Жгут (Tourniquet)

Прошло три дня с тех пор, как положение вещей изменилось. Не совсем ясно, кто из них победил, но в конечном итоге Брюс принял пищу от Джокера, позволив телу обрести ужасающую силу. С того момента Брюс чувствовал, как она разливается по венам, поднимается вверх, к голове, возвращая сознанию и мыслям навязчивую ясность. Думал он лишь о себе, своей участи. Он ощущал беспокойство в конечностях, час за часом нарастал шум в голове, и на его фоне терялось негодование, переполнявшее Брюса во время бодрствования. Пребывание в неподвижном состоянии, даже несмотря на возможность ходить время от времени, имело свои негативные последствия. Джокер не пытался заниматься с ним сексом после того инцидента. Возможно, для того, чтобы все чувства обострились до предела. Брюс не осмеливался спрашивать его об этом, пусть даже постоянные прикосновения мужчины всё усугубляли. Джокер по-прежнему обнимал Брюса во сне и заботился о каждом аспекте его жизни, в том числе и тогда, когда Брюсу наконец-то потребовалось сходить по-большому. Ну, Джокер хотя бы отвел взгляд. И, по крайней мере, согласился не обездвиживать снова все пальцы Брюса, когда пришло время привести в порядок гипс, сковывающий его ладони. Джокер сосредоточился на том, чтобы Брюс не смог выдернуть из плена большой палец, оставив остальным больше места для маневра. Так что Брюс достаточно легко смог подтереться сам. Назвать это унизительным было бы не совсем верно. Брюс знал, что в первый раз Джокер сделал всё сам, и в этот раз унижение было менее сильным, но отвращение от этого никуда не делось, возмущение не утихло. Брюсу было сложно определить, что именно породило эти эмоции. Неумолимая убежденность, что покончить со всем этим можно лишь одним способом и неимение возможности это осуществить? Или злость из-за пленения? А может, тот факт, что отсутствие контроля над собственными движениями и физическими функциями порождает только ярость? Независимо от того, чем было вызвано, оно нарастало. Час за бесконечно длящимся часом. До тех пор пока на чаше весов эмоции медленно не перевесили рациональность. Брюсу становилось все труднее и труднее сдерживаться и выглядеть спокойным рядом с Джокером, особенно теперь, когда не получалось притупить его бдительность. Брюс отчетливо видел, что Джокер и сам раздражен – читал это в подергивании лицевых мышц, когда тот пытался улыбнуться, в том, как резко выделялась сеточка морщин вокруг глаз. Брюс не знал, сколько прошло времени, но в итоге почувствовал: что-то наконец созрело. Все, что он сейчас слышал, – это звук собственной крови, наполненной удушающей яростью и стремительным потоком мчащейся по венам. Мышцы непроизвольно сократились. Брюс только что поел, сам же Джокер пренебрегал едой, и Брюс больше не напоминал ему поесть. К тому же Джокер не спал уже несколько дней. Хотя тот и старался быть любезным, но проявление его симпатии теперь было четко лимитировано и не имело ничего общего с тем шквалом, который обрушился на Брюса в начале. Напряжение было уже почти осязаемо – еще чуть-чуть и достигнет предела. Сейчас Джокер, как обычно, сидел у Брюса на коленях. Когда попытался погладить его по щеке, тот отвернулся. Впервые. Оба застыли на добрую минуту в тишине, а затем Джокер отдернул руку и извернулся, чтобы заглянуть Брюсу в глаза. Они были полны обжигающей ярости и колоссальной боли, которые явно против воли просачивались на поверхность. – Пожалуйста, не трогай меня, – отведя взгляд, попросил Брюс. – Хорошо, – вздохнул Джокер и сцепил пальцы в замок. Он знал, что это только начало, а так же он чертовски хорошо знал, что к этому не готов. И никогда не будет. – Мне нужно, чтобы ты с меня слез. Джокер без пререканий слез с колен Брюса и с угрюмым видом встал перед ним, ссутулив плечи. Джокер смотрел, как грудная клетка Брюса быстро вздымалась и опадала еще несколько секунд, прежде чем его дыхание выровнялось. Но он продолжал непроизвольно вздрагивать всем телом, словно мышцы не в силах сдержать клокочущую в нем ярость. Джокер смотрел, как Брюс сжимал и разжимал челюсти, видел странный блеск в его глазах. У самого голова была как в тумане. – Я помню, ты сказал, что хочешь сделать меня счастливым. Я… несчастлив, – начал Брюс. Он сглотнул и прочистил горло. – Я не могу больше оставаться связанным. Я не могу. И даже если ты снова начнешь снижать мою восприимчивость c помощью секса, это не сработает. Тебе придется запихнуть трубку мне в глотку, засунуть катетер в член и держать меня привязанным к кровати, потому что я не буду послушным, я буду скидывать тебя и буду орать, буду кусаться и сопротивляться изо всех сил. – Голос Брюса дрожал, Джокер понял, что тот не репетировал мысленно речь. – Как это может сделать счастливым? – Оу, действительно звучит несколько своевольно, – спокойно – пусть это и было далеко от его внутреннего состояния – сказал Джокер. – И я вижу, насколько тебя от этого тошнит. От всего этого. А будет становиться только хуже. Ты должен меня отпустить. – Нет. Ответ получился таким же автоматическим, как сопровождающая его улыбка. – Значит, ты собираешься до конца моей жизни держать меня обездвиженным, прикованным к постели? Я заставлю тебя сделать это со мной. Я не принесу тебе ничего, кроме боли. Брюс наблюдал за Джокером, смотрел, как тот прячет лицо в ладонях, а затем, крепко зажмурившись, проводит руками по волосам, но продолжает дышать глубоко и ровно. – Ты наконец-то достиг… своего предела? – Да. Джокер наконец-то посмотрел на Брюса – отрешенным, отсутствующим взглядом. Внутренний голос зашелся криком: просил Брюса просто заткнуться, сказать, что все это всего лишь блеф и что он никогда так не поступит с Джокером, попросить того вернуться, чтобы снова оказаться в его объятиях, подставить лицо поцелуям, сказать, что все будет хорошо и попросить перестать уже смотреть на него так. Но этот крик был недостаточно громким. – Отпусти меня. Джокер продолжал пристально смотреть на Брюса. Его глаза казались абсолютно пустыми, словно мужчина впал в состояние шока. Однако тот сделал шаг к Брюсу, затем еще один и еще. Встав на колени около ног Брюса, Джокер их освободил. Дальнейшее происходило настолько медленно, что в памяти Брюса раскаленным клеймом отпечатывался каждый шорох одежды, каждый скрип половиц, пока Джокер расстегивал наручники на его запястьях. Он остался стоять позади, но Брюс не вставал, хоть и не был больше скован – к месту пригвоздило чувство вины. – Тогда тебе лучше идти своей дорогой, Брюсси, – произнес Джокер. Его тихий голос звучал ровно. – Ты прав, меня тошнит от всего этого. Иди. Иди-иди-иди. Брюс медленно встал со стула и сделал несколько шагов в сторону двери. На мгновение он замер и обернулся. Воздух казался настолько плотным, что было ужасно трудно сквозь него продираться, тяжело его глотать – Брюс словно тонул. Джокер просто стоял на одном месте, за его стулом, не глядя на Брюса – невидящий взгляд был устремлен в никуда. Пришло время уходить. Так что Брюс продолжил идти, считая шаги, пока не оказался у края пропасти и не повернул дверную ручку. Он легко справился с ней благодаря тому, что пальцы оставались относительно свободны. Брюс не собирался избавляться от гипса, пока не будет уверен, что Джокер этого не услышит. Заставив себя не оглядываться, Брюс вышел за порог и закрыл за собой дверь. Коридор выглядел совершенно запущенным, а выстроившиеся по обеим сторонам двери — так, словно за ними скрывалась лишь пустота, даже если это было не так. Никто не стал бы жить здесь просто для того, чтобы жить. Похоже, это был один из многоквартирных домов, признанных непригодными для жилья. Люди приходили сюда, чтобы окончить здесь свои дни, подобно диким зверям, выбирающим какую-нибудь поляну, где им предстояло встретить свою смерть. Брюс шел мимо равнодушно взирающих на него рядов дверей, пока не уперся в ту, что вела на лестничную клетку. Он был на втором этаже. С каждым шагом вниз по лестнице в его мышцы поступало чуть больше кислорода и, пусть и не к месту, но Брюс чувствовал себя очень хорошо – просто оттого, что имел возможность самостоятельно преодолеть все это расстояние, мог двигать руками и ногами не под дулом направленного на него пистолета. Внутренности скрутило от горечи – Брюс чертовски хорошо знал, насколько сильно ему хочется снова оказаться в пределах досягаемости того пистолета. Он расколотил горечь вдребезги вместе c гипсом на руках, ударив по стене на первом этаже. Это было упоительно. Он смог вытащить осколки, а затем размотать и снять бинты. Он был свободен, наконец-то он был свободен и мог покончить с собой. Но сначала ему придется пройтись. Брюс шел несколько часов, он ужасно вымотался, крадясь по городу и изо всех сил стараясь оставаться неузнанным. Благодаря щетине и слишком отросшим неопрятным волосам мало кто опознал бы в нем Брюса Уэйна, особенно сейчас, после того как стемнело. Брюс не пытался добраться до какого-то определенного места, он шел мимо пребывающих в беспамятстве алкашей. Какой-то парень пытался его ограбить — наставил на него нож, когда Брюс проходил мимо, — но отказался от этой идеи. С первого взгляда было понятно, что у него нет ничего даже отдаленно напоминающего кошелек, в то время как на улицах было полно людей с ними. Брюса оставили в покое, посчитав, что не стоит пачкать руки в крови, если нечем поживиться. Тишина в голове служила Брюсу щитом до тех пор, пока он не добрался до своего грузового порта. Ворота были не заперты, скорее всего, с тех пор, как сюда вторгся Джокер. Брюс прошел до того места, откуда тот забрал его, и вдохнул бодрящий воздух. Благодаря датчикам движения по мере продвижения Брюса по причалу загорались лампы, давая скудное освещение. А затем Брюс заметил его. Его пистолет все еще был здесь. Джокер, должно быть, просто отбросил его в сторону, слишком поглощенный задачей по упихиванию бессознательного тела Брюса в машину. Пистолет лежал на земле, он ждал Брюса, манил тусклым металлическим блеском. Брюс подошел к нему и нагнулся, чтобы поднять. Ощущающиеся в руке вес и температура ствола странно успокаивали. Но Брюс не стал сейчас прикладывать дуло к виску или запихивать его в рот. Пока ему было достаточно просто смотреть на него и наслаждаться ощущением собственной свободы, чувствовать текстуру оружия под своими пальцами, пробегаясь ими вдоль ствола, и ощущать каждую неровность и впадинку. Брюс поднял взгляд на горящие в отдалении фонари, а затем перевел его выше, чтобы проверить, видны ли звезды. Однако небо было затянуто тонким слоем облаков, сквозь который едва пробивались размытые очертания луны. Брюс осознал, что замерз. В голове что-то мягко зажужжало. Мысли о самоубийстве все еще присутствовали, но слегка поблекли, подобно старой, выцветшей на солнце газете. Необходимость совершить самоубийство не утратила своего смысла, но он стал едва различим, даже несмотря на то, что Брюс стоял сейчас здесь, сжимая в руке пистолет. Стало куда проще воспринимать тот факт, что он замерз. Брюс поставил пистолет на предохранитель, засунул его за пояс штанов и направился к одному из ящиков – тому, который скрывал лифт, ведущий на его базу. Там была одежда. Брюс совершенно не думал о том, что он делает, он просто действовал. Он просто хотел надеть куртку, пусть даже ему и предстояло вскоре после этого умереть. Брюс ни на секунду не задумался об абсурдности этого действия; ему было холодно, так что он собирался надеть что-то теплое. Остальное не имело значения. По мере того как лифт спускался все ниже и в поле зрения ряд за рядом показывались светильники на потолке, Брюс вдыхал успокаивающий запах стали и бензина и оглядывал сконструированные для себя жилые помещения. Здесь стояла армейская раскладушка и находилась спортивная сумка с одеждой и туалетными принадлежностями. Зарядка от телефона, который ему дал Джокер, была все так же воткнута в розетку, однако сам телефон давно разрядился. Подойдя к сумке и сев рядом с ней на колени, Брюс принялся рыться в ней в поисках простой черной куртки. Он надел ее, а затем его взгляд уцепился за коробку для обуви, которую он принес сюда несколько недель назад. Та содержала остатки всех его воспоминаний: фотографии и наконечники стрел, которые они с Рейчел нашли когда-то в его саду. При взгляде на коробку способность мыслить вернулась к Брюсу. Прижатый к пояснице пистолет снова обрел право голоса. Он твердил Брюсу, что сейчас он может пойти и умереть. Что все его близкие ждут его там, ждут, чтобы обрушить на него свое разочарование в нем. Что пальцы не сведет от холода, когда он попробует нажать на курок, что ему будет достаточно тепло, чтобы этого не произошло. Что нет ни единой причины, почему он не может умереть здесь в этой куртке. Но голос с трудом доходил до Брюса, пытаясь пробиться сквозь плотную, гудящую мешанину мыслей, заполнившую всю черепную коробку. Тем не менее Брюс поднялся на ноги, дошел до лифта и выбрался на поверхность, где вернулся к воде. Он был в подходящем месте, у него было подходящее орудие, его выбор был верен – он был готов к казни. Пистолет уже был в ладони Брюса, но его тело будто забыло, как поднять руку и согнуть ее в локте. Мозг по-прежнему был окутан сероватой дымкой, Брюс чувствовал странную парализующую легкость во всем теле. Огни города перед ничего невидящими глазами слились в смесь причудливых, расплывчатых фигур. Он не чувствовал пистолет в руке. Луна, попадающая в поле зрения Брюса, оставалась для него некоей определенной константой, но ненадолго. Он вдруг осознал, что она оказалась на противоположной стороне неба – значит, он простоял тут несколько часов. Краем сознания он понимал, насколько сильно устали его ноги после столь долгой прогулки и длительного стояния на причале. Ему нужно присесть. Оглянувшись через плечо, Брюс увидел ящик, из которого он так давно выбрался. Он подошел к нему и сел, прислонившись спиной к рифленому боку. На секунду Брюс даже забыл, что собирался сделать. Он просто дал отдых ногам. Он совершенно забыл о стволе в руке, но тот был на месте – ощущать его стало настолько привычно и естественно, что Брюс больше не осознавал, что именно сжимает в ладони. Но это было не важно, он не собирался ничего предпринимать. Во всяком случае, не сейчас. Голова по-прежнему была наполнена приглушающим шумом. Небо приобрело сероватый оттенок – занимался рассвет, но Брюс не мог заставить себя почувствовать хоть что-то на этот счет. Он знал, что все еще жив, но не должен бы. Но его локоть не согнется. А затем Брюс уловил что-то краем глаза. Он узнал тяжесть этого направленного на него взгляда, а когда повернул голову, увидел его. Его волосы были взъерошены, плечи ссутулены, а руки плетьми свисали по бокам. Все еще было слишком темно, чтобы разглядеть детали, но никаких сомнений не было в том, что Джокер пришел за ним снова. Брюс не пошевелился – он не был способен заставить мышцы даже просто дернуться. Но он ощутил тепло, распустившееся внизу живота, и с каждым шагом Джокера к нему это тепло становилось все ощутимее. Джокер замер перед Брюсом, позади мужчины виднелась утопающая в тумане линия горизонта Готэма. Брюс все никак не мог разглядеть выражение лица Джокера – свет был еще слишком тусклым. – Знаешь, я тут подумал, – начал Джокер. Его голос звучал едва слышно, словно сорванный несколькими часами непрерывного крика, – Поскольку ты сказал, что не собираешься делать этого при мне… Я подумал, что если просто послоняюсь поблизости… – Ты не торопился, – услышал Брюс собственный голос. – Кто бы говорил! Мистер «прикончу себя в ту же секунду, как сбегу», – Джокер усмехнулся и подошел к Брюсу сбоку. Присев рядом с ним на колени, положил ладонь ему на предплечье. – Эм, не хотел тебя обидеть. Не обращай на меня внимания, ты отлично справляешься. – Он потрепал Брюса по руке. – Нет, я пришел сюда кое-что тебе сказать. – Джокер продолжал говорить хрипло, отрывисто. – Знаешь, я вспомнил, как ты сказал мне, что не хочешь ни за что хв… хвататься. Проехали, давай еще раз. Что тебе не нужна соломинка, за которую можно ухватиться. Ты так сказал. Но у меня есть для тебя кое-что очень интересное. Брюс продолжал смотреть на Джокера, и когда света стало чуть больше, то сумел разглядеть, что тот с собой сделал. Его лицо было покрыто синяками, на месте выдранных клочками волос спеклась кровь. От этого зрелища внутренности Брюса скрутило, а густой туман в голове рассеялся, но горло перехватило, так что он не смог заставить себя произнести ни слова. Он мог лишь смотреть и слушать. – Что если бы ты сдал меня полиции? Я хочу сказать, что это бы сделало все, через что тебе пришлось пройти, намного более осмысленным, оправданным. Смотри, ты пострадал так сильно ради того, чтобы побудить этого монстра сдаться. И я сдаюсь, Брюс, с меня хватит. Ты сделал это, поздравляю, Джокера больше нет. Я хочу, чтобы ты прямо сейчас позвонил Гордону и сказал ему, что задержал ублюдка. Я хочу услышать это. Я хочу, чтобы ты надел на меня наручники и смотрел, как меня увозят с мигалками, под вой сирен. Я хочу, чтобы ты гордился собой. Видишь, все это было не напрасно. Ты избавил мир от заразы. Держи. – Джокер схватил свободную руку Брюса, вложил в нее пару наручников и сомкнул его пальцы на металлических кольцах. После чего достал из кармана телефон, помахал им в воздухе перед Брюсом и протянул ему девайс. – Отложи пистолет и возьми телефон, Брюс, давай, сделай это, позвони Гордону. Сделай это, чтобы ты смог гордиться собой. Чтобы твой отец гордился тобой. Ты это заслужил. Ты не заслуживаешь смерти, ты не сделал ничего плохого, помнишь? Все это было из-за меня: я задурил тебе голову, и это я делал с тобой все те грязные, отвратительные вещи. Все это я. А теперь тебе надо взять реванш. Однако Брюс не выпустил пистолет. Он не отрывал взгляда от истерзанного лица Джокера, и чем больше прояснялось сознание, тем острее становилась боль, какой до этого ему испытывать не доводилось. Она очень напоминала чувство вины, но эта вина возобновляла запасы жизненных сил. Ее можно было искупить. Она не прорастала на блеклых образах всех тех людей, которых он подвел, навсегда отпечатавшихся в его памяти подобно безразличным надписям на могильных плитах. Этот человек все еще был жив. Брюс уронил наручники на землю и выхватил из руки Джокера пистолет лишь для того, чтобы положить его рядом с ними. Затем он улыбнулся, глядя в налитые кровью глаза напротив. Брюс немного сместился, чтобы дать себе место для маневра, и выбросил пистолет в воду. Когда тот со всплеском скрылся под водой, Брюс откинулся спиной на ящик. Занятно, ему словно надо выбрасывать пистолет в эту реку каждый раз, когда он решал проститься с прошлой жизнью. Брюс чувствовал, как усилилась хватка Джокера на его запястье, как после ослабла, а потом Джокер и вовсе обмяк всем телом и привалился к его боку. – Намусорил, – прокомментировал Джокер. – Если бы я сдал тебя полиции, ты бы все равно сбежал. Вероятно, убив в процессе с дюжину человек. Нет, куда лучше, если я буду присматривать за тобой сам, – отозвался Брюс и вгляделся в глаза Джокера, отметив скопившуюся у нижних век влагу, которая, впрочем, и не думала проливаться. – Ты это сам с собой сделал? – указав на синяки и кровоподтеки на голове Джокера, спросил Брюс. – А то, – несмотря на раздраженный тон, голос Джокера казался пустым и отстраненным. Брюс положил ладонь на покоящуюся на его предплечье ладонь Джокера. Наконец-то он мог к нему прикоснуться. Чувство эйфории устремилось по венам Брюса, когда он пошевелил рукой и потер кожу Джокера, делясь с ним теплом. Джокер был холодным не только потому, что замерз от утренней прохлады. Он несколько дней не спал и не ел, Брюс наблюдал, как это происходило. Это была его вина. Но у Брюса был шанс все исправить. – Иди сюда, – позвал Брюс, отпихивая наручники и телефон и освобождая место между ног. Несколько мгновений Джокер молча смотрел на него, а затем разместился в освободившемся пространстве, но не откинулся на тело Брюса, ни после того, как тот снял куртку и накинул ее ему на плечи, ни после того, как Брюс обнял его руками, безмолвно прося придвинуться ближе. Джокер просто продолжал сидеть, повернув голову к Брюсу, по всей видимости, пребывая в состоянии шока, а его глаза были переполнены целой гаммой чувств, которым Брюс никогда бы не дал названия. Наконец Джокер расслабился и, позволив Брюсу притянуть себя ближе, прижался спиной к его груди. Находясь в чужих крепких объятиях, Джокер чувствовал, как тепло чужого тела просачивается под кожу, окутывает лучше любых повязок и бинтов. Джокер оказался в ловушке. Он ощутил движение чужих губ возле уха – Брюс произнес те три слова, – и всё-таки не сдержал слез. Джокер обернулся, чтобы посмотреть на Брюса, но почувствовал, как лицо искажается под натиском яростных рыданий. Вжавшись лицом в плечо Брюса, он ощутил, как тот поправляет куртку на его спине, а затем сжимает в еще более крепких объятиях. Брюс начал мягко раскачиваться из стороны в сторону, чтобы успокоить рыдания, но те, похоже, и не думали прекращаться. Впрочем, это было не страшно – у них было полно времени. Туман, клубящийся над поверхностью реки Готэма, только-только начал рассеиваться. У них было всё время мира. END