lounging around him

      Очако чистит яблоко, разрезает на дольки, берет одну в руку. Рассматривает, прищурившись, и кладет в рот, сначала смакуя на языке, а потом раскусывая на кусочки и жуя. У нее перерыв каждые два часа, и она посвящает их перекусу, чтобы не отвлекаться во время выступления.       Входит новый посетитель, громко хлопая дверью и бурча что-то. Подходит к стойке, просит пиво и усаживается напротив сцены. Джиро усмехается, выглядывая из-за барабанов, и показывает пальцем на часы. Урарака подбадривающе улыбается и идет на свое место.       Очако не может сказать, что ей плевать на факт полного игнорирования ее музыки. Она фоновая и расслабляющая, как и подобает лаунжу, но ей нельзя остаться незамеченной, намертво зависая гитарными рифами в стенах. Не может ведь сама Очако вжиться в это место навсегда, словно призрак?       Урарака хочет запастись терпением и спеть так, чтобы слушатели хотя бы раз повернули головы в сторону сцены. Урарака хочет петь. Не шепелявить, не ломать комедию на драматичных словах, а петь. Создавать мурашки на коже, будто проходясь голосом по скулам подвыпивших гостей, и заставлять их менять жизнь. «Старая сказочка для большой Очако», — говорит Джиро.       Еще Джиро говорит, что хочет уйти отсюда. Говорит, что устала отшивать поджидающих кавалеров и не совсем кавалеров, устала таскаться каждый вечер через весь город только ради того, чтобы вдыхать зловонный запах алкоголя и дешевых сигарет. В конце концов, в одном из ресторанов неподалеку от ее дома ведется прием новичков-официантов, и Джиро хочет попробовать себя в этом деле. Авось и продвинется.       Очако задается лишь одним вопросом:       «А что же делать мне?»

***

      Жаркий летний воздух совсем не жалеет макияж Очако, когда та, скрючившись в три погибели под тяжестью сумок с продуктами, ищет ключи от калитки. Слышно, как перекрикиваются соседи, создают любопытный семейный оркестр. Связка железок наконец находится, и Очако открывает дверь, по пути стирая пот со лба и висков. Смотрит на руку и замечает черные разводы, окончательно убеждаясь в своей невезучести.       Дома — о, чудо — можно свободно выдохнуть, закинув пакеты на тумбочку возле рабочей сумки и блаженно расстегивая ремешки туфель. Ноги затекли до такой степени, что хочется выть, но Очако приводит себя в сознание, шлепнув раз по щекам, и, сняв верхнюю одежду, просто идет в ванную.       Ее квартира — это собрание засушенных цветов со времен динозавров, каждый сидит в своем горшке с подписанным именем и датой покупки. На холодильнике висят скетчи, нарисованные Тсую, когда та еще делила жилище с Ураракой. В шкафу бардак; в голове, в прочем, тоже.       За окном сущий ад: летний град стучится в стекло, проходится ледышками по крыше, барабанит в висках и застывает мурашками на спине. Очако выходит из душа, распаренная и раскрасневшаяся, сонно потирает глаза и чувствует, что готова провалиться в сон прямо сейчас. Желудок предательски урчит. Как и всегда, изо дня в день; выправленный режим большой девочки.       Последняя неделя была действительно провальной: разнимать клиентов, упившихся вусмерть, пришлось Урараке; переживать из-за болезни гитариста пришлось ей, подыскивать ему замену, а после узнать о вычете премиальных пришлось ей, Урараке. Она не знает, что с ней не так и почему все так сложилось, но нестерпимо хочет справедливости.       Придя на следующий день на работу — в три тридцать, за полчаса до начала смены — она размеренно готовится к выступлению, поджидая, когда придут первые посетители. Она одна — душевно и физически. Не смогла найти замену Джиро (просто потому, что Джиро практически невозможно заменить кем-то стоящим), зато смогла повысить навык владения гитарой. Не смогла написать новые песни, зато оттачивает подачу старых. Маленькая, совсем незаметная работа, на которую уходит явно больше половины прожитой жизни. В сорок пять Очако ставит ногу на стул, узкие джинсы сжимают коленные чашечки, рука ложится на струны, мягко перебирая их. Для нее акустика мелодичнее современного метал-кора, эмоциональнее фолка, нежнее инди.       Бар не работает уже неделю, со времен той драки: несколько бутылок дорогостоящей выпивки было разбито, а стойка едва не развалилась пополам от свалившегося на нее бледного тела в красную крапинку. Очако думала, что ее сделают сразу же, как только увидят недовольных прихожан, но день за днем администрация не сдвигала это дело с места, и сегодня, смотря на то, как стулья понемногу перемещаются из области бара до круглых столиков в дальней части зала, она понимает, что его попросту закроют.       Когда часы бьют ровно четыре вечера, Урарака все еще размышляет над тем, какую же песню исполнить первой. Хочется, чтобы это был какой-нибудь кавер на хорошо известную песню, но в голове крутятся группы и названия, никоим образом не связанные друг с другом. Если бы было больше времени, больше собранности, она легко могла бы составить список на этот вечер. Но нет, надо делать все в последний момент, изводя себя мыслями о качестве работы и числе удовлетворенных посетителей.       Очако кажется, что ей нужен какой-нибудь знак. Взмах руки, одергивание упавшей челки, падение астероида или землетрясение — разница небольшая. Она смотрит в зал и видит тех счастливчиков, рабочий день которых окончен. Смотрит на парня, сидящего прямо перед нею, в трех шагах от сцены. Смотрит на полуразрушенный бар. Парень встает из-за столика, сгорбившись, мажет ручкой по салфетке и подходит к Урараке. Кладет салфетку на подиум, Очако склоняет голову к плечу, неосознанно чешет им ушко, царапает его кожу. Щурится и читает:       «LDR».       Она поднимает на него взгляд, осматривая обычное среднестатистическое мужское лицо и вдруг осознает, что этот посетитель уделяет ее вокальным представлениям гораздо больше собственного внимания, чем сперва казалось.       Парень не бросает попыток выиграть в гляделки; Очако чувствует, будто ее лицо ощупывают чужие руки, чужие пальцы гладят горизонтальные складки на лбу, щекочущие ресницы касаются рта, чужие губы приникают к горлу, холодя разум. И, несмотря на это, не отворачивается. Стойко выдерживает испытание стыдом, в качестве приза получая слабую ухмылку. Урарака видит в ней пассивно-ленивое разрешение.       Лана Дель Рэй чертовски мягкая по способу исполнения, и Урарака думает, что потянет. Надеется.       На деле, Очако выбирает «born to die» и наблюдает за тем парнем. Он встает, прислушивается к первым рифам, будто записывая на слуховую пленку голос Урараки. Замечает, что в нем ярко выражается улыбка, и сама слегка улыбается, лишь уголками губ. Очако глядит на него, не отрываясь и чувствуя, как собственная улыбка растет в геометрической прогрессии. От этого становится жарко-жарко телу и счастливо-легко на душе.

***

      Плюс одиночного пения состоит в одиночной уборке. Для кого-то это, возможно, минус, но Очако бесконечно любит зависание в себе. Она не называет это одиночеством во всем своем проявлении — всего лишь временная меланхолия.       На второй минуте «all I want» сотовый в кармане джинсов привычно вибрирует, озвучивая окончание рабочего дня, но она лишь слегка передергивается, сгоняя муражки с поясницы и желая допеть. На это уходит еще две минуты и пять посетителей. Очако щурится, выискивая того парня, но необходимости щуриться-то нет: он тут, на своем привычном месте, сидит и ни-ку-да не спешит. Она хмыкает и бережно укладывает гитару в чехол, на мгновение отворачиваясь, и, повернувшись, не находит его.       «Он, верно, издевается».       Естественно, она не скажет этого вслух. Не тому человеку, который буквально спас ее от возможности лишения премиальных. Вместо этого Урарака хватает сумку с гитарой и выносится из здания ресторана. Действительно, глупая маленькая Очако.       Спустя улицу она нагоняет его, прислонившись к боковой части остановки (читай: прячась за ней). Парень преспокойно достал телефон и теперь шуршит по нему длинными пальцами, облокотившись о противоположный край беседки. Автобус подъезжает, люди вываливаются из него, засасывая недавнего посетителя в свое серое движущееся пятно, и Урарака, поддавшись сиюминутному желанию отблагодарить, появившемуся где-то в глубине горла, спешит за ними. Люди агрессивно пихаются и тихонько ругаются, толкаются острыми локтями в бока и шипят на самих себя. Кто-то хватает ее за руку и тянет в сторону, сжимает тонкую кожу запястий, оставляя после себя щиплюще-горящие следы ногтей. Очако растерянно смотрит вверх.       — Думаешь, это весело? Когда за тобой следят?       Она лишь что-то мычит в ответ и отводит взгляд. Все случилось как-то быстро и до удивительного нелепо.       — Хотела сказать спасибо за Лану, — говорит она погромче, стараясь скрыть волнение в голосе. Внутренности сводит миллиметрической судорогой. — Ты очень помог мне.       — Рад за тебя, но слежка — не лучший способ высказать признательность.       Сейчас, присмотревшись, Урарака может дать ему тридцать с хвостиком. Симпатичный современно-дикарский парень. Милый. Она уже представляет, как сильно будет смеяться Джиро: пуританка-Очако в своей голове зовет первого встречного дикарем, поет по его заказу и находит эту вежливую грубость милой. Смех и слезы.       Следующим вечером, подключая инструменты, она уже ищет глазами знакомую светлую шевелюру. Находит неожиданно близко от себя, всего в паре метров от сцены, стоящим у подножья ступенек. Он протягивает ей свернутую салфетку, приподнимая уголки губ. Очако усмехается, в голове называя это «вызовом».       На салфетке написано немного коряво, со смазанными «оо».       «Hooverphonic».       Недолго думая, она выбирает «gravity».