Приёмыш

Обжигающе горячие руки на вмиг покрышейся мурашками и ставшей вдруг очень чувствительной коже. Дыхание моё перехватывает, и неизвестно от чего больше: неожиданности, испуга или предвкушения чего-то приятного, но явно запретного. Целое ассорти чувств и ощущений, и половину из них я откровенно не понимаю. И себя тоже совсем не понимаю. Хотел ведь строго поддерживаться плана: дождаться восемнадцати и свалить отсюда куда подальше. Зачем же Артёма тогда провоцирую? Всё ждал чего-то и ждал. Дождался. А теперь что? А теперь у меня полная неразбериха в настоящем и потенциальная жопа в будущем. Нельзя смешивать приятное с полезным. Цепляюсь за остатки быстро улетающего в дальние дали рассудка и тихо спрашиваю: — Ты чего? — Ничего, — раздаётся такое же тихое и едва слышное мне в ответ. — Ты меня лапаешь! — уже едва ли не в полный голос возмущаюсь я. Возмущаюсь и сам же своему возмущению не верю. — Ну и что? Действительно, ну и что. Коротко и ясно. Здесь, в ночной тиши, наедине со своими ощущениями и страхами притворяться больше не имеет смысла. Мне совсем не противно, даже наоборот. Тепло и уютно от прижавшегося сзади горячего тела. И неудержимо хочется наплевать на все проблемы мира и стоять так долго-долго. А что потом? А вот то, что может последовать потом, в мои планы никак не вписывается. У меня же на несколько лет вперёд всё продумано и просчитанно, и Артёму там места совсем нет. Надо, пока не поздно, оттолкнуть его и сказать что-нибудь пообиднее и побольнее, чтобы выкинул из головы всю свою дурь и снова меня возненавидел. Как раньше, в первые дни пребывания в этом ставшим уже не таким чужим доме. Надо, но как же хочется хоть на несколько минут вновь почувствовать себя абсолютно нормальным и жить без всякой оглядки. Хочется, но мне дико страшно выпустить будущее из-под контроля. Сколько твердил себе: «Нельзя расслабляться и плыть по течению!». А теперь готов забить на всё из-за малейшего интереса к своей персоне. Глупо и недальновидно. Пытаюсь высводобиться из объятий, но Артём прижимает меня к себе сильнее, а потом ещё и пристраивает подбородок мне на плечо. И выбраться из кольца этих крепко сжимающих рук уже не так просто. «Да будь что будет, » — малодушно решаю я и сразу успокаиваюсь. Какой смысл нервничать, если сам же и сдался. Мы почему-то упорно молчим. То ли оба боимся спугнуть воцарившееся между нами хрупкое понимание, то ли слова здесь и сейчас абсолютно лишние. Словами невозможно передать то, что передаётся через чужие прикосновения. Осторожные поглаживания успокаивают, а прерывистое дыхание забавно щекочет мою шею. Да так, что чёртовы мурашки уже целые автострады по телу натоптали. С опаской и предвкушением жду: а что же дальше? Только особым терпением я никогда не отличался. Вот и теперь, выждав всего несколько минут, каким-то непостижимым образом умудряюсь развернуться и буквально утыкаюсь своим носом в чужой, холодный по сравнению я его горячим телом. Но тереться носами приятного мало, поэтому решительно тянусь к чужим губам. Целовались же мы с Артёмом, уже причём не раз. Воспоминания — вещь упрямая. Сколько не загоняй их куда подальше, всё равно постоянно всплывают. Случилось это впервые, когда я Артёма практически полуживого от Кешки домой забирал. В такси он на мне буквально лежал и спал, только что не храпел для полноты картины. А на воздухе сразу взбодрился и целоваться полез. Мне же тогда одиного и горько было, вот и ответил с дуру на поцелуи. Хорошо, что в тепле Артёма опять развезло, и он уже не целоваться, а чудить начал. Поржал я тогда с него знатно. Никогда ещё столь захватывающего представления не видел, хотя повидал немало. Хорошо, что утром он ничего не помнил, особенно наши нежности. Хорошо, что у пьяных настроение скачет, как мартовский заяц, а то бы ещё неизвестно до чего бы мы с ним в тот раз дошли. Вряд ли, конечно, дело чем-то серьёзным закончилось, но чем чёрт не шутит. Так что второй поцелуй, произошедший уже по моей инициативе, стал не только для меня настоящим откровением. Нас неосознанно влекло друг к другу, но признаваться в этом даже перед самим себе не хотелось, поэтому и шарахались мы друг от друга как одноимённые заряды. Можно сколько угодно обманывать окружающих, но обмануть себя сложно. Третий поцелуй оказался со вкусом мяты и ментола. Наверняка, Артём опять леденцы Вадима Артемьевича грыз, которые тот использует, когда вдруг желание бросить курить на него накатывает. Я как-то их тоже попробовал, так мне не понравилось. Но лучше уж ментол и мята, чем табачная вонь. Поцелуй становится всё более жарким, и я уже хочу остановится. Но кто бы меня отпустил! Кажется, не только у меня рвёт крышу. Раздавшийся под дверью шорох заставляет нас буквалоно отпрыгнуть друг от друга. И вовремя — в кухню заходит заспанный Вадим Артемьевич, целенаправленно шествует к холодильнику, открывает его и тут замечает нас. Подозрительно смотрит, пытаясь понять что происходит. Потом, видимо, приходит к какому-то выводу. Но совершенно неправильному. — Вы что тут курили? — подозрительно щурится он. Мы изумлённо переглядываемся и спешим развеять сомнения так некстати проснувшегося Вадима Артемьевича: — Нет! — А чего вы тогда в темноте тут торчите? Мы снова переглядываемся растерянно. Вряд ли Вадим Артемьевич обрадуется, узнав, что мы на самом деле у окна делали. Молчание затягивается, и я лихорадочко изобретаю ответ, который на ум почему-то так и не приходит. А потом Артём говорит: — Мы на рекламу смотрели. Звучит глупо, но упоминание о рекламе, которую и ночью видно как днём, быстро усыпялет подозрительность Вадима Артемьевича. Буду теперь знать, чем его в случае необходимости отвлекать. Вадим Артемьевич минут пятнадцать разглагольствовал о преимуществах размещённлй по его заказу рекламы, а мы стояли как идиоты и внимательно слушали. По крайней мере, вид делали. Потом Вадим Артемьевич, видимо выговорившись, спохватился, и раз мы всё равно не спим, предложил выпить с ним чая. Вот что за привычка по поводу и без поводв чаи гонять? Теперь, когда ни перед кем притворяться не нужно, сознаюсь честно, что ни чай, ни кофе я не люблю. Да ещё и чаепития у меня всегда ассоциировались с тётей, а лишний раз вспоминать о прошлом я избегал. Это как клубок ниток — потянешь за ниточку, и целый ворох ниток неопрятным комом уже валяется. Так и воспоминания. Насколько бы светлые и радостные они не были, всегда есть шанс наряду с ними что-то весьма неприятное вспомнить. А оно мне надо? Резко трясу головой и с наигранным энтузиазмом подхватываю идею Вадима Артемьевича. Начинаю суетится, вытаскивать из нависных шкафчиков конфеты и печенье, выкладывать их в фигурные вазочки и ставить на стол. Если не можешь избежать фарса, следует его возглавить. Так по крайней мере не себя дураком будешь чувствовать, а остальных оными воспринимать. Разговоры ни о чём всегда мне удавались, вот и приходилось стараться за двоих, тем более что Артём упорно молчит и прячет взгляд от нас обоих. Я бы подумал, что он из-за случившегося переживает, если бы не знал точно, что дело тут в другом. Прекрасно помню его вопли по поводу обмана родителей и понимаю, насколько ему трудно посмотреть в глаза тому, кого семнадцать лет отцом считал. А что на меня он тоже не смотрит, так это на фоне всего прочего такие мелочи, что и зацикливаться на этом не стоит. Но чтобы его молчание не выглядело подозрительным, из кожи вон лезу, чтобы сгладить возникшую за столом неловкость, и трещу как восторженная первоклассница обо всём, что вижу. Вадим Артемьевич охотно подхватывает ничего не значащий трёп, и со стороны мы, наверное, выглядили как идеальное семейство, решившее вдруг дружно побаловаться чаем. Но одно дело общаться ради пользы или какого-либо шкурного интереса, а другое дело просто время тянуть, чтобы Артём сообразил и хоть пару фраз в общий разговор вставил. Не ко времени нам сейчас ненужные откровения. Вскоре темы для разговора у меня иссякли. Мы и погоду обсудили, и политику, и школу, и современную молодежь. Осталось только с Вадимом Артемьевичем ещё моду и стиль обсудить, но боюсь, он этого не оценит. Поэтому воспользовавшись моментом, когда мой собеседник отвлекается на входящее сообщение на айфоне, я сославшись на завтрашнюю, нет уже сегодняшнюю контрольную, прошу разрешения покинуть столь интересных собеседников. Частичная правда и безукоризненная вежливость приносит свои плоды, и Вадим Артемьевич решительно отправляет нас спать: — А то контрольную на двойки напишите! Уходя из кухни, успеваю в дверях шепнуть на ухо Артёму: — Кажется, я знаю, кто твой биологический отец. Уверен до конца я не был, но коственные признаки и собственная интуиция буквально вопили: «Это он!» А своей интуиции я привык доверять как никому другому, она мне, можно сказать, дважды жизнь спасала. Так что на этом свете я только ей одной и верю. Прикрыв дверь, коварно улыбаюсь и считаю про себя: «Раз, два, три, четыре, пять!» Отскакиваю в сторону и наслаждаюсь зрелищем: Артём злющий и взволнованный — одна штука. Братец поначалу целенаправленно рванул по коридору, потом, заметив меня, резко притормозил. — Повтори что ты сейчас только что сказал, — требовательно шипит он. Да, лучше ему не шуметь и Вадима Артемьевича в наши семейно-детективные разборки не посвящать. — Кажется, я знаю, кто твой биологический отец, — послушно повторяю требуемое и откровенно любоюсь быстрой сменой чувств на лице у Артёма. — Кто он? — нетерпеливо интересуется братец. Его-то понять можно: на такой неожиданный поворот вряд ли кто спокойно отреагирует. А мне хочется сполна свои триумфом насладиться, поэтому с ответом и не тороплюсь: — Завтра, всё завтра, — и бодренько едва ли не марширую в свою комнату. Так, и когда это помещение успело стать моим? Это просто временное жильё и привыкать к нему не следует, что бы потом не скучать. А вот по чему я точно скучать буду, так это по сердитому шёпоту Артёма, буквально выплюнувшему мне в след: — Гадёныш!