Жгут (Tourniquet)

Тема, которую оба договорились избегать, остаток ночи больше не поднималась. Брюс спросил у Джокера, сколько времени, и тот назвал ему точную цифру. Теперь он знал временные рамки всего произошедшего до этого момента. Джокер позволил себе подремать с четырех до десяти часов вечера. Так же Брюс знал, во сколько тот привез его сюда. Тогда было три утра, что означало – он отдыхал уже просто огромное количество времени. И, тем не менее, Брюс все еще чувствовал усталость в каждой мышце. Но Брюс не мог спать. Он просто лежал на спине, а в голове проносились тревожащие его мысли – он подсчитывал все то время, которое так бездарно потратил, не сделав ни единого, ни малейшего усилия, чтобы выбраться отсюда. Оба решили пойти лечь спать, когда занялся рассвет. Всю ночь они провели просто разговаривая. О каких-то безобидных, пустяковых вещах, если сравнивать их с тем, о чем они предпочитали умалчивать. Джокер отвечал на все вопросы, которые задавал ему Брюс, и, казалось, был искренне счастлив от этого. Теперь Брюс знал, где тот достал для него новую одежду, как придумал, что и для каких целей изменить в обустройстве помещений, и как тот раздобыл все приспособления для этого. Он использует силиконовые накладки, чтобы замаскировать шрамы и иметь возможность передвигаться по городу. Джокер даже приложил их к лицу, дабы продемонстрировать эффект, а так же продемонстрировал другие способы, с помощью которых он мог полностью изменить черты своего лица. В таком виде, столкнись Брюс с ним на улице, он бы его не узнал, если бы не увидел этот грим заранее. Но, даже будь Брюс в курсе, узнать Джокера было бы очень сложно. К тому же, Джокер снял грим до того, как Брюс успел привыкнуть к этой маске. Джокер спал сейчас рядом, и его лицо предавало его во время сна. Лицо, вылепленное из силикона, выглядело расслабленным. Настоящее же лицо Джокера никогда не имело расслабленного выражения. В его чертах всегда читалась некоторая напряженность, даже когда мужчина был истощен столь сильно, как сейчас. Думая об этом, Брюс мог сравнить это только со своей собственной маской, тренировать которую приходилось долгие часы, прежде чем он овладел ей в совершенстве. Но она позволила ему совершенно свободно и неограниченно передвигаться по Готэму, оставаясь не узнанным, даже если у него не было никакой возможности замаскироваться как-то иначе. Даже Альфред признал, что был впечатлен его умением заставить очевидцев думать, что перед ними совершенно другой человек. В этом они были похожи – оба были вынуждены использовать сложную комбинацию, только лишь для того, чтобы спокойно передвигаться по городу. Причины, конечно же, у них были разные, но общий принцип все же оставался единым. Они оба не могли свободно функционировать под собственными личинами. Независимо от того, что это самое «личина» могло означать в каждом из случаев. Брюс продолжал разглядывать лицо спящего мужчины, уютно свернувшегося у него под боком. Дневной свет лишал его лицо какой бы то ни было двусмысленности. Он лежал неподвижный, уязвимый, его дыхание было ровным, он позволял Брюсу свободно разглядывать себя, не опасаясь последствий. И, сейчас это стало совершенно очевидно, вид Джокера вызывал в Брюсе ничто иное, как нежность. Ему нравились его веснушки. Ему нравилось, какими мягкими были его губы на вид. Ему нравились его волнистые волосы, не тронутые краской – светлые, медового оттенка у корней, плавно переходящие в зеленоватые пряди. Никаких сомнений – когда Брюс смотрел на него, он не видел ни единой отрицательной черты. Но видел целый набор положительных, и не испытывал при этом ни грамма угрызений совести. Брюс, насколько позволял гипс, попытался дотянуться кончиками пальцев до бедра лежащего совсем рядом Джокера. Учитывая все обстоятельства, другого способа прикоснуться к мужчине у Брюса не было, так что он с восторгом впитывал тепло, разливающееся от подушечек пальцев. Он с нежностью провел по скрытой тканью ноге, позволив воплотить эту острую потребность в прикосновении и понимая, насколько он всегда будет ограничен в возможности реализовать ее, пока все не закончится. Пальцы прижались к чужой плоти чуть сильнее. После этого прошло совсем немного, как Джокер проснулся. Он сместился, прижался виском к плечу Брюса, медленно поднял руки и потянулся. Наконец, он распахнул глаза, приподнялся на локте и посмотрел на Брюса. Брюс улыбался ему. – Язык все еще при мне. И ты не пускал на меня слюни, – произнес он. Джокер ничего не ответил. Он просто смотрел на Брюса, улыбаясь ему в ответ. Темные круги под его глазами стали значительно меньше; он выглядел хорошо отдохнувшим, учитывая обстоятельства. – Как долго я спал? – сонно спросил он. – Который час? Джокер обернулся через плечо и взял с прикроватной тумбочки наручные часы. Это были часы Брюса. Они были на нем в ту ночь, когда Джокер принес его сюда. – Час ночи. – Восемь часов. – Что? – Джокер резко подскочил на кровати и в театральном жесте схватился за голову руками. Он оставался в этом положении пару секунд, словно застыл от шока. – Ты ведь тоже спал, так? – Совсем немного, – Брюс окинул взглядом комнату, обстановка которой благодаря солнечному свету теперь была хорошо видна. – Я уже успел достаточно отдохнуть, так что я не настолько устал. Я просто валялся… и смотрел на тебя, – с ухмылкой закончил он, снова взглянув на Джокера. – Полагаю, из уст этого парня слова: «это жутковато» прозвучали бы как крамола, – Джокер почесал в затылке, свободной рукой указав на себя. – Но ты был вполне в своем праве ответить на огонь огнем. – Ты уже наблюдал за мной, когда я спал? – Ну да. Я всегда так делаю. А что еще мне делать? Ты довольно прелестное зрелище, знаешь? – ущипнув Брюса за щеку, ответил Джокер. Брюсу потребовалось время, чтобы подумать над тем, стоит озвучить пришедшую в голову мысль или нет. – Кто бы говорил, – прошептал он. Джокер вспыхнул в ответ, но попытался скрыть это в суматохе, которую тут же развел. Он занялся тем, чтобы вытащить Брюса из постели, тем же способом что и раньше, и действовал при этом столь же умело и сосредоточенно, как прежде. Звяканье цепей уже практически вплелось в ежедневную рутину хлопот по дому. Оба привыкли к сложившимся обстоятельствам куда быстрее, чем ожидали. Оба воспользовались туалетом и приняли душ – все согласно установленным правилам, без каких бы то ни было отклонений от плана. Щелчок наручников, шорох одежды, цепь, менее сковывающая движения. Все это было наполнено теплом прикосновений, каждое из которых оставляло свой отпечаток под самым верхним слоем спокойствия. Только вот в этот раз реакции Брюса несколько отличались. Он смотрел на привязывающего его к стулу Джокера прямо перед собой, и воспоминания о его коже, так же как и раньше, никак не желали выходить из головы. Но в отличие от прошлого раза, сейчас он не испытывал столь же отчаянной нужды в обладании этим человеком. Он больше не чувствовал боли, он больше не расценивал возможность прикоснуться к мужчине – как иллюзорную попытку побега. Сейчас он думал о теле Джокера, как о неотъемлемой части своей реальности, и мужчина занимал в этой реальности свое законное место. Брюс прекрасно себя чувствовал после душа, одетый в свежий комплект одежды, которую – как Брюс и сам делал обычно – в достатке купил для него Джокер. Несмотря на то, что Брюс почти не спал, просто лежа рядом с мужчиной, он позволил себе отдохнуть в ином смысле. Усталость все еще наполняла мышцы, но разум и зрение уже не страдали от депривации. После обязательного стакана сока, в этот раз Джокер предложил ему обещанную твердую пищу – салат из легко усваиваемых овощей и листьев салата. Так что была вероятность, что все не закончится тем, что Брюс просто выблюет его. Трудно сказать, были ли познания Джокера о питании в этой области основаны на реальном опыте или он просто где-то вычитал обо всем этом. Впрочем, сейчас это не было особенно важно. Он просто держал вилку около рта Брюса, не принуждая его есть, а просто ожидая, пока тот сам решит сделать этот шаг. После недельного перерыва оказалось, что это приятно – жевать что-то. Заново ощущать вкус – бодрило, и Брюс снова почувствовал, что это справедливо – принять еду из рук Джокера. Он также ощущал облегчение, видя, что состояние мужчины вполне стабилизировалось: глаза больше не были покрасневшими и воспаленными, в движениях читалось, что он восстановил силы, а не функционировал лишь на одном адреналине. Брюсу стало интересно, как долго Джокер до этого не спал. А потом он напомнил себе, что, учитывая обстоятельства, не было ничего зазорного в том, чтобы просто спросить об этом. – Когда ты решил, что привезешь меня сюда? – дожевав очередную порцию салата, спросил Брюс. – Оу, знаешь, – Джокер взмахнул вилкой и воткнул ее в пеструю смесь. Его жесты были иронично элегантны. – Прямо с места в карьер. Но если мы хотим поговорить об этом, то нам придется говорить о тех вещах, о которых мы не хотели разговаривать, так что… – Ну, неизбежного трудно избежать, – отозвался Брюс. Джокер сидел молча и разглядывал Брюса с кривоватой улыбкой, вилка застыла в миске с салатом. Затем он снова поднял ее и поднес к губам Брюса. – Неделю назад, когда я ушел, – начал Джокер, уставившись на миску с салатом. – Я видел, что ты… хм, что у тебя есть все признаки пациента группы высокого риска, давай назовем это так. – Что это за группа? – Ну, именно так в Аркхеме называли меня, –Джокер закатил глаза и едва заметно недовольно покачал головой. – Склонные к агрессии пациенты или пациенты с наклонностями на букву с и так далее. – Тебе не обязательно говорить «слово на букву с», – рассмеялся Брюс. – Просто жуй уже свой салат, – Джокер протянул ему полную вилку. – Я заметил, что в прошлый раз к тому времени, как мы закончили, ты всерьез раздумывал о… том, чтобы покончить с собой. Ты упомянул об этом до того, как мы начали, но не выглядел уверенным в этом решении. Полагаю, мне удалось тебя убедить, – Джокер поднял на Брюса взгляд – спокойный, но тяжелый. – Я лишь сделал ставку на то, что тебе потребуется время, пока эта мысль не превратится в действие. Я наблюдал за тобой все то время, пока ты слонялся в этом своем порту. Параллельно я занимался обустройством этого места. Бывали дни… когда точка, показывающая местоположение твоего телефона у меня на мониторе не двигалась целыми часами. Только тогда я переставал смотреть на нее. И продолжал откалывать плитку, понимаешь. Старался занять чем-то руки. А потом видел, что ты продолжаешь заряжать телефон, и просто, хмм… – Джокер перемешал салат, наколол листья на вилку и прочистил горло. – Я просто сидел здесь и, наверное, плакал. Возможно. Глядя на точку, я хотел остановиться, перестать подготавливать это место. Именно поэтому я не остановил тебя сразу же. Я надеялся, что смогу сдержаться и не помешаю тебе. – Ты не смог. – Ну, конечно же, я не смог. А кто бы позволил такому славному пирожочку пропасть зря? – он одарил Брюса столь знакомой тому ухмылкой. Той, с которой насмехался над ним со множества экранов, когда Брюс пытался понять, чего же этот психопат добивался. Брюс почувствовал облегчение, снова увидев эту ухмылку на ее законном месте. Ему хотелось, чтобы Джокер взял на себя ответственность за них обоих. – А что было потом? – спросил Брюс. Джокер отклонился на несколько дюймов, облизывая губы. – Я увидел, что ты выехал из дома, так что решил съездить проверить, что ты задумал. Я тебя догнал, и увидел, как ты покупал ствол у какого-то подозрительного типа в пустом переулке, я подумал, что это не было на тебя похоже, так что последовал за тобой до того места. Я видел, что ты собирался сделать, – его голос едва не срывался, но продолжал оставаться достаточно монотонным. – И мне просто… не хотелось смотреть на это. Остальное ты знаешь, – несмотря на тень, появившуюся в глазах, улыбнулся Джокер. – Я принес тебя сюда, чтобы ты смог остыть. Чтобы смог отдохнуть немного. – Похоже, это аукнулось и тебе, – безмятежно улыбнулся Брюс. Джокер вздохнул и пожевал губу. Он подцепил на вилку остатки салата и скормил их Брюсу, а затем поставил опустевшую миску на стул, который так и остался с прошлой ночи стоять рядом с ними. – Я не спал. Типа, совсем. Целую неделю, я просто… или пялился в экран, или затаривался всем необходимым, пялясь в экран, или сбивал всякую хрень со стен, все еще пялясь, я просто… Знаешь, еще до всего этого я никогда не спал больше двух часов за раз. Меня всегда что-то будит. Это так странно, – Джокер хихикнул и положил ладони на плечи Брюса. – Все это время именно ты не давал мне заснуть, но, когда ты, наконец, оказался здесь, то приложил все силы, чтобы заставить меня поспать. Да еще и так – так! – долго. И ты даже не воспользовался этим. Я честно не знаю, что и думать. – Не о чем думать. Я остался здесь, потому что беспокоюсь о тебе. Мне нравится видеть, что с тобой все в порядке, – тихо произнес Брюс. – И тебе не стоит волноваться о том, что я как-то воспользуюсь ситуацией. Я не буду делать этого перед твоим лицом. Тебе не стоит беспокоиться, что ты проснешься рядом с трупом. Так что спи сколько угодно, до тех пор, пока тебе удастся удерживать меня здесь. Джокер стиснул зубы и, несмотря на невообразимое желание снова разреветься, остался спокойным. У него было достаточно сил, чтобы изобразить свою любимую версию себя и удерживать этот образ, несмотря на то, что он на самом деле чувствовал. – Тебе следует перестать говорить подобное. Это ничего не упрощает, – произнес Джокер. – А как ты представляешь, что происходящее хоть насколько-то станет проще? – Туше. – Если ты не утратишь бдительности, если ты благодаря мне сможешь продолжать в этом же духе… знаешь, просто мне кажется, что я словно успокаиваю тебя. Так что используй это, каждый раз, когда тебе хочется спать, не пренебрегай питанием, и возможно все закончится тем, что тебе удастся удерживать меня здесь довольно долго. Даже если ситуация не станет проще, ты справишься, – Брюс одарил Джокера своей лучшей улыбкой миллиардера. Тот, опознав ее, стиснул лицо Брюса в ладонях. – Ты, вижу, репетировал речь. Я, безусловно, ценю это. – Ты был первым. – Готов поспорить, что не только на эту тему, – Джокер, заставляя Брюса рассмеяться, поиграл бровями. – Мы сменили тему? – Да. – Ну, тут нечем хвастать. Я тоже лишил девственности тебя, помнишь? – И как, – Джокер зарылся пальцами во влажные после душа волосы Брюса. – Хм, каждый раз, когда я так делаю, у тебя мокрые волосы. Мне стоит перестать так много спать – я упускаю слишком много времени, которое мы с тобой можем провести с пользой. А может мне просто не стоит мыть тебя так часто. – А может просто надо достать фен, – Брюс наклонил голову. – Может, я так и сделаю, – промурлыкал Джокер, ероша пряди. – Да, ты был первым, кто трахнул меня, это точно. Я бы даже сказал, что ты был первым, кто заставил меня увидеть соблазн в подобного рода занятии. Это была чистая поэзия, дорогуша. – Это действительно было поэтично. – Надеюсь, это была не поэтическая справедливость. Брюс расхохотался и выгнул бровь – Я очень надеюсь, это не ощущалось таковым? – Нет, это было… – Джокер облизнул губы и уставился в потолок. – Мне стало интересно, может у меня тоже есть какая-то испорченная часть мозга, в которую тебе удалось проникнуть. По правде говоря, у меня есть столько противоречащих друг другу теорий по поводу моего, хм… мозга. Я действительно не могу это описать. Но я чувствовал себя, словно… – Джокер снова стиснул лицо Брюса в ладонях. – Как я вообще могу облечь это в слова? Как себя чувствовал ты после нашего первого раза? – Не думаю, что это хорошая исходная точка отсчета – ты изнасиловал меня. – И я готов побиться об заклад – ты был по праву обижен, но как ты на самом деле себя чувствовал? Брюс хмыкнул, в ответ уставившись на несколько долгих мгновений на мужчину. – Так словно что-то, требующее решения, разрешилось. Словно я впервые в жизни получил должную порцию заботы. Еще никто и никогда не был столь сосредоточен на мне. Мне казалось, что для тебя больше никого не существовало в тот момент. И… я наслаждался каждой минутой происходящего. – Так что ты ответил мне любезностью на любезность, – странно сдавленным голосом ответил Джокер. – Но ты был настолько ласковее ко мне, чем я к тебе. – Я добрый человек. Почитай газеты, как-нибудь – я занимаюсь благотворительностью и все такое. – Просто скажи мне, почему тебе не все равно? – отмахнувшись от саркастичного замечания Брюса простым смешком, спросил Джокер. – Я бы понял, если бы ты относился ко мне, как к замене выбившегося из строя куску серого вещества – как ты ловко выразился – но ты этого не делаешь. – Итак, мы наконец-то решили покопаться в наших чувствах? И как, тебе кажется, я с тобой обращаюсь? – Так словно ты понимаешь, кто я… но все равно принимаешь меня. Знаешь, до того, как я тебя встретил, единственным человеком, кто принимал меня – был я сам, – Джокер надулся, выпятив нижнюю губу. – Ну, в моем случае, был только ты, – усмехнулся Брюс. – И я был бы очень рад принимать людей, такими, какие они есть, но всегда появлялись какие-то обстоятельства… со всеми, включая меня самого. Ты единственный, кто хочет получить все, что я готов предложить, и кто терпит все , не задавая лишних вопросов. – Какая жалость, что единственный парень, который хочет получить все, что ты готов предложить – наихудшая из мразей, каких только видывала Земля, м? – Ну, это не мог быть кто-то другой. Ты самый подходящий для этого человек. – Оу, это такой окольный способ, чтобы сказать, что я для тебя тот самый единственный? – Джокер обнял Брюса руками и, склонив голову набок, подался чуть ближе. – Я уже даже не знаю. Вероятно, – улыбнулся Брюс. Он неосознанно подался вперед, поняв, что сделал это, только ощутив губы Джокера своими. Джокер поцеловал его со всем пылом, но сам же и разрушил поцелуй на полпути, разразившись смехом. – Брюс, все это смахивает на то, что мы флиртуем друг с другом. Что думаешь об этом? – Я уязвлен не меньше твоего. Джокер продолжал смеяться, это звучало в равной степени чуть успокаивающе и ненормально. Его объятия оставались столь же крепкими. – Но ты ведь себя так не чувствуешь, – произнес он, потершись щекой о щеку Брюса. – Давай продолжим копаться в наших чувствах. Как ты? – Скорее тронут, чем задет. – Ты ведь больше даже не стараешься. – Неа. – Хорошо. Прибереги эту энергию на потом. Итак, – промурлыкал Джокер, прижимаясь своим лбом к чужому, – Чего ты хочешь? Брюс пожал плечами. – Чего хочешь ты? – Тебя. – Не стесняйся. – Можно? – Джокер просиял. Его голову повело, а руки дернулись, крепче стиснув рубашку Брюса. Мужчина вцепился в чужие плечи, стиснул в ладонях лицо, потрепал Брюса по волосам. Он выглядел совершенно счастливым. Брюс же только улыбался, Брюс не проявлял инициативы, Брюс был податливым, принимая участие в этом безмолвном флирте, оставаясь спокойным и собранным – хотя не терять голову было безумно сложно. – Погоди, вернусь через пару секунд, – произнес Джокер, оставляя на губах Брюса долгий глубокий поцелуй, благодаря которому обоих накрыло жаркой волной желания, ощущающегося несколько долгих минут после того, как они отстранились друг от друга. Джокер скрылся в ванной, чтобы подготовить себя, что дало Брюсу возможность сосредоточиться на собственных ощущениях. Он не испытывал отчаяния и не чувствовал острой необходимости сбежать. Он ощущал приятное предвкушение, и ему это нравилось. Только и всего. Он отключил все сигналы мозга, которые могли вступить с этим в противоречие. Он просто хотел и дальше наслаждаться этими ощущениями. Он облизнул губы, которые все еще хранили след теплого прикосновения чужих губ, пытаясь удержать его, чтобы продержаться еще одну минуту. Впрочем, Джокер не особо торопился, так что когда он наконец-то вернулся, Брюс не смог сдержаться и одарил его многозначительным взглядом, из-за которого Джокер почувствовал слабость в коленях. Джокер подошел к Брюсу и, положив ладони ему на плечи, оседлал его колени. – Думаю, будет проще, – начал было он, тут же прервавшись на нежный поцелуй, – Знаешь, если мы переместимся на постель. Что скажешь? – Как тебе будет угодно, – пробормотал нежащийся в теплых объятиях Брюс. Он не хотел спрашивать, что собирался сделать Джокер. Он чувствовал себя в безопасности, чувствовал, что он под защитой от любых ударов, так что было логично, что он доверял этому человеку. Брюс улыбнулся Джокеру и поцеловал его в ответ, а затем плавно отстранился от чужих влажных губ и мазнул своими вдоль линии челюсти, задержавшись на чужом горле, чтобы оставить засос – ему нравилось оставлять на теле этого человека свои отметины. Прежде, Брюс считал, что подобное невозможно – однако кожа Джокера становилась все приятнее на вкус с каждым новым прикосновением его языка к ней. Джокер позволил себе плавиться от прикосновений Брюса с минуту, может с пару минут, затем он нехотя отстранился, сполз с чужих колен и, поставив Брюса на ноги, повел того в сторону кровати. Все это происходило где-то за пределами осознания Брюса. Это просто то, что они делали. Джокер привязал Брюса к кровати и снял с него наручники – те приземлились на пол с громким лязганьем. Впрочем, оба не обратили на звук и толики внимания. Брюс широко распахнутыми глазами выискивал Джокера, стараясь поймать каждый грамм нежности, которой Джокер словно светился изнутри каждый раз, когда сам смотрел на Брюса. Джокер оседлал бедра Брюса, и в тот момент, когда их тела прижались друг к другу, он почувствовал, как руки Брюса напряглись от недостижимого желания обнять его. Он просунул собственные ладони ему под спину и стиснул в крепких объятиях, прикасаясь к его губам в мягком поцелуе. Джокер пытался игнорировать горьковатый привкус разочарования, незаметно просочившийся в поцелуй из-за того, как Брюс дергал руками в попытке уничтожить сотые доли разделяющего их расстояния. Джокер скользнул языком глубже, а Брюс поднял руки настолько высоко, насколько позволяли ремни, так что кончиками пальцев смог коснуться бедер оседлавшего его мужчины. Объятия стали настолько крепкими, что стало очевидно – оставят после себя синяки. Джокер почувствовал, как Брюс улыбается в поцелуй, и горечь внезапно растворилась. Вытащив руки из-под спины Брюса, Джокер провел ладонями по его плечам, и ниже – по предплечьям. Он постарался проигнорировать гипс на чужих запястьях и повел ладони еще ниже, ласково коснувшись в итоге чужих пальцев. Те медленно обвились вокруг его собственных – слегка дрожащих – и Джокер почувствовал, как что-то сжало его горло, но поцелуя не прервал. Он представил, каково бы это было – держаться за руки. Джокер никогда не замечал за собой соблазна прикоснуться к кому-либо с намерением отличным от желания причинить боль или унизить. Однако именно это он испытал оказавшись с Брюсом. Соблазн нашел возможность выплеснуться с помощью кулаков – удары, которыми они обменивались, были настолько хороши, что Джокер начал фантазировать о том, как исследует ладонями чужое тело и о том, как позволяет ударам Брюса довести свои нервные окончания до экстаза. Он предпочел первый из вариантов, предполагая, что тот преподнесет ему и агонию второго. Что ж, сейчас его нервные окончания пульсируют как никогда. Но до такого состояния их довели не кулаки – всего лишь чужие ограниченные в движениях пальцы; человек, которому стало значительно легче дышать, едва Джокер пригвоздил его к кровати своим весом; рот, который раскрывался все шире, приглашая его скользнуть глубже; и тихое мурчание, раздающееся, когда его язык, чтобы насладиться обжигающей сладостью, едва не касался самых глубин. Джокеру не хотелось давать названия тому, что он чувствовал. Однажды это случилось, и его губы произнесли три столь раздражающих слова, но в тот раз это произошло под влиянием момента, и ему показалось, что тогда это было уместно. Ему хотелось рассказать Брюсу об очень и очень многом, но в его распоряжении было лишь ограниченное количество слов. А он ощущал нечто намного большее, чем могли описать те три слова. Джокер знал, что если он будет удерживать чужие пальцы чуть дольше, то перебороть в себе желание освободить руки Брюса, чтобы позволить им творить все, что им вздумается, будет очень проблематично. И в этом случае ему придется довольствоваться тем, что Брюс вырубит его – если тот решит именно так распорядиться обретенной свободой. Джокеру хотелось, чтобы Брюс действовал по своей собственной воле, но ужасная правда была в том, что он вряд ли сможет испытать это когда-либо снова. Поэтому он отпустил чужие пальцы и попытался настроиться на дрожь тела Брюса, понять, чего же тому хотелось. Джокер запустил ладони под рубашку Брюса, отметив, насколько теплой стала его кожа. Он только начал приучать организм Брюса к нормальному питанию, но этого уже оказалось достаточно, чтобы ток крови ускорился. Джокер задрал рубашку Брюса, обнажая бледную, покрытую рубцами шрамов кожу, и, оставив на ней дорожку поцелуев, сосредоточил все внимание на пульсирующей жилке на чужом горле, мягко касаясь зеленоватых и красных отметин, которые он оставил на днях. Джокеру хотелось, чтобы он мог беспрепятственно скользнуть губами с покрытого щетиной подбородка Брюса к его вздымающейся грудной клетке, но ему помешала собранная в кучу рубашка, закрывающая от него чужие ключицы. Брюс тихо хмыкнул в перерыве между стонами – он, кажется, каким-то образом уловил раздражение Джокера. Тому же никогда не требовалось много для того, чтобы громко заявить о своем недовольстве. – Ты можешь разрезать рубашку, я о том, что ты же накупил их целую гору, так что у меня достаточно запасной одежды, – произнес Брюс. Джокер оперся о грудную клетку Брюса ладонями и сел прямо. Он словно пытался решить достаточно сложную задачку, но в итоге он посмотрел на Брюса, сморщился и прищелкнул языком. – У нас нет на это времени, – схватив ткань по краям, он разорвал ее по середине, обнажая то, что до сих пор оставалось скрыто. – Что, где-то пожар? – ухмыльнувшись, спросил Брюс. Рот Джокера приоткрылся, а брови сошлись в одну линию, он бросил на Брюса злой взгляд и прижался своими бедрами к его. Оба уже были твердыми. – Да, вот здесь, – ответил Джокер, на что Брюс расхохотался. – Это было довольно пар… – начал было Брюс, но Джокер прервал его, снова склонившись над ним и прижавшись к его рту своим. Веселье Брюса не утихло, впрочем, он неровно выдохнул в поцелуй, а уголки его губ оставались приподняты. Джокер готов был испить его выдохи полностью, до последней капли. Он чувствовал исходящее от Брюса блаженство и то, как охотно двигается его язык. Глаза Брюса были закрыты и расслаблены. Он постепенно начинал тереться о тело Джокера. Джокер уже успел прекрасно изучить все изгибы тела Брюса, но каждый раз, как его язык касался его, происходящее ощущалось так, словно это было впервые. Мягко обхватив голову Брюса ладонями, Джокер, приложив некоторое усилие, слегка наклонил ее, чтобы получить лучший доступ к его шее, где поставил еще несколько засосов. Затем он двинулся ниже, на несколько долгих минут переключив все внимание на грудную клетку Брюса, не упустив ни единого миллиметра. Джокер снова просунул ладони Брюсу под спину, чтобы притянуть того ближе для поцелуев, вот только Брюс прекрасно справился и без чужой помощи – он прогнулся в спине, насколько позволяли путы. Джокер принялся вылизывать и посасывать соски стонущего и хнычущего под ним Брюса, стискивая его задницу в ладонях. Ритм бедер неуклонно нарастал. Но на этот раз дразнить Брюса не входило в планы Джокера. Все, чего ему хотелось – это лишь окутать Брюса спокойствием и негой, потому что это было тем, что просил Брюс. Джокер мог сделать все, что угодно, лишь бы Брюс мог почувствовать то, что испытывал сейчас – желание пульсирующее в венах, готовое взорваться в любую секунду. Джокер оставил дорожку поцелуев на животе Брюса, спускаясь все ниже и ниже, до тех пор пока его лицо не оказалось прямо напротив выпуклости в чужих штанах. Джокер расстегнул молнию и стянул брюки Брюса вместе с его нижним бельем. Вид обнаженного твердого члена Брюса и знание, что именно он, Джокер, был единственной причиной такого его состояния, заставили Джокера ощутить направленный поток жара в собственном органе. Джокер почувствовал, как по спине катится пот, но не стал тратить время, чтобы снять рубашку. Он оставил серию ненасытных поцелуев по всей длине ствола, а затем обхватил блестящую головку ртом и медленно ее всосал, наслаждаясь реакцией Брюса. Брюс не стал сдерживаться. Когда он резко подкинул бедра вверх, чтобы проникнуть глубже, Джокер шире раскрыл рот и наклонил голову ниже, одобрительным мычанием поощряя Брюса продолжать. Почти целую минуту Джокер едва двигал головой, лишь выводя языком ленивые круги на гладкой, горячей плоти, с силой засасывая ее; и он едва мог объяснить даже самому себе, почему от этого становилось так хорошо. Но так было всегда, когда дело касалось Брюса. Все в нем, даже самая мельчайшая деталь, было слишком хорошо, чтобы даже просто пытаться искать смысл. Его задыхающиеся стоны, сокращающиеся под блуждающими ладонями Джокера мускулы, раскрытые губы, закатившиеся от удовольствия глаза, тут же скрывшиеся за опустившимися потяжелевшими веками – все это подстегивало Джокера, и он продолжал, двигая головой вверх и вниз и обхватив ладонью член Брюса у основания, двигая ей в унисон с губами. Прошло всего лишь несколько мгновений до того, как стоны Брюса стали очень громкими, а затем зазвучали еще громче. – Стой… погоди. Я сейчас кончу, – прохрипел Брюс. Последний слог плавно перетек в стон настолько вкусный, что Джокер едва нашел в себе силы оторваться от него. Но это ему каким-то образом удалось. Он сел прямо, обеими ладонями по очереди похлопывая сокращающиеся мышцы пресса Брюса. – Потерпи, дорогуша, – подмигнув Брюсу, Джокер принялся расстегивать пуговицы своей рубашки. Грудная клетка Брюса тяжело вздымалась и опускалась в рваном ритме, и открывающийся перед глазами вид обнажающейся с каждой пуговицей тела совершенно не способствовал успокоению. Но к тому времени, когда Джокер сполз с него, чтобы стянуть штаны, Брюсу наконец-то удалось перевести дыхание. Вот только взгляд Джокера обещал ему, что это ненадолго. А затем абсолютно голый мужчина оседлал его снова, усевшись так, что член Брюса прижался к его заднице. Дразняще двинув бедрами разок, Джокер дотянулся до бутылочки с лубрикантом, которую принес ранее. Плеснув немного на пальцы, другой рукой Джокер зарылся в волосы Брюса, наклонился ниже и, смяв губы Брюса в демонстрирующем привязанность поцелуе, в то же время начал готовить себя скользкими от смазки пальцами. Джокер разорвал поцелуй, когда решил, что уже достаточно готов. Между их лицами осталась лишь пара сантиметров и, направляя член Брюса в себя и двигая бедрами, пока не насадился на него полностью, Джокер всматривался в глаза напротив. То, как Брюс смотрел на него в ответ, заставляло внутренности Джокера приятно сжиматься, этого Джокер не ожидал. Предложить собственное тело другому, чтобы тот испытал удовольствие – было в этом что-то, в чем Джокер разобрался еще не до конца; с одной стороны мысли об этом настораживали Джокера, но при этом в равной степени и наполняли его похотью. Но, едва начав двигаться – поднимаясь и вновь насаживаясь на чужой член в медленном темпе – Джокер начал понимать суть. Несмотря на то, что он еще не до конца к этому привык – ощущать член Брюса внутри было настолько невообразимо хорошо просто потому, что это был именно Брюс. Джокеру не хотелось ничего иного, кроме как дать Брюсу все, чего бы тот ни пожелал, даже предоставить ему собственное сердце на блюдце с золотой каемочкой, если бы он попросил об этом. Только вот Брюс не относился к тому типу людей, которые просили других о чем бы то ни было. Даже сейчас, несмотря на то, что его глаза подернулись дымкой невообразимой похоти, они были до краев наполнены определенной долей «тебе не стоило», отчего покрытые шрамами губы Джокера расплылись в усмешке. Джокер сел прямо, его бедра продолжали двигаться в заданном темпе, ладонями же он принялся выводить узоры по повлажневшей от пота груди Брюса. Ощущения становились все лучше и лучше, и не только от того, что внутри него был именно Брюс. Джокер быстро уловил, принцип, так что придерживался определенного угла, и ему не потребовалось много времени, чтобы начать издавать все менее и менее сдержанные стоны. Ему нравилось, как пламенный взгляд Брюса облизывал его тело, а когда их взгляды встретились, Джокер заметил, насколько сильный голод испытывал Брюс, держать же его голодным – последнее, чего хотелось Джокеру. Он провел руками вверх по вздымающейся груди, склоняясь над лежащим под ним мужчиной, так что его лицо оказалось прямо напротив чужого. Погрузив пальцы в темные волосы, Джокер нежно приподнял голову Брюса и продолжал удерживать ее на весу близко к себе настолько, что тот принялся вылизывать и посасывать кожу его горла горячим языком. От каждого нового движения чужого языка, от каждого долгого поцелуя желудок Джокера сжимался все сильнее, и он ощущал покалывающую щекотку, посылающую в его бедра все больше жара. Джокер начал двигаться быстрее, сильнее; он чувствовал, что от действий влажного рта, продолжающего без толики сдержанности смаковать его кожу, лихорадка нарастает. Продолжая удерживать голову Брюса, Джокер впился в его губы, проник языком в рот, чтобы один за другим испить приглушенные стоны. Он продолжал двигаться и не отпускал его до тех пор, пока не почувствовал, как Брюс кончил внутри него. Джокер почувствовал, как Брюс прогнулся в спине, и его кожу прошило мучительно приятным потоком энергии, тысячами крошечных электрических игл, покалывающих, шипящих, опоясавших все его тело – в этот самый момент Джокер точно понял, что именно Брюс к нему испытывал. И этих чувств было слишком много, чтобы Джокер был способен с ними справиться. Джокер прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержаться и не разрыдаться перед лицом Брюса снова. Тяжело дыша, он прижался своим лбом к чужому и сделал еще несколько движений бедрами, чтобы убедиться, что Брюсу хорошо. Как только Джокер понял, что Брюс смог немного отдышаться, он мягко погладил его по щеке и коротко поцеловал. Брюс на мгновение встретился взглядом с Джокером, после чего тут же перевел взгляд вниз и увидел, что Джокер еще не кончил, но этого мгновения Джокеру хватило, чтобы успеть прочитать в глазах Брюса все то, что несколькими минутами ранее поведало ему его тело. – А как же ты? – хриплым голосом спросил Брюс. – Оу, ну… – поджав губы, пожал плечами Джокер. – Давай его сюда, – тепло улыбнулся Брюс, но тут же усмехнулся, увидев противоречивое выражение, написанное на лице Джокера. – Давай же. Я хочу почувствовать тебя у себя во рту, – соблазняющее добавил он. Джокер встал на четвереньки и, ставя руки и ноги с обеих сторон от тела Брюса, пополз выше. Оказавшись на таком расстоянии, что Брюс мог до него дотянуться. Джокер посмотрел вниз и увидел, как тот сначала оставляет влажный поцелуй на самом кончике его члена раскрытым ртом и только затем смыкает губы и начинает сосать. Джокер не стал закрывать глаза, благодаря чему ощутил лишь более мощную волну накрывающего все его естество беспощадного жара. Джокер обхватил голову Брюса обеими руками, и аккуратно придерживал ее, толкаясь во влажную, теплую, гостеприимную глубину его рта. Внимательное отношение Брюса, похотливые причмокивающие звуки, тихое мурчание, то, как чужой язык обхватывал его член, двигаясь вдоль него так, словно этот язык никогда прежде не пробовал ничего вкуснее – благодаря всему этому Джокеру не потребовалось много времени, чтобы заново покрыться потом. Одной рукой он принялся мягко перебирать волосы Брюса, другой вцепился в изголовье кровати для поддержки. Джокер не осмеливался двигать бедрами, но Брюс и сам прекрасно справлялся – вытянув шею и слегка наклонив голову, чтобы поддерживать ровный темп. Всего происходящего уже было достаточно для Джокера, чтобы кончить за считанные минуты, однако наибольшее впечатление на него произвели глаза Брюса, которые он не думал отводить и на мгновение, пристально наблюдая, как Джокер разваливается на куски. В считанные секунды поскуливания превратились в стоны, Джокер больше не смог сдерживаться, поняв, что Брюс в равной степени заставляет его кончить благодаря своему рту и своему ленивому пламенному взгляду. Высосав и проглотив все до последней капли, Брюс облизнул губы и посмотрел на Джокера с легкой улыбкой. Джокер дрожал всем телом, все мышцы разом пришли в негодность, но ему каким-то образом удалось скатиться в сторону от Брюса, где он просто рухнул кучей, перекинув через торс Брюса руку и зарывшись лицом куда-то ему в ухо. Джокер тяжело дышал и медленно перебирал темные волосы Брюса до тех пор, пока ему не удалось немного прийти в себя. – И мы умудрились проделать все это еще до того, как ты позавтракал, – повернув голову в сторону, Джокера заметил Брюс. – Пожалуйста, только не говори мне, идти сейчас есть, – умоляюще пробормотал Джокер. Но едва он произнес последнее слово, как его желудок заурчал, впрочем, хохот Брюса тут же заглушил этот звук. – Я просто констатировал факт. – Ловко, – положив ладони на обнаженную грудную клетку Брюса и погладив кожу, Джокер приподнялся и заглянул в расслабленное лицо. – Ну, как тебе? Из десяти? – На миллион, – не задумавшись ни на секунду, ответил Брюс. Джокер закатил глаза и причмокнул губами. – Хм, я еще только учусь. Давай в следующий раз стремиться к цифрам твоего целевого фонда, м? Брюс уже было хотел ответить что-то в духе: «Ты хочешь меня убить?», но в последний момент что-то подсказало ему, что выбор данных слов может оказаться не самым удачным. Так что он просто улыбнулся и притянул Джокера к себе. Тот обнял его, поцеловал в лоб и зарылся лицом в покрытую синяками засосов шею. Брюс так же был очень близок к тому, чтобы сказать, как отчаянно ему хотелось обнять Джокера в ответ, но что-то подсказало ему, что это вряд ли упростит ситуацию. Джокер пребывал в приподнятом настроении, и даже охотно разговаривал с Брюсом после того, чем они занимались – определенно, это было что-то новенькое. Происходящее впервые не ощущалось так, словно они натворили что-то, за что должны держать ответ. После этого продолжать было достаточно просто. В дальнейшем все процедуры, касающиеся наручников, связывания, сопровождении по квартире и заботе, вошли в определенный ритм, что весьма способствовало созданию определенной модели поведения для Брюса. Он пытался быть паинькой, показать, что максимально расслаблен, обаять. Последнее было совсем не сложно: врожденная харизма делала за него всю работу. Прошел еще один день, затем еще один. Они ни разу не сбились с заданного ритма, сделав ставку на то, чтобы оставаться в рамках заданного спектра безопасных тем для разговоров и создавая иллюзию, что все хорошо, просто прекрасно. Не было ничего удивительного в том, что поддержание этой игры в понарошку не вызывало никаких трудностей, но Брюсу казалось, что еще немного – и она станет их реальностью. Если бы он не был связан, если бы у него не было его убеждений – происходящее с легкостью стало бы их реальностью. Чем дольше Брюс продолжал поддерживать их общение, тем труднее ему становилось дистанцироваться от Джокера, не то, что это было легко хоть когда-нибудь. Все эти повадки Джокера: более мягкий тембр его голоса, когда он говорил с ним, Брюсом; то, как он щурил глаза, улыбаясь ему; то, что он ему говорил; то, какие слова подбирал; вся эта нежность, которая казалась столь жутковатой, но все равно столь уместной, просто потому, что она предназначалась для него, а значит была оправданной – все это заставляло Брюса думать, что он просто любит Джокера, что нервировало его вдвойне. Было куда легче списать все на какую-то нездоровую одержимость, но, видит Бог, как только его одержимости нашлось объяснение – человеческая привлекательность – она перестала поддаваться анализу. Но как бы то ни было, усталость в мышцах Брюса становилась тем сильнее, чем дольше Джокер сидел на его коленях, но Брюс не собирался говорить ему и слова. Какая-то его часть нуждалась в том, чтобы Джокер был ближе. Другая же в том, чтобы он оставался близорук. Дошло до того, что ему захотелось предать собственную стойкость и волю выжить в пользу своей совести, поскольку это был единственный способ, который он видел. И теперь, чем дольше он удерживал внешний фасад спокойствия, тем отчетливее понимал, что предает этим Джокера, и осознавал, что ему неприятно это чувство. Однако решимость выполнить то, что должно было быть сделано, все еще теплилась под кожей, обволакивая все тело, принимаясь нашептывать на ухо правильный вариант именно тогда, когда он меньше всего хотел слышать это. Брюс все еще верил, что решительность – оставалась последним бастионом его собственного «я», «я», которое он осознавал, но быть которым всегда было далеко не просто. Быть собой – означало борьбу и подразумевало необходимость некоторого обмана, но, тем не менее, Брюс все еще был готов бороться за свое истинное «я». Так что, несмотря на появившуюся горечь в желудке, Брюс придумал ловушку, замаскировав ее под внешним спокойствием, и теперь все что ему было нужно – подходящая возможность активировать ее. И она представилась куда раньше, чем Брюс мог надеяться. Брюсу ужасно не нравилось, что мышцы значительно восстановились благодаря всего лишь нескольким приемам пищи и паре ночей полноценного сна. Он проклинал себя за то, что всегда хорошо заботился о своем здоровье, чтобы оставаться сильным, поняв, что в конечном итоге это приведет его к собственной гибели. Тяжелого испытания, которое он перенес, оказалось недостаточно, чтобы его организм вышел из строя – его тело все еще хотело жить, но, похоже, Брюсу придется предать и его. Джокер одевал его после душа. Брюки были уже надеты, пришло время для рубашки. У Брюса не возникало никаких проблем с демонстрацией того, насколько ему приятно, когда Джокер его мыл, и насколько яро тело Брюса откликалось на его прикосновения. В этот раз они не смогли дождаться момента, когда оба будут достаточно чистыми, чтобы снова испачкаться. Умелые руки Джокера и его рот были повсюду, Брюс кончил, приглушив собственные мысли на время, и вода смыла его семя точно так же, как делала это прежде, когда Брюс фантазировал о том, как эти руки выжимают из него жизнь, как этот язык слизывает слезы с его щек в конце. Джокер продолжал тереться о тело Брюса, пока не достиг собственной разрядки, прошептав затем, что для него было бы достаточно даже просто чувствовать кожу Брюса своей. Он поцеловал Брюса настолько крепко и настолько сладко, что губы еще долго покалывало. Брюсу было безумно сложно удерживать разливающееся в груди тепло под контролем, слыша чужой голос столь близко. Ему нужно было вместе с мыслями отключить и все чувства и просто действовать. Ловушка была готова – и она сработает, едва представится возможность. И она представилась. Джокер обхватил его запястье лишь чуть слабее, чем обычно – возможно потому, что слишком расслабился, поддался посткоитальной неге. Ключ вошел в замочную скважину и провернулся, оставляя руку Брюса свободной, для того, чтобы просунуть ее в рукав. Но Джокеру не удалось этого сделать – в ту же секунду, как рука оказалась свободна, Брюс вывернул ее из хватки Джокера и ударил локтем в лицо, после чего обрушил закованную в гипс ладонь на его затылок. Голова Джокера впечаталась в покрытую кафелем стену с силой достаточной для того, чтобы он вырубился. И Джокер рухнул на пол. В животе Брюса образовалась пульсирующая от боли дыра, когда он увидел, что натворил. Но он постарался занять себя делом и попытался закованными в гипс руками взять ключ. Это было невозможно – ключ был слишком мал, а его руки слишком сильно тряслись. Он несколько раз ударил руками по стене – гипс немного раскрошился, но продолжал держаться благодаря марле, но Брюс, по крайней мере, мог чуть свободнее двигать пальцами. Ему удалось поднять ключ и, воспользовавшись им, он освободил все конечности. Он пошел прочь, намереваясь сбежать. – Стоять. Как бы Брюс ни спешил, все, что ему удалось – лишь переступить порог ванной комнаты. Он остановился, но не стал оборачиваться. Чужой голос был хриплым, и хрипловатый смех это лишь усиливал. – Никогда не думал, что скажу это. Заставляет почувствовать себя праведником. Оу, что за спешка, – Брюс слышал, как Джокер с кряхтением поднялся с пола, как влепился в стену, пытаясь поймать равновесие. По спине Брюса прокатился холодный пот, правая рука, обхватив остатки гипса, сжалась в кулак. – Хорошо, что мы с тобой еще не начали давать тебе белок, дорогуша. Посмотри на меня, – произнес Джокер. Брюс выждал несколько ударов сердца, прежде чем медленно повернулся, подчиняясь. Но он не мог посмотреть Джокеру в глаза. – Я сказал: «Посмотри на меня», – каким-то образом голос Джокера совсем не звучал, как приказ. Он звучал натянуто и устало. Тем не менее, Брюс послушался. На сетчатке все еще горел выжженный ранее образ бессознательного Джокера, но сейчас от него осталась едва различимая дымка. Джокер держал пистолет. – Слишком слабо меня приложил, м? Еще не настолько силен, как бы тебе хотелось? – хихикнул он. – Или это просто я крепкий орешек? – Возможно, и то и другое, – прошептал Брюс, сейчас он не был способен смотреть ни на что другое, кроме Джокера. Хоть и не был точно уверен, что же он сейчас видел. – Твои украшения вон там, – Джокер кивком указал в сторону наручников для ходьбы. Они лежали на полу возле стены, звенья цепи блестели обещанием безопасности. – Надень их для меня, хорошо? Но Брюс застыл на месте. Он утратил способность мыслить, в голове было совершенно пусто, единственное, что он осознавал – стыд. И, несмотря на то, что Джокер не выглядел разочарованным в нем, Брюс чувствовал, что ужасно его подвел. Это было до смешного нелепо – даже сейчас Брюс взвалил всю вину на себя. Джокер его не торопил, он прекрасно видел, что Брюс отнюдь не горд собой. Также он видел и то, насколько Брюс ошеломлен. – Все в порядке. Правда, – спокойно произнес Джокер. Он заставил лицевые мышцы расслабиться и улыбнулся. – Просто надень их, и пойдем завтракать. Брюс, наконец-то, пошел к наручникам. Было что-то настолько неправильное в том, что он мог идти свободно, и его руки при этом естественно двигались в такт шагам. Тем не менее, сквозь накрывшее его плотным слоем чувство раскаяния просвечивало что-то еще. Тот парень, про которого говорил ему Джокер – его настоящее я. Ему понравилось бить Джокера головой об стену. Хотя, может ему не столько понравилось причинять Джокеру боль, сколько понравилась возможность свободно двигаться – это было восхитительное чувство. – Могу я сначала надеть рубашку? – не глядя на Джокера, тихо просил Брюс. – Вперед, – последовал краткий ответ. Брюс надел кофту. «Двигаться – так здорово», заметил тот парень. Брюс резко заткнул его, защелкнув металлические браслеты на лодыжках и запястьях. Затем он медленно повернулся к Джокеру лицом и продемонстрировал, насколько послушен, заработав тем самым одобрительную улыбку. Но Брюс заметил в ней напряжение. – Хорошо, сейчас ты можешь идти обратно к своему стулу. Его стулу. Волоча ноги по полу, Брюс начал ощущать, как прорастают внутри ростки возмущения. Ему нужно было как можно скорее сесть, чтобы это чувство пропало, по крайней мере, он надеялся, что оно пропадет. Он всеми силами старался не уцепиться за него. Когда же Джокер пристегнул его к стулу, Брюсу даже стало чуть легче дышать. Джокер отошел на пару шагов, встав перед Брюсом. – Учитывая обстоятельства, возможно, это плохая идея, но да, сегодня мы возвращаем тебя к белковой пище, – решительно произнес Джокер. Кожа на его виске покраснела из-за удара, а вскоре расцветет фиолетовым и зеленым. Увидев эту картину, Брюс почувствовал, что внутри все вскипело, но он с отвращением заметил, что испытанное им чувство возникло не из-за раскаяния в том, что он натворил. Синяк был доказательством обретенной – пусть и на краткие мгновения – свободы. Брюс сглотнул, при мысли о еде, лишь еще больше усугубляя свои мучения. Он не хотел испытывать чувство голода. Как бы то ни было, Джокер скрылся в кухне – мужчину не заботило то, чего хотелось или не хотелось Брюсу. Он принес салат, в котором на этот раз похоже была фасоль. На вид салат был неплох. На запах тоже. Джокер снова уселся на колени Брюса, стараясь смягчить движения напряженных до предела мышц. Он даже умудрился заставить себя улыбнуться, поднеся вилку ко рту Брюса и выжидая, но ничего не произошло. Брюс не открыл рта. Джокер продолжал сидеть с поднесенной к губам Брюса вилкой с целую минуту. – Что не так? – наконец, спросил он. – Я это не хочу. Джокер сглотнул и сделал глубокий вдох, однако из его глаз исчез налет спокойствия и приязни. – Не голоден? Или не хочешь есть? – оба варианта Джокер выделил угрожающими интонациями. Брюсу было все равно. – Я не хочу есть. Джокер положил вилку в миску и поставил ее на стоящий рядом стул. Затем он снова посмотрел на Брюса, поджал губы и зарылся пальцами в его волосы. Прошло несколько наполненных безмолвным криком мгновений. Брюс видел, как дрожит в отражении чужих глаз. Затем почувствовал, как чужие руки сильнее вцепились в волосы, медленно потянув за пряди. – Брюс. Если ты не собираешься есть, я засуну тебе в горло трубку и все равно накормлю. Не усложняй все, – монотонно произнес Джокер. Брюс выдержал тяжесть его взгляда. – Тогда все будет на твоей совести. – Что? – Ты и сам чертовски хорошо знаешь что, – насмешливо отозвался Брюс. От взгляда, которым наградил его Джокер, воздух застыл в легких Брюса, – Я не хочу, чтобы моя сила вернулась, – тихо, так, чтобы это осталось только между ними, прошептал Брюс.