Приёмыш

Артём

      После этого странного и весьма не однозначного инцидента (а как иначе мне расценивать этот чёртов поцелуй?) мы с Тимуром дружно избегали оставаться наедине. Что по поводу произошедшего думал братик — мне не ведомо, я же чувствовал себя весьма неоднозначно. И больше всего меня беспокоило не само произошедшее, а моя реакция на этот неожиданный поцелуй. Меня никогда раньше только от одного поцелуя так не штырило. Поэтому и хотелось понять, что же такое со мной происходит. Поэтому и избегал я общения с Тимуром как только мог.       Но вечно избегать человека, с которым ты живёшь под одной крышей и учишься в одном классе, как не старайся — не получится. Да ещё и окружающие как будто сговорились — всё время вольно или невольно сводили нас вместе. То маме вдруг потребовалось затащить нас на какую-то идиотскую выставку цветов, то в школе групповые задания давали. Напряжение внутри меня всё копилось и копилось…       Чем дальше, тем больше мне становилось ясно, что без откровенного разговора нам теперь никак не обойтись. Вот только станет ли Тимур со мной откровенничать? Он же как улитка, чуть что — и сразу в свою раковину прячется.       Двойка за контрольную по математике на фоне полнейшого внутреннего раздрая меня даже ни капельки не расстроила. Тем более, что не у меня одного она была. Компанию неудачников мне составили Кешка, Роза и Тимур. Этим же составом нас и оставили после уроков тесты переписывать.       Вначале Станислав Витальевич, учитель математики, сидел с нами и внимательно следил, чтобы никто не списывал ни с интернета, ни друг у друга. А потом кто-то в дверь кабинета осторожно постучал, и его в коридор вызвали. Тихое бормотание за дверью никакой полезной информации нам не принесло. Кто пришёл, и что ему от учителя математики было нужно — не понятно. А потом Станислав Витальевич заглянул в класс и, сообщив нам, что его срочно вызывает директор, тут же удалился.       Кешка с Розой сразу оживились, и объединив усилия, поскольку у них один вариант оказался, принялись ожесточённо сражаться с хитроумными задачками, не чураясь помощи всезнающего интернета. Тимур задумчиво смотрел в окно, а я исподтишка наблюдал за ним. Мне до сих пор хотелось понять, что же братик там пытается высмотреть. Да и с последнее время я часто себя ловил на осторожном разглядывании братика.       Вернувшийся вскоре Станислав Витальевич, обнаружив, что двое учеников с заковыристым тестом всё-таки справились, отпустил их. Нашими же с Тимуром «успехами» учитель остался очень недоволен:       — Вы до вечера сидеть собрались? Педсовет скоро, а я тут с вами только время напрасно теряю.       — Мы обязательно всё сделаем, — виновато сказал Тимур, оторвавшись наконец-то от проклятого окна. — Только нам времени чуть больше нужно.       — Списать надеетесь? — подозрительно прищурился учитель.       — Нет! — возмущённо вскинулся братец. — Могу даже телефон отдать, чтобы у вас сомнений не было.       И действительно быстрым движением извлёк из кармана почти плоский чёрный прямоугольник, протянув его затем удивлённому учителю. Тот явно такого развития событий не ожидал: отобрать у учеников телефон разве что силой возможно, и то ещё не факт. А тут добровольно отдают. Конец света, не иначе, скоро наступит.       — Хорошо, — устало согласился Станислав Витальевич, убирая смартфон Тимура в шкаф и запирая его на ключ. — Но после педсовета ни минуты лишней с вами сидеть не собираюсь.       — Нам этого времени вполне хватит, — закивал я, как китайский балванчик, про себя опасаясь, что и мой айфон придётся отдать. Но то ли Станислав Витальевич не столь верил в мои способности, чтобы последней надежды лишать, то ли просто второпях забыл.       После ухода учителя в кабинете установилось тягостное молчание. Тимур по-прежнему пялился в окно, за которым понемногу сгущались сумерки, а я тупо завис над листом с заданиями, не видя ни букв, ни цифр. И чувствовал, что долго это продолжаться не может, что надо что-то делать. Только вот что?       — Сколько заданий сделал? — спросил я, наконец, ничего умнее так и не придумав. — Я почти половину.       Тимур молчал. Я уже было подумал, что он намеренно продолжает меня игнорить, как братик отвлёкся от созерцания сумерек и неспешно стал листать тест, подсчитывая решённое.       — Реальную математику практически всю. И три задания по геометрии, — вскользь глянул на меня он, тут же отводя глаза.       Совсем неплохо. У меня гораздо меньше, если по баллам высчитывать, наберётся.       — Дашь списать? — осторожно поинтересовался я, совершенно не расчитывая на его согласие.       Но братец пересел ко мне поближе и спокойно протянул свой тест. Я быстро переписал несколько заданий, и, сделав на всякий случай пару ошибок, чтобы полного совпадения не было, вернул ему оба теста. Тимур недоумевающе посмотрел на листы в руке, потом сообразив, зачем я ему свой тест подсунул, поблагодарил и начал быстро-быстро переписывать ответы.       Хотел я ему напомнить, чтобы один в один не списывал, но потом мысленно махнул рукой. Пусть! Если и эти тесты на двойки напишем, наверняка, Станислав Витальевич заставит нас после уроков оставаться и математикой с ним заниматься. Вместе. Сколько возможностей для общения добавится.       Тимур задумчиво сравнивал наши ответы и машинально теребил ухо с крестом. Есть у него такая привычка, когда сильно задумается и себя совсем не контролирует. Внимательно присмотревшись, я заметил, что серьга-то у него самодельная. Какой-то умелец из народа из обычного нательного крестика её сделал.       — Тётин? — спросил я братца, имея в виду крест.       — Да, — сразу догадался о чём я Тимур. Посмотрел на меня пристально, словно что-то хотел сказать или спросить, но потом снова в тест уткнулся.       Я уж было подумал, что больше него от него и не дождусь, как братик, отложив в сторону ручку, начал рассказывать:       — У меня от тёти на память из вещей только этот крестик и остался. Увозили меня второпях, даже вещи свои собрать толком не успел, только во крестик на шею одел А в детдоме его сразу же отобрать хотели, дескать религиозные символы детям носить не положено. Возможно, видите ли, недопонимание и разжигание межнациональной розни, детей-то со всех уголков страны в приёмник свозили. А какой же это религиозный символ, если крест — просто память?       Тимур снова замолчал, задумчиво уставившись в окно. Я тоже молчал, совершенно не зная, что ему сказать. Не было в моей жизни серьёзных потерь ещё. Бабку я не особо любил, с прочими родственниками близко не общался. Да моё самое сильное горе — детская обида и непонимание, когда отец мне с Кешкой играть запретил. Но я умудрился сбежать от няньки и разыскать друга в игровой комнате торгового центра, чтобы узнать о таком же запрете уж от его отца. И тогда мы уже вместе с Кешкой свои «права» отстаивали. Дружным громогласным рёвом. Что чувствовал Тимур мне представить сложно, поэтому я просто молчал, надеясь на продолжение истории. И дождался.       — Мне тогда ещё двенадцати не было, — тихо заговорил Тимур. — Ни ума ещё, ни фантазии. Хотел даже крест этот проглотить, чтобы чужим людям не достался. Для меня он, как я теперь понимаю, тоже символом веры был. Только не веры в бога, а в будущее. Что у меня всё хорошо будет. Толкал его в рот и давился. За этим занятием меня сторож дядя Ваня и застал. Обругал, конечно, всяко разно. Потом, разобравшись в ситуации, предложил крест где-нибудь в надёжном месте спрятать, раз уж он мне так дорог. Но расставаться я с ним ни в какую не хотел, и не было для меня тогда никаких надёжных мест вообще. Дядя Ваня в конце-концов и предложил крест в серьгу переделать.       Тимур снова застыл, уставившисб прямо перед собой. Неуютно я тогда себя почувствовал. Когда братец в окно таращился, можно было с натяжкой, но предположить, что он там что-то интересное заметил. А когда смотрел как сейчас в никуда, у меня мурашки по загривку бежали. Чувствовал я, что он сейчас в прошлое смотрит. И прошлое это совсем не радужное.       — А серьгу у тебя отобрать не пытались? — осторожно поинтересовался я, когда молчание начало напрягать.       — Пытались, но я не дался, — неожиданно задорно улыбнулся Тимур. — Серьга — это уже не крест, а украшение, поэтому и убедить меня снять его так и не смогли.       Тимур продолжал задумчиво улыбаться, а я внутренне ликовал. Раковина, в которой постоянно прятался от окружающего мира Тимур, для меня чуть-чуть приоткрылась. И пусть ничего важного он мне не рассказал, но мы с ним снова говорили, как прежде. Пусть ни слова не было сказано о том тревожащим меня до сих пор поцелуе.       И даже то, что домой мы возвращались опять молча и по разным сторонам тротуара, меня не очень огорчило. Лёд тронулся, и теперь-то уж я постараюсь братика своими тупыми шутками снова не оттолкнуть. Поэтому и чувствовал я себя едва ли не именинником. Даже мама, обычно где-то в своих мыслях витавшая, это заметила. Отговорился тем, что тест по математике очень хорошо написал, едва ли не на пятёрку. Тимур на это выразительно хмыкнул, но разоблачать меня перед родителями не стал.       Ночью мне почему-то не спалось. То ли нервишки всё же пошаливали, то ли ещё что. Проворочавшись около часа, встал и поплёлся на кухню, подумав, что чай с бергомотом, возможно, поможет мне успокоиться и заснуть. Вошёл я и замер.       На фоне фиолетово-синего прямоугольника окна — тёмная фигура. Тимур. Идеальная ситуация. Подхожу осторожно и кладу руки ему на талию. Он вздрагивает, видимо, моё появление для него неожиданным оказалось. Вздрагивает, но не оборачивается. Руки у меня холодные, почти ледяные, и тёплая кожа братика сразу же покрывается мурашками. Он дрожит то ли от холода, то ли ещё от чего.

Тимур

Что мной руководило, когда я полез к Артёму с поцелуями? Сложно так сходу взять и объяснить. Авантюра, конечно, на грани фола, но куча мелочей, сложившихся как кусочки пазла в единую картину, наводили на размышления и требовали от меня срочных действий. А проверить свои домыслы на тот момент я мог только одним способом. Вполне осознавая, что могу за подобные «шалости» и в морду от братца получить. Не получил, а поцелуй слишком уж долгим получился. Да и реакция собственного организма меня весьма озадачила. Как так? Неужели братец меня в сексуальном плане привлекает? А ещё больше удивила похожая реакция со стороны Артёма. Да быть не может! У него же столько девчонок было! Не откладывая дело в долгий ящик, осторожненько попытался прояснить этот вопрос у Кешки. Должен же лучший друг подобные нюансы знать. Чтобы свой интерес в этом вопросе прикрыть завёл речь издалека. Высказал озабоченность, что совсем девушек не понимаю. И в качестве примера наших одноклассниц привёл. — Да кто этих куриц вообще понять может? — возмутился Кешка, почуяв благодатную тему. — У них же в голове ничего кроме тусовки и моды нет. — Учёные вон версию выдвинули, что мужчины и женщины вообще пришельцы с разных планет. Мужчины с Марса, а женщины с Венеры, — решил блеснуть эрудицией я. — Что? — подпрыгнул от переизбытка чувств Кешка. — Если это и правда, то, наверняка, их с планеты на Землю принудительно выселили, потому что они своих венерианских мужиков достали. Странно, что Иннокентий такой женоненавистник. На моей памяти ему ни одна девушка ничего плохого не сделала. Может у него в детстве девчонка любимую игрушку отобрала да сломала? Говорят же, что все наши проблемы родом из детства. Хотя у него же целых две сестры, может из-за этого? Как бы там не было, но ничего интересного я от Кешки не узнал. Даже когда «посочувствовал» братцу, что он со своей девушкой расстался, а новые отношения всё не складываются. — А я ему говорил, что Аня — вообще не вариант. Внешность внутреннее содержание не компенсирует, — горячился Кешка. — У Артёма все девушки как под копирку: симпатичные, фигуристые, стервозные. Рискну предположить, что братца, этого любителя «высоких стандартов» просто на разнообразие потянуло. Физиология — вещь практически неуправляемая. Гормоны, гады, так играют, что не всегда отчёт своим действиям отдаёшь. А тут ещё я с «целовальной» проверкой. Вот и результат. Это многое объясняет, жаль, что не всё. Решил понаблюдать, что же дальше будет. Раз Артём делает вид, что ничего не случилось, так чего я раньше времени загоняюсь? Но на всякий случай решил держаться от брата подальше. Видимо, ему такая же идея в голову пришла, потому что друг от друга мы едва ли не шарахались. Удивительно, что никто из нашего близкого окружения подобной странности не заметил. Что ж очередное доказательство, что всем на всех наплевать на лицо. Продолжаться вечно это не могло, но я даже на этот раз не брался прогнозировать, чем всё закончится. Одно ясно — просто не будет. А разве что-то в жизни просто бывает? У меня уж точно ничего простого не было, поэтому возможные неприятные последствия совсем не пугали. Ненависть, сомнение, неприятие — чем ещё мог меня удивить братец? Пугало лишь полное равнодушие, которое вполне могло оказаться не напускным, а очень даже настоящим. Но сидеть и ждать у моря погоды не в моих правилах, поэтому когда Атрём понемногу начал со мной разговаривать, я всё ждал удобного случая, чтобы поговорить без свидетелей и внести, наконец-то, ясность. Ждал, ждал. И дождался. Дурацкая привычка просыпаться среди ночи бесила неимоверно. Следовало отвыкать от детдомовских привычек, когда чуткость сна и быстрота пробуждения не раз меня выручали в критических ситуациях. Ночь — самое опасное время. Когда спишь, ты абсолютно беззащитен. Странно, что я и в семье себя как-то защищенным не чувствую, поэтому просыпаюсь часто. А тут ещё жажда замучала, словно неделю во рту ни глотка воды не было. Хорошо, что в холодильнике всегда охлаждённый сок есть. Напившись, подошёл к окну. И засмотревшись на мигающие огни соседних домов, словно бы выпал из реальности.