. Пока Елисей ковырял свою порцию, сестра успела закрыться в ванной, вызывая на губах брата ехидную ухмылку. Как ещё их вездесущая родительница не прознала, куда уходят с такой заботой приготовленные завтраки, и о том, что её умница дочка в своей комнате поглощает запрещённые в доме питьевые йогурты?
Отец взялся за газету и только кивком поблагодарил жену за чашку чая, заботливо поставленную перед ним на стол. Отношение женщины ко всем членам семьи кардинально разнилось: если Алиску мать любила отстранёно, Елисея подавляла заботой, воспринимая, как неразумную пятилетку, то мужа боготворила. Чем мужчина заслужил это преклонение было непонятно, а вот то, что он им тяготился становилось очевидно, стоило только приглядеться внимательней.
Проглотив, почти не прожевывая, последний кусочек, Елисей ретировался с кухни, но, не успел закрыть за собою двери в спальню, как в неё заскреблась сестра, и тут же просочилась внутрь.
— Ко мне через часик девки прибегут, советую смыться из дома, — в ответ на эту новость, парень застонал и кулём повалился на кровать, закрывая лицо руками. — Ну, я предупредила, из самых лучших побуждений.
— Из-за твоих припадочных подружек я должен из тёплой квартиры валить на улицу?
— Можешь не на улицу, а в гости к кому-то напроситься, — Алиска передёрнула плечами, наконец, уселась перед компом и, не обращая внимание на брата, принялась шерстить файлы, папки и историю браузера.
— Эй, слыш, малая, ты ничего не перепутала?
— А что? Неужели я компромат могу найти? Может ты гей-порно смотришь? Или, на худой конец, просто — порно?
— Вали давай, мне одеться нужно и убраться, пока твои крокодилы-любители человечины не пришли, — Елисей присел на край кровати, снял футболку, затем майку, скрутил её в комок и запустил в сестру.
— Козёл! — малявка взяла майку двумя пальцами, встряхнула и втянула воздух через нос. — Ой фу! Иди помойся, твой козлиный дух просто с ног сшибает. И что в тебе находят, не понимаю? Ну рожа у тебя смазливая, но сам же идиот-идиотом.
Не дожидаясь, когда брат придаст ускорение в виде волшебного педеля, Алиска довольная, что смогла вывести парня из равновесия, выскочила из спальни и, захлопнув за собой дверь, скрылась в своей комнате. Внешне сестра с братом были совершенно не похожи — она пошла в отца, а Елька в мать. Хотя, Тамара Андреевна Звягинцева женщиной слыла симпатичной, но все её черты доставшиеся сыну были чёткими, достаточно резкими, и тем не менее доведёнными до совершенства, начиная от острого украшенного ямочкой подбородка, высоких скул, средней полноты губ, с поднятыми в полу-улыбке уголками, и ярко выраженным «луком Амура», заканчивая ярко-зелёными раскосыми глазами. Только волосы у Елисея были самыми заурядными, то ли тёмно-русые, то ли просто коричневые, да ещё и росли в разные стороны, превращая любую стрижку в хаос, и со стороны казалось, что парень знать не знает, что такое расчёска, или укладка.
В общем, признавая внешнюю привлекательность братца, Алиска всё равно не могла понять, отчего женская половина человечества, включая её собственных подруг, сходит с ума. Ей казалось, что за красивым фасадом должно быть достойное содержание, а с этим у Елисея были некоторые трудности. Дураком он, конечно, не был, он был плывущим по течению тюфяком, загнанным под мамкин каблук.
За закрытой дверью в зал доносился звук телевизора транслирующего очередное шоу выходного дня. Елисей тихонько пробрался в прихожую, положил на пол возле двери рюкзак, накинул куртку и достал из тумбочки любимые кроссовки. Он был уже одет и обут, и казалось, что сейчас выскочит из квартиры незамеченным, когда мать, не иначе имеющая где-то в коридоре скрытую камеру, ведущую прямой репортаж на экран телевизора, или в крайнем случае третий глаз и связь с космосом, появилась рядом с сыном, озабоченно хмуря брови и поджимая губы.
— Ты куда?
— Хочу прогуляться, — Елька присел на корточки, шнуруя обувь тщательно и долго, надеясь, что матери надоест стоять над душой, и она оставит его в покое.
— Это не ответ.
— Хочу прогуляться, — парень вздохнул, поднялся, опёрся плечом о стену и твёрдо посмотрел матери в глаза. — Потом встречусь с Никой, пойдём с ней по магазинам, нам вечером на день рождения, нужно подарок купить.
Лишь услышав, что сын собирается встретиться со своей девушкой, Тамара улыбнулась и бросилась вглубь квартиры:
— Подожди, я сейчас, — женщина скоро вернулась вместе с кошельком, из которого достала несколько крупных купюр, протягивая сыну. — Держи!
— У меня есть деньги, мам.
— Да сколько там у тебя! Вы же в центр поедете, устанете, сводишь Нику в кафе. Такая девушка возле тебя, вот и соответствуй!
То, что с матерью легче согласиться, чем объяснять, почему нет, Елисей знал давно. Вот и сейчас, вместо того, чтобы сопротивляться, он молча взял деньги, но слушая очередную восторженную речь восхваляющую Нику, не удержался и в раздражении закатил глаза. Чем Ника так нравилась матери, он не представлял, её даже не смущало то, что девушка была старше сына на четыре года, как и то, что девица полгода бегала за тогда ещё восемнадцатилетним пацаном и добилась своего не мытьём, так катаньем.
Самому Елисею, собственно, было всё равно с кем встречаться. Он не понимал тогда, да и сейчас не понимает, для чего нужна постоянная девушка. Семьёй обзаводиться рано, а для регулярного секса встречаться с единственной и неповторимой совершенно не нужно, он знал это определённо и точно. Просто парень хоть и привык в старших классах, что девчонки за ним бегают, к тому, что начало твориться вокруг него на первом курсе института, был определённо не готов. Девушка ему была нужна как буфер между ним и особо рьяными поклонницами. Так почему не Ника? Крепость пала, и вовсе не потому, что Елька воспылал нежными чувствами, хотя конечно, самой девушке он этого не расскажет.
— Ты почему в кроссовках? Ночью снег выпал, достань ботинки, — резкий крик матери пробился сквозь толщу пространственных размышлений, и очнувшись, парень молча подхватил рюкзак и под гневные крики вылетел из квартиры.
Как же его бесят её нотации! Самое обидное, что Алиску она не трогает, даже когда эта пигалица в мороз тонкие капронки и мини-юбку одевает. Семнадцать лет — ума нет! Зато самомнение выше Эвереста. Конечно, сестра у него себе на уме: скрытная, хитрая и абсолютно не признающая авторитет матери. Самому Елисею хотелось бы также, но почему-то не получалось.
Ему уже надоело доказывать свою самостоятельность и значимость. Он не самый плохой ребёнок: не тусит с плохими ребятами, хорошо учится, и уже год как зарабатывает сам на себя деньги — фрилансит переводами. Однако, для Тамары Андреевны это всё мало важно и существенно, особенно в сравнении с не по погоде подобранной обувью. Наверное, Алиса права, называя его размазнёй: в отношениях с мамой ему ещё никогда не удавалось стойко продержаться до конца, он всегда сдаёт позиции, позволяя поучать и выслушивать очередное «Ну я же говорила!»
Не став вызывать и дожидаться лифт, громко топая по ступенькам, он сбегал, оставляя за спиною этажи, рассерженную мать, и улыбался.
***
Четыре остановки на троллейбусе и семь минут дворами — знакомый, заученный до состояния автопилота маршрут. Серая девятиэтажка, маленький двор, заросший кривыми деревьями, детская площадка с ржавыми качелями, огороженная покосившимся заборчиком, яма в асфальте возле второго подъезда, заполненная в зависимости от времени года то водой, то грязью. Двери ведущие в подъезд ни кодовым замком, ни домофоном не располагали, кто-то выдрал с мясом кнопку лифта на первом этаже, впрочем, он и со второго не спешил вызываться. Елисей медленно поднимался по ступенькам, считал этажи, и рассматривал скопившиеся по углам кучки свалявшейся пыли и окурков. Он остановился на пролёте между четвёртым и пятым этажами, пытаясь перевести дух, пока среди народного творчества украшавшего грязные стены не наткнулся глазами на надпись. Она изрядно потускнела, но её всё ещё можно было разобрать: «Елка и Липка = дружба»… Правда, какой-то умник зачеркнул «дружбу» и приписал «любовь». Елисей хихикнул, стянул со спины рюкзак, достал маркер и обвёл надпись жирной линией, старательно вырисовывая сердце вокруг корявых букв. Всё ещё довольный своей проделкой, парень сунул маркер в карман куртки и поднялся на этаж. За нужной ему дверью стояла тишина, и было похоже, что никого нет дома, но Елисей не отчаивался, а сильнее ударил кулаком, даже не думая звонить в двери. Отчего-то дядя Сеня на дверной звонок не реагировал, считая, что «свои» в двери именно стучат. В общем-то, его и стуком заставить открыть было довольно сложно. После нескольких минут отбивания кулака, двух выглянувших из соседних квартир тёток, за дверью послышалось оживление. Парень как наяву представил шаркающие по старому бордовому ленолеуму, которым был застелен пол каридора, тапки. Щёлкнул замок, и в полумраке, что царил и в подъезде, и в квартире, Елисей с трудом смог рассмотреть мужчину открывшего дверь. — Здрасьте, дядь Сень! Мужчина подслеповато щурился, шумно дышал и осоловело моргал глазами, фокусируя взгляд на госте: — Лис, ты что ли? — «Лисом» Ельку называл только Арсений, и постоянно ворчал о непутёвых родителях, которые назовут своё дитятко чудно, а ребёнку потом мучайся. — Ты проходи. Двери открылись шире, и Елисей шагнул за порог, вдыхая специфический запах квартиры, в котором, к сожалению преобладал аромат немытого тела и перегара. Дядя Сеня был явно нетрезв, что не помешало ему внимательно осмотреть гостя, впитывая и сканируя каждую чёрточку его лица. Он всегда так смотрел на Елисея, будто старался рассмотреть что-то одному ему ведомое. — Проходи в кухню, сейчас чайку организую, заварка у меня вроде была. — Да не стоит, спасибо. Я забежал узнать, от Лёни вести есть? — Нет. Но я и так тебе скажу, что он сейчас в учебке. Хороший он у меня пацан, всё у него будет хорошо. Это я у него непутёвый. Отслужит и вернётся, ты не перживай, — голос мужчины будто сломался, он отвернулся от Елисея, потянулся к выключателю, и помещение залил жёлтый свет. — Как объявится, я передам, что ты захаживал. Не передаст, это знали они оба: телефонов у Арсения не было, ни мобильного, ни домашнего, а если Лёнька и напишет ему, то отвечать Сеня не будет — не той породы мужик, чтобы бумагу марать. Тут скорее Елисей письма, или звонка от друга дождётся. Звонок, конечно, предпочтительней — живой голос это не сухие строчки. Но, перед самими проводами, Лёня свой старый телефон разбил в дребезги, а новый покупать не стал. Как в армии обстоят дела с телефонной связью, Елисей не имел ни малейшего понятия, из его знакомых и приятелей, Леонид был первым и пока единственным, кто отправился отдавать честь Родине. За месяц с небольшим, что прошел со дня его ухода, с Елькой он так и не связался, значит не всё так просто, и была глупая надежда, что отцу то он обязательно подаст весточку, но, нет… — Ясно, я пойду тогда. И вот, чуть не забыл, — Елисей стянул рюкзак, достал из него литровую бутылку крепкого пива, и протянул хозяину квартиры. Секунду Арсений смотрел на бутылку рассеянно, облизал пересохшие, покрытые белым налётом губы, и протянул дрожащую руку. Ельке захотелось малодушно зажмуриться, чтобы не видеть. Он ещё помнил мужчину молодым и здоровым, помнил, какой счастливой была эта семья. А теперь тёти Милы, Лёнькиной мамы, нет, и семьи той нет. Теперь перед глазами стоит мужчина в застиранных подштаниках, светящий без стеснения впалой грудью, и непропорционально большим животом, одутловатым, синим в красные капилярные прожилки лицом, которого без ушедшей жены на этом свете не держит даже собственный сын. — Спасибо, сынок! — Сеня схватил бутылку и со сверхъестественной прытью унёсся в сторону кухни. — Ты это, раз чай не будешь, двери захлопни. Настроение враз испортилось и сравнялось с ноябрьской погодой: мерзкой, угрюмой, липкой и сырой. Елисей шел не разбирая дороги, не огибая луж, загребая ногами жижу из талого снега, не чувствуя, как холодная вода затекает в кроссовки, пока в кармане не раздался звонок телефона. Промокшие ноги, да и все тело успели основательно продрогнуть, пока Елисей пританцовывал у входа в торговый центр в ожидании Ники. Нет, девушка не задерживалась, в отличии от многих барышень, привычки опаздывать она за собой не имела, просто как-то так получилось, что парень пришел раньше. Заходить внутрь и праздно шататься по магазинам желания не было, он и с подарком давно определился, который Ника, естественно не одобрила, и решила купить что-то ещё и от себя. На мнение девушки, Ельке было откровенно пофиг, но кто он такой чтобы запрещать ей тратить собственные деньги так, как той заблагорассудится? Ника, тонкая, хрупкая, даже в зимнем пуховике, обращала на себя внимание. Привлекательная, обладающая какой-то классической, благородной красотой, словно фарфоровая статуэтка, она впечатляла осанкой, разворотом плеч, плавными движениями и врожденной грацией. А большие, наивные, голубые глаза и трогательное короткое каре с задорной челкой только усиливали впечатление. К тому же, несмотря на то, что Ника была блондинкой, под распространенный стереотип о светловолосых барышнях она не подпадала. Впрочем, сам Елисей назвать свою девушку умной не смог бы, как бы ни старался. Он был твёрдо уверен, что не стала бы умная, самодостаточная молодая женщина, стремиться встречаться с таким малолетним шалопаем как он, и не только встречаться, но и терпеть его прохладное отношение к собственной персоне. — Привет! — Ника чмокнула в щёку, и не отстраняясь, прижалась к Елисею теснее, обвивая руками. — Привет, — ему пришлось прижать её в ответ, чувствуя, как тёплые губы продолжают дарить короткие поцелуи в районе уха и не прикрытого воротом куртки кусочка шеи. Елька поморщился: он терпеть не мог привселюдного проявления чувств, даже такого невинного, а когда видел в публичном месте целующуюся парочку с трудом давил в себе желание укрыть влюблённых идиотов ебуками. Он не ханжа, абсолютно, в постели люди могут хоть круглосуточно вылизывать друг друга в самых неожиданных местах, но не улице же, правда? — Пошли, — Елисей одёрнул девушку, и взяв за руку повёл в сторону входа, на ходу растирая шею, пытаясь стереть ощущение чужих губ на шее. Она купила книгу. Книгу! А потом ещё будет удивляться, почему не нравится его приятелям. Петюня, парень, к которому они приглашены на день рождения, чья мама библиотекарь, превратившая их дом в филиал своей работы, ненавидящий книги в любом их физическом проявлении, но имеющий под завязку забитый электронный гаджет, будет доволен. Но, Нике виднее. Пререкаться Елисей не будет, настроение не то. Мыслями он то и дело возвращался к Лёньке и к тому, как его не хватает. Леониду Ника тоже, кстати, не нравилась.***
Новорожденный уже был наряден и полон энтузиазма встретить девятнадцатилетие если не с размахом, то так, чтобы можно было месяц спустя ещё обсуждать, пытаясь вспомнить все подробности, и восстановить цепочку событий. Елисей в честь праздника душевно приложил Петюню хлопками по спине, со словами: — Расти большой, не будь лапшой! — вручил бутылку коньяка в фирменной подарочной упаковке, пакет с двумя бутылками водки и большой упаковкой презервативов. Помог снять верхнюю одежду Нике и пошёл по длинному коридору, вдоль стен которого до самого потолка располагались стеллажи с книгами, оставляя за собой на тёмном ламинате влажные следы от мокрых носков. Заглянул в большую комнату, где за столом уже собралась большая часть приглашенных гостей, отвечая на шумные приветствия рукопожатиями, объятиями и поцелуями в щеку, стараясь скрыть за показным весельем острое, горькое чувство одиночества. Водка, осевшая в пустом желудке согрела быстро, заставила расслабиться и влиться в общую струю. Он быстро дошел до того состояния, когда вроде бы и понимаешь происходящее, чувствуешь себя адекватно, но почему-то действовать согласно обстоятельствам не можешь. Ника была постоянно рядом, и пусть она уже не первый раз встречалась со всеми этими людьми, в компанию не влилась, сидела, по-большей части, молча, прижималась к Ельке, гладила его по коленке под столом, и внимательно считала выпитые юношей рюмки. Голова у Елисея кружилась, хотелось любви, ласки, совершенно не метафорической близости. Проще говоря, подогретому спиртным телу, очень сильно хотелось секса, а юношестской, мечущейся в непонимании бытия душе — человеческого участия и банальной нежности. Он словно со стороны видел, как Ника уводит его за руку в пока еще не окупированную какой-либо парочкой гостевую комнату, раздевает, попутно лаская руками, зпрокидывает свою хорошенькую голову, доверчиво подставляя шею под жадные губы. Не смотря на туман в голове, тело реагировало остро, и желанная разрядка нагрянула, пусть и не ошеломляла силой ощущений. Этого хватило, чтобы Елисей едва скатившийся с подружки, тут же отключился, и окунулся в полубредовый пьяный сон. Утро встретило Елисея ощущением чего-то неправильного и непоправимого. Голова не болела, похмелья не было, но тугой комок сплетённый из неприятных эмоций копошился в районе груди, и изчезать не собирался. Он прислушался к себе, открыл глаза, окидывая взглядом обстановку, повернул голову, и увидел Нику, спящую на другом крае кровати. Девушка дышала почти бесшумно, уткнувшись лицом в подушку, выставляя на обозрение молочную кожу спины. — Чёрт! — Елисей тихо ругнулся, приподнял одеяло, уже зная, что увидит под ним два абсолютно нагих тела. — Черт! Наклонившись к краю, он пошарил рукой по полу, но искомое не находилось. Поднялся, чувствуя на коже неприятные, подсохшие последствия бурной ночи, зацепил взглядом джинсы и кинулся к ним, чтобы обшарить карманы. Все три средства контрацепции лежащие по карманам, были целёхонькими. Елисея затопила волна неконтролируемой злости. Больше всего на свете ему сейчас хотелось схватить Нику за волосы, и вжать её личико в подушку, чтобы банально придушить. Он никогда раньше, ни разу за все свои девятнадцать лет, и того недолгого времени когда осознал для чего нужны девушки, не занимался сексом без презерватива. Парень панически боялся передающихся половым путём болезней, и незапланированной беременности. И Ника, хороша идиотка! Ладно, он был пьян, он был не в себе, но, она то, чем думала? Взрослая деваха, а мозгов как у ракушки! Елисей вытер о голые ягодицы вспотевшие ладони и попытался унять нервную дрожь. — Ладно… Не все же беременеют с первого раза? — о том, что девушка могла его чем-то «наградить», он старался не думать. — Авось пронесёт? Авось не сработал. Не пронесло…***
Тамара Андреевна как раз снимала с кровати сына грязное бельё, когда ожил его мобильный, спокойно лежавший до этого на компьютерном столе. Женщина, подошла ближе, рассматривая незнакомый номер высвечивающийся на экране. — Алло? Здравствуй Лёнечка, — фальшиво звучавший голос, и застывшая на губах кривая улыбка. — Нет, Елисея нет. Они с Никой в салон уехали, платье выбирать. А телефон он дома забыл. Какое платье? Лёнечка, у нас же радость такая! У Никуши ребёночек будет. Так что, планируем свадьбу сыграть, жаль, что тебя не будет. А то Елисей никак со свидетелем не определится. Передам конечно! Всего хорошего. Она еще несколько секунд держала в руках телефон, затем нажала несколько кнопок, удаляя из списка входящий звонок, и положила аппарат на место. Её губы осветила теперь уже искрення улыбка, и Тамара вернулась к уборке постели. Как же замечательно всё складывается. Ника женщине очень нравилась, наверное по тому, что характером напоминала её саму. Такая жена станет сыну надёжной опорой, она из тех девушек, что ради своего мужчины пойдут на многое: и горы свернут, и в избу горящую войдут, перевернут весь мир, и сами для этого найдут точку опоры. Елисей вышел из ванной на ходу вытирая волосы полотенцем, приводя их в обычный беспорядок: — Мам? — он подошёл к столу, бросил на стул влажное полотенце, и взял телефон. — Мне никто не звонил? — Нет. — Просто, мне послышалось, что телефон звонил. — Тебе показалось, — пока она в ответе за своего ребёнка, именно она обязана отваживать нежелательных для будущей семьи друзей. А потом, потом с этим и Ника прекрасно справится.
