Приёмыш

      Как там в моей некогда любимой сказке было? «Наперёд никто не знает, где найдёт, где потеряет». По мне так лучше и не скажешь. Только зачем ждать милостей от капризной судьбы, словно какой-то попрошайка? Своей жизнью я стараюсь управлять сам. По мере возможностей, конечно. Но далеко не всё только от меня зависит...

Глава 3. Ночные «откровения»

Тимур

      Ночью мне снова снились кошмары. Что именно — не запомнил. Но, видимо, я сильно кричал, потому что Артём, довольно грубо растолкав меня, сердито поинтересовался:       — Какого хрена посреди ночи блажишь, как будто тебя на куски режут? Спать людям мешаешь!       Каким это людям? Кроме него все в доме спят, иначе бы здесь сейчас уже целое столпотворение началось: «Кто кричал? Зачем кричал? Почему кричал?» Но, судя по вязкой ночной тишине в квартире, мне крупно повезло. Никто кроме братца так и не проснулся. Так что возмущённые слова Артёма о разбуженных моими воплями людях — явное преувеличение. Или он сам себя во множественном числе величает? Какое самомнение у человека раздутое.       Если я Артёма и разбудил, то это не так уж и страшно. Потерпит, не депутат. Лишь бы родители мои вопли не услышали.       — Чего орал-то? — продолжал между тем допытываться Артём.       Я ошалело тряс головой не в силах ответить ему что-либо внятно. Да любой на моём месте пребывал бы сейчас в полном неадеквате. Ложишься себе спокойненько — насколько это в моём случае вообще возможно — спать, с трудом уговариваешь себя наконец-то закрыть глаза, долго ворочаешься с боку на бок, пытаешься считать овец. Наконец мягко проваливаешься в долгожданный сон… И раз! Тебя со всей дури кто-то трясёт да ещё что-то невнятное в ухо орёт. Повышению эффективности мозговой деятельности подобное пробуждение совсем не способствует. Поэтому я и продолжал растерянно моргать, пытаясь сообразить, на каком свете сейчас нахожусь, а Артём продолжал возмущаться:       — Может, тебе, болезному, свет включить, чтобы бабайка под кроватью не мерещился? Или за ручку подержать, раз спать один боишься?       Заботливый какой, аж зубы сводит. В другое время я бы нашёл, что ему ответить и куда послать. Но не сейчас. Спросонья толком ничего ещё не соображая, я только и смог, что гордо отказаться от его благородных предложений. Промямлил чисто на автомате:       — Спасибо. Не нужно. Я сам.       А как иначе? Первое, что я в детдоме усвоил: бескорыстной помощи не бывает. За всё потом приходится платить. И не факт, что цена даже самой невинной псевдодружеской поддержки окажется тебе по силам. Только вот я уже не в опостылевшем сиротском приюте, а в приёмной семье. И реакция на мои слова у «старшего брата» оказалась вполне предсказуемой. Артём сдавленно фыркнул, пытаясь удержать в себе рвущийся наружу смех. Видимо, уж очень забавное зрелище я сейчас собой представлял: заспанный, ничего не соображающий, но до усрачки гордый и самостоятельный.       Но смеяться надо мной в открытую Артём всё же не стал. После минутной слабости он снова нахмурился и требовательно уставился на меня. А я с неподдельным интересом — на него. Неужели Артём настолько наивен и на самом деле ждёт, что я с ним ни с того ни с сего вот прямо сейчас откровенничать сразу начну? Смешно.       Интересно, мне просто кажется или братец действительно выглядит слишком бодро для того, кого посреди ночи так внезапно разбудили. Словно и не спал вовсе. Хотя, может, он всегда такой активный и собранный. Я же не знаю. Это по мне всегда видно, насколько хорошо я выспался. А ведь есть люди, которые в любое время дня и ночи свежие и цветущие, как после отдыха на Таити. Возможно, Артём как раз к их числу и относится?       И тут вместо того, чтобы, выполнив свою ответственную миссию по спасению меня от ночных кошмаров, взять и уйти к себе, Артём присел на край письменного стола и начал меня пристально разглядывать. Неужели не нагляделся ещё за вечер? За ужином всё взглядом буравил, потом едва ли не хвостиком следом за мной бегал. Приглядывался всё. Я ему что — неведома зверушка какая-то?       Меня так и тянуло сказать: «Да вали давай уже к себе!» Сам же только что громогласно так возмущался, что я ему спать мешаю. А теперь брату вдруг резко спать расхотелось, вот и расселся тут, как будто его кто-то сюда приглашал. Но не выгонять же Артёма из моей комнаты в самом деле? Это не просто невежливо, но ещё и недальновидно. Он-то у себя дома, а как долго я здесь продержусь, пока неизвестно. Кто вообще сказал, что моё столь внезапное усыновление — не просто временная блажь? Поэтому пусть братец сидит тут себе сколько влезет, раз ему по ночам больше заняться нечем. Я его присутствие уж как-нибудь перетерплю.       Молчание, повисшее в комнате, было почти осязаемым. Оно давило по нарастающей, как стремительно раздувающаяся подушка безопасности при дорожной аварии. Вроде бы и небольно, но очень неприятно. Следовало сказать что-то, хоть какую-то глупость несусветную, чтобы её нарушить. Но на общение меня по-прежнему совсем не тянуло.       Вот о чём с ним вообще говорить? Особенно после того, как Артём меня при первой встрече милашкой и пидором обозвал. Не знаю даже, что хуже. Нет, в случае острой необходимости я бы, конечно, извилины поднапряг и какую-нибудь более или менее интересную ему тему для разговора из пальца высосал. Но сейчас такой необходимости не было, поэтому мне совсем не хотелось ни думать, ни разговаривать. Не проснулся, видимо, ещё. Или не выспался. А может, мозг приснившийся кошмар ещё не переварил и не переосмыслил, потому и работать дальше отказывается.       Артём тоже к общению со мной не особо рвался. Поэтому мы просто молчали и пялились друг на друга, как два идиота. Странно, что несмотря на весьма позднее время, спать мне совсем расхотелось. То ли присутствие постороннего раздражало, то ли было просто страшно засыпать из-за того дерьма, что приснилось. Но выспаться как следует всё же необходимо, иначе утром буду не человек, а овощ. Я попытался устроиться поудобнее. Взбил подушку. Завернулся в одеяло. Не помогает. Сна ни в одном глазу.       — Что, совесть спать не даёт? —  вдруг проницательно усмехнулся пристально наблюдавший за моими мучениями Артём.       Меня будто током ударило. Нет, сначала лютым холодом окатило с головы до ног, потом в нестерпимый жар резко кинуло. Показалось вдруг на миг, что «братец» всё-всё про меня знает. Все постыдные и страшные тайны, которые я и от себя самого в самом дальнем уголке памяти прячу. Откуда?! Да нет! Невозможно. Просто Артём решил воспользоваться подходящим моментом и попытался меня на сопливые откровения развести. Говорят, что ночью всех тянет на задушевные разговоры и чистосердечные признания. Вот только от меня такой глупости никто не дождётся. Есть вещи, о которых лучше не вспоминать. И не рассказывать. Никому. И никогда.       Но перетрусил я в тот момент знатно. Думал уже: всё, конец… Еле-еле дёрнувшиеся в попытке прикрыть безобразный шрам на голове руки остановил и невозмутимое выражение лицу придал. Шрам надёжно под отросшими волосами спрятан, а предательскую седую прядь, выросшую на месте ожога, стилист в тон остальным волосам окрасил. Так что кроме собственной непослушной совести других предателей в обозримом будущем не предвидится. Свидетелей моего «падения» и последующей мести в живых нет, а совесть… Потерпит уж как-нибудь.       — Со своей совестью я давно договорился, — после небольшой заминки уверенно ответил Артёму. — Так что беспокоить меня она не должна.       Забавно вышло. Вроде и отшутился, а ведь чистую правду сказал. Совесть иной раз только жить мешает. Вот и приходится заталкивать её куда подальше.       — А было о чём договариваться? — поинтересовался, хитро прищурившись, Артём.       — Само собой, — не менее хитро усмехнулся я в ответ. — Все мы — нераскаявшиеся грешники.       И опять ведь опять ни слова ни солгал. У каждого грехи, у кого больше, а у кого меньше. Вся разница в том, как мы к ним относимся. Кто-то стыдится, кто-то прощение вымаливает. Я вот предпочёл вообще всё забыть и живу, словно ничего и не было.       Артём подозрительно покосился, но, поняв, что продолжения не последует, всё же ушёл. Ну наконец-то! Неужели он реально думал, что я прямо сейчас исповедоваться ему во всех смертных грехах начну? Наивный! Не на того напал! Меня даже дипломированный психолог разговорить не смог. Уж поверьте, он очень старался. Целых три месяца на меня потратил. Не вышло. Язык за зубами я при необходимости хорошо держать умею. А тут какой-то Артём со своим красноречивым молчанием и изучающими взглядами. Мало этого, чтобы сокровенным поделиться захотелось. Ой, как мало.       Оставшись в гордом одиночестве, я попытался вспомнить, что же такое ужасное мне снилось. Не получилось, хоть я и изо всех сил старался. Всё как в тумане. Мелькают какие-то размытые образы, но в цельную картину складываться никак не желают. Вряд ли, конечно, сегодняшний кошмар существенно отличается от прежних. Но кто знает?       Все снившиеся мне ранее ужасы можно на две группы разделить. К первой относятся те сны, в которых за мной кто-то непонятный, но очень опасный гонится и вот-вот схватить должен. Ко второй — те, где я в каком-то непонятном месте заперт, и мне необходимо срочно оттуда по какой-то причине выбраться, но сделать это у меня никак не получается.       Мда, вот и пришла беда, откуда не ждали. Давно меня кошмары по ночам не мучили. Думал уже, что и прошло всё. Последний приснился почти полгода назад. Я его до сих пор до мельчайших деталей помню. Пожар. Я задыхаюсь в густом дыму, а за стеной голодным зверем яростно ревёт пламя. Дверь корёжит от нестерпимого жара, пластик течёт, как воск свечи. В отчаянной попытке спастись пытаюсь разбить окно стулом, но стеклопакет даже не трескается. И я колочу по нему снова и снова. Постепенно мои отчаянные усилия дают хоть какой-то результат. Тонкие трещины расползаются по оконной поверхности, как паутина…       На этом месте я тогда и проснулся. От собственного крика, весь в слезах и соплях. Чем тот сон в итоге должен был закончиться, не знаю. Спасся я или сгорел заживо в жадном пламени пожара? Хотя это не так уж и важно. Сон он и есть сон. Ночные страхи живучи, но с первым лучом солнца они стыдливо прячутся до следующей ночи.       Сегодня до слёз дело не дошло. Разбудили. Неприятно, конечно, что Артём теперь одно из моих слабых мест знает. Но это не смертельно. А вот сама ситуация с кошмарами и криками по ночам может стать для меня большой проблемой. Во-первых, чувствую я себя после таких снов так, словно меня раз пять через мясорубку пропустили да выжали. Всё почему-то болит. Абсолютно всё. Вот и не верь после этого расхожему утверждению, что все болезни от нервов. Во-вторых, моей новой семье вряд ли понравится вопли по ночам слушать. Хорошо, если только по врачам меня таскать начнут, а могут ведь и обратно в детдом вернуть. Или уже не смогут? Надо будет всё же поинтересоваться, что там в законе об усыновлении о подобном варианте развития событий сказано. А то я как-то всё происходящее на самотёк пустил. Обрадовался, видимо, что из детдома удалось выбраться, поэтому и расслабился преждевременно.       И всё же так странно, что кошмары именно сейчас вернулись. Помнится, в детстве тётя мне как-то говорила, что сон, приснившийся в первую же ночь на новом месте, обязательно сбудется. Верная, дескать, это примета. А мне вот кошмар приснился. Это значит, что от будущего мне ничего хорошего и ждать теперь не стоит? Да как бы не так! Приметы нагло врут. И всё у меня будет просто офигенно!       Успокоив себя обещанием разрешить возникшие проблемы как можно скорее, задумался. Почему кошмары так внезапно вернулись? Должна быть какая-то разумная причина. Скорее всего, всё дело в стрессе. Новая семья, братец ещё этот долбанутый, который за мной едва ли не по пятам ходит. Приглядывается, гад. Такое впечатление, что в чём-то меня подозревает. Интересно, в чём? Неужели он опасается, что я его место хочу занять? Наивный! Мне бы только до совершеннолетия здесь перекантоваться. Больше ничего от их семьи мне и не нужно.       А может, Артём каким-то непонятным образом что-то о событиях двухлетней давности разнюхал?! Да нет. Откуда? Это у меня просто паранойя обострилась. Всё, что было, в огне сгорело. И по поводу кошмаров мне грузиться особо тоже не стоит. Давно уже со всеми проблемами самостоятельно справляюсь — и с этой слажу. Есть у меня прекрасный рецепт на все случаи жизни: побольше позитива и поменьше бесполезных воспоминаний. С ночными кошмарами он справиться точно поможет. Раньше ведь всегда помогало.       Заснуть я так и не смог. Лежал, ворочался. Думал обо всём и ни о чём конкретно. Душно что-то, или мне это просто кажется. Форточка же открыта, значит свежий воздух исправно в комнату поступает. А я весь вспотел, хоть выжимай. Медленно сползаю с кровати, стягиваю с себя влажную футболку, вытираю ею пот, закидываю в корзину для белья. Интересно, мне самому стирать придётся, или этим тоже домработница занимается? Лучше уж я сам как-нибудь. Не люблю, когда в моём грязном белье копаются. Причём как в прямом, так и в переносном смысле.       Переодевшись в сухое, я вышел из комнаты и тихонько побрёл в сторону кухни. Захотелось вдруг попить чего-нибудь холодненького. Было темно, но не настолько, чтобы заблудиться даже в малознакомой квартире. Поэтому и свет в коридоре я включать не стал. А зря. Слабо фосфоресцирующие картины на стенах создавали жуткое впечатление. Хорошо, что я темноты никогда не боялся. Скорее, наоборот. Полумрак на меня всегда успокаивающе действует. Такой вот парадокс. Вот и сейчас, пока добрёл до кухни, успокоился почти полностью. Стоит ли переживать о возможном будущем, если в настоящем у меня пока всё нормально? Конечно нет.       Уже открывая дверцу холодильника, чтобы сок или минералку достать, заметил огонёк сигареты и тёмный силуэт на фоне более светлого прямоугольника окна. Душа сразу в пятки ушла — показалось вдруг, что мне, в дополнение к кошмарам во сне, уже и наяву призраки прошлого являться стали. Когда же узнал в неподвижной фигуре Артёма, вначале даже обрадовался, что это именно он, а не очередные происки моей так неожиданно и не во время проснувшейся совести. Спи и дальше, дура неуёмная! Не было у меня другого выхода, понимаешь? Нелёгкий выбор: либо ты, либо тебя — всегда заканчивается в пользу себя любимого. Несмотря ни на что.       Стою я у открытого холодильника и, забыв про мучившую меня жажду, за Артёмом, как загипнотизированный, пристально наблюдаю. Сидит себе так спокойненько среди кактусов и курит в форточку. И как только уколоться не боится? Интересно, а его родители знают, что их чадо по ночам никотином тайком травится? Или у них в семье подобное в порядке вещей считается, и Артём от мамы с папой особо не скрывается? И если он так спать хотел, как утверждал совсем недавно, то почему до сих пор не спит, а на подоконнике с сигаретой зависает? Впрочем, не моё это дело. Пусть хоть всю ночь напролёт по квартире шатается. Мне-то что до этого?       Я отвернулся, придирчиво изучил имеющиеся в наличии бутылки с соком и выбрал себе апельсиновый. Всегда его любил за приторную резкость и ароматно-пряную свежесть. Захлопнув дверцу, я прислонился спиной к холодильнику, открутил крышку с бутылки и глотнул сок прямо из горлышка. Хорошо!       Заметил меня братец, по всей видимости, только что. И его реакция на моё появление была вполне предсказуемой. Артём, резко выбросив окурок в форточку, враждебно уставился на меня:       — Чего припёрся, болезный? Всё-таки страшно одному, да?       Вот ведь дебил! Он с рождения такой ущербный или это благоприобретённое? Всё умиротворение, окутавшее меня пару минут назад, разом как рукой сняло. И надо же уметь так всё испортить! Да ещё вопросы разные дурацкие задаёт. Страшно-не страшно? Тебе-то что? Меня так и тянуло сказать Артёму что-то ну очень «ласковое». Но, справившись с раздражением, я ответил вполне миролюбиво:       — Да. Не по себе как-то немного.       Зачем на пустом месте ссориться? Наверняка, будет ещё более достойный повод, чтобы отношения с ним выяснить. А то странные они у нас какие-то получаются. Неоднозначные. С одной стороны, мне немного жаль, что вечером не удержался и всё же ему врезал. А с другой отлично осознаю: по-другому бы тогда я просто не смог поступить. Артём ведь сам меня спровоцировал. И, скорее всего, целенаправленно, чтобы выяснить границы дозволенного. Кто сказал, что здесь только я пытаюсь просчитывать возможные варианты людские поступки? Вполне возможно, что «братец» тоже этим увлекается, не даун же он полный?       Только безнаказанно себя оскорблять всё равно ему не позволю. Только бы в процессе мне не перестараться — не хочу себе с первых же дней врага наживать. Поэтому попытаюсь терпеть его глупые шутки и подначки сколько смогу, притворяясь очень добрым, покладистым и безобидным.       Но, похоже, подобным образом рассуждал не только я. И ответное участливо-показное дружелюбие со стороны Артёма меня сразу насторожило.       — Раз тебе тоже не спится — давай чаю попьём, — неожиданно предложил братец. — С пирожками.       Интересненько! С чего это вдруг столько заботы? Поневоле насторожишься и станешь ожидать какого-либо подвоха. Хотя Артём свои коварные намерения от меня скрывать и не собирался:       — Посидим, пообщаемся. Нам ведь теперь с тобой под одной крышей жить, а я о тебе практически ничего не знаю. Кроме того, что кулаками чуть что махать начинаешь.       Вот же гад! И говорит, как пишет! Да его послушать, так я — отморозок какой-то, которому только дай кого-нибудь поколотить.       Спокойно, Тимур, спокойно. Раз сам решил на провокации не поддаваться — теперь терпи. Ударить не только кулаком, но и словом можно:       — А если бы тебя так кто назвал? Ты бы как отреагировал? По голове неразумного погладил и попросил больше так не делать?       Артём посмотрел испытующе, задумался, хмыкнул и неожиданно признался:       — Нет, я бы тоже от всей души врезал! — и, немного помолчав, решительно добавил. — Не хотел тебя оскорблять. Само как-то вырвалось. Ляпнул, не подумавши. Извини.       Коротко и по делу. Что ж, одно положительное качество у Артема точно имеется. Свои ошибки он умел признавать. Только не один Артём весь тут такой из себя положительный. Надо же и мне соответствовать:       — И ты извини. Бить тебя не хотел. Само вышло, — смиренно покаялся я.       Чистейшую правду, между прочим, сказал. Сама рука дёрнулась, сама ударила. А я что? Я ничего. Не хотел даже. Верите? Да главное, чтобы Артём в моё искреннее раскаяние поверил.       Несмотря на взаимные извинения, напряжение между нами только усилилось. Хорошо ещё, что Артём честно сознался в своих намерениях, а то заладил вначале: чай да чай. Теперь же у меня появилось время хоть немного к допросу подготовиться. А в том, что многочисленные и далеко не приятные вопросы вскоре последуют, я ни капли не сомневался. И при всём желании не ответить на них я не мог, ведь мы только-только общаться нормально начали. Только вот рассказывать про себя и свою жизнь я не любил.       Особенно про последние годы. Не то чтобы я чего-то сильно стыдился, но и хвастаться особо нечем. Так что на все расспросы я предпочитал по возможности либо отмалчиваться, либо разговор на другие темы переводить. Поверьте: чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Не зря же у меня в последнее время бессонница началась. Да ещё и перемежающаяся кошмарами из прошлого. Зачем с кем-то ими делиться? И мне от этого легче не станет, и другому человеку лишние проблемы с психикой.       Чай Артём действительно приготовил. Собственноручно! Я-то грешным делом думал, что он на кухне самостоятельно только ложку до рта донести способен. А тут такое неожиданное рвение. Братец своими собственными рученьками залил воду в чайник, вскипятил его, ополоснув крутым кипятком заварник, засыпал в него что-то отдалённо похожее на скрученные чайные листы из аляповато-яркой жестяной банки, залил горячей водой и оставил настаиваться под дурацкой тряпичной куклой. Надеюсь, он не отравить меня задумал?       Пока я подозревал Артёма во всех смертных грехах, он, выждав несколько минут, убрал «грелку» с чайника и разлил чай по кружкам. Потом ещё пирожки в большой миске на стол поставил да поближе ко мне пододвинул. И всё это абсолютно молча, как будто разговаривать враз разучился. Также молча кивнул, приглашая присоединиться к угощению. Наверняка он сейчас в молчанку играет, чтобы меня с толку сбить. Подождёт, пока я в «тёплой домашней» атмосфере расслаблюсь, а потом как спросит что-нибудь ужасное.       Напиток оказался крепким и душистым, с бергамотом, как я люблю. И в меру горячим. Интересно, а Артём случайно этот сорт чая выбрал или уже успел откуда-то прознать про мои пристрастия? У Дарьи Наумовны, например, спросил, какой чай я предпочитаю. Не думаю, что он подобными вещами специально заморачивался, но кто знает. И не спросишь же. Бессмысленно. Потому что даже если я и поинтересуюсь, он либо не ответит, либо просто соврёт. Кто же на подобные вопросы честно отвечает?       Разговор, несмотря на «тёплую домашнюю» атмосферу поначалу не клеился. Ну о чём почти незнакомым людям говорить? Однако постепенно, слово за слово, мы всё же разговорились. О чём беседовали? Да ни о чём и обо всём понемногу. О погоде, о городе, в котором мне теперь предстояло жить, о соседях, о школе. Потом Артём рассказал о своей поездке с семьёй в Египет прошлым летом, а я поделился полузабытыми впечатлениями о «диком» отдыхе с тётей на Камчатке в наше последнее лето вместе.       Вопрос прозвучал внезапно, но для меня вполне ожидаемо:       — Скажи, а как ты в детдоме оказался?       — Когда тётя померла, меня туда сразу и отправили.       — Неужели никаких родственников не осталось, которые бы тебя к себе взяли?       — Остались. Но им и без меня проблем хватает.       — А родители твои, они… — тут Артём как-то замялся и замолчал, пытаясь, видимо, подобрать подходящие слова. Мне было понятно, о чём он сейчас думает. Дескать, бедный сиротка, без отца и матери, как бы не обидеть его случайно. Это не могло не радовать. Значит, он не такое бесчувственное дерьмо, каким пытается казаться. Хотя любопытство так и царапает его изнутри: «Спроси, спроси, спроси». Возможно, у нас и получится со временем общий язык найти. Не хотелось бы мне с ним враждовать, у меня более важные дела есть.       — С ними что-то случилось? — нашёл-таки нужные слова Артём.       Меня так и потянуло сочинить душещипательную историю «бедной сиротки», потерявшего в одночасье обоих родителей и долго мыкавшегося по белу свету, но… Врать, когда к тебе вполне по-человечески относятся и даже сопереживают, как-то уж слишком подло. Подробно расписывать свои «семейные» проблемы тоже не хотелось, поэтому я и ограничился сухим:       —  Да живы они, успокойся, — и, заметив ошарашенный вид Артёма, поспешил пояснить. — Пару лет назад точно живы и здоровы были. Думаю, что с тех пор ничего и не изменилось.       — Так почему ты тогда у тётки, а потом в детдоме жил, раз у тебя и отец, и мать есть?       — Да нафиг я своей матери не сдался, — пояснил я непонятную Артёму истину. — Она меня родила, чтобы отца на себе женить. А раз ничего не вышло — зачем ей обуза?       — А твой отец? — не унимался братец.       — У него своя семья есть. Законная. Зачем ему случайно сделанный на стороне ребёнок?       — Неужели так бывает? — Артём даже надкусанный пирожок в сторону отложил, настолько возмущён был. — Не в каком-то пиздастрадальном кино, а в реальной жизни. Чтобы оба родители живы, а ребёнок — в детдоме. Дикость какая-то!       — Согласен, — кивнул я. — Но, поверь, ещё как бывает. И не один я там такой был.       Я мог бы много чего рассказать ему про детей, родители которых пили или кололись. Для таких выродков ребёнок стоил дешевле, чем бутылка или доза. Про то, как в минуты просветления они навещали своих детишек, обещали исправиться и забрать их домой. Но эти благие намерения заканчивались очередным пьяным загулом или наркотическим дурманом. А ведь были и поистине ужасные истории, о которых и в криминальной хронике старались не упоминать, чтобы обывателей не шокировать.       Я мог бы много чего рассказать Артёму. Только вот зачем? Чтобы понять, каково это, надо не услышать, а самому пережить.       — А как там в детдоме? — между тем осторожно поинтересовался Артём.       — Нормально. Кормят, одевают, — говорить вдруг резко расхотелось, как не хотелось и вспоминать.       — Обрадовался, когда тебя усыновили? — продолжал удовлетворять своё чрезмерное любопытство Артём.       — Рад был, пока тебя здесь не встретил, — начал я злиться.       Такой откровенности он от меня явно не ожидал, даже чаем поперхнулся:       — Ах ты, гадёныш!       — Как будто ты лучше.       От моего продуманного и взвешенного решения терпеть и притворяться белым и пушистым у этому моменту мало что осталось. Зато всё больше крепло желание опять ему врезать. За это осторожное опасливое любопытство. За то, что разбередил душу. Знаю, надо было снова промолчать, но не утерпел. Да я его почти ненавидел сейчас. Вот чего он в душу лезет? Туда я никого не пускаю — незачем. Наследят там, натопчут, грязи натаскают. Никто ведь даже ноги перед входом не вытрет, и никто не извинится. А мне потом с этим как-то жить. Ну уж нет! Моя душа — не место для прогулок.       Братец задумался, словно что-то про себя просчитывая и прикидывая. После решительно сказал:       — Ладно, чёрт с тобой! Глупо ругаться по пустякам. Мир?       — Скорее — перемирие. Временное, — не согласился на его предложение я. — А там посмотрим на твоё поведение.       Меня очень позабавили квадратные глаза Артёма, который от моей наглости даже дар речи на мгновение потерял. Интересно, а на что он рассчитывал? Что я ему сейчас на шею брошусь со слезами благодарности и истошным криком: «Братик!» Да не дождётся!

***

      Небо за окном постепенно серело — приближался рассвет. Я всё ждал, когда же разговор плавно перейдёт к моим ночным крикам. Но так и не дождался. Странно. Неужели Артём понимает, что о таком лучше не спрашивать?       А синяк у него под глазом всё больше наливался сочной фиолетовой синью, о чём я не преминул братцу злорадно сообщить. На свою голову, как оказалось. Этот гад на полном серьёзе потребовал, чтобы я ему фингал заретушировал. Сбегал куда-то по-быстрому, сунул потом мне в руку карандаш для маскировки дефектов кожи (у мамани, наверное, стащил!) и, ни секунды не сомневаясь в своём праве, приказал:       — Мажь!       Ага, сейчас. Размечтался. Только шнурки поглажу да штаны подтяну. Нашёл визажиста-любителя.       — Тебе надо — ты и мажь!       Долго Артём уговаривать не стал. Впечатал меня спиной со всей дури в стену так, что в голове зазвенело, и угрожающе зашипел прямо в ухо:       — Сказал — мажь, значит мажь. А то самого по стенке размажу!       И куда в миг подевалось всё его показное дружелюбие? Так и знал, что этот гад просто притворялся. Можно, конечно, было посопротивляться. И тогда неизвестно кому бы ещё больше досталось. Но, поразмыслив, решил не переть на рожон, и фингал аккуратненько замазал. Трудно мне, что ли, в самом деле? Тем более, что в его появлении я и виноват. Поэтому и злился на Артёма недолго. Понимал, что в чём-то он прав: раз виновен — исправляй. А отомстить и потом можно будет. И я даже знаю как.       Неожиданное появление Вадима Артемьевича на кухне времени на сладкие раздумья о том, что же я после сделаю с Артёмом, не оставило. Вошедший глава семейства преувеличенно радостно возвестил:       — Замечательно, что вы оба так рано проснулись. Сегодня едем все на дачу!