lounging around him

      Джиро хмурится и закутывается в свое темно-синее пальто. Произносит тихо-тихо, налегая на стол и сближаясь с Ураракой:       — Ты не ровня ему. Он только тянет тебя вниз.       Урарака слышит это раз в десятый, наверное. Глубоко вздыхает и прикрывает глаза. На ее счету уже тонна пропущенных от участников группы и телефон, разбитый в разгаре очередной истерики.       — Не опускайся до его уровня, Очако. Не уподобляйся. Я знаю, что ты выше этого.       Очако же вновь отводит взгляд, вплетается им в бокал на длинной резной ножке.       — Джиро, я очень люблю тебя, правда, — начинает она, чувствуя, как в животе расплывается неизбежно знакомая тоска. — Но и его я люблю. Ты можешь говорить все, что хочешь. Это не изменит моего отношения к нему.       — Катсуки тебе не пара, пойми уже. Господь милостивый, приглядись к нему, умоляю. Он ведь не тот мальчишка, какие встречались тебе раньше. Он взрослый, состоятельный мужчина.       — Джиро, — пытается вставить Очако между довольно связанным бредом подруги. — Джиро, остановись. У меня складывается ощущение, что ты боишься не того, что он может оказаться плохим, а разницы в возрасте.       Джиро хмурится и косит голову к плечу, рассматривая круглое лицо напротив слишком уж изучающим взглядом.       — Хей, это ме-лоч-но.       Джиро глубоко вздыхает и прикрывает глаза. Урарака копирует каждое ее действие.

***

      Предохранители Очако сдыхают на — пятнадцать-плюс-три — восемнадцатый день знакомства. Со всех сторон летят недвусмысленные взгляды (больше всего поступило от Тсую, зашедшей однажды в ресторан после пар), реплики и шепотки. Урараку это если не бесит, то элементарно смущает. Число записок увеличивается в геометрической прогрессии, похвалы после выступлений можно легко добиться, лишь выйдя с работы на душный воздух летней ночи. Ее окружает пряный цитрусовый аромат мужского одеколона и черные тени в складках чужой футболки. Про себя Очако называет их прогулки по-детски просто: Катсуки всего лишь провожает ее до дома.       В какой-то момент ей ударяет в голову факт того, что она не знает ничего о Катсуки Бакуго, исключая его имя-фамилию. Какой кофе он предпочитает, что на вкус ему кажется приятнее — ватрушки или сладкая вата? Или, быть может, большое количество сладкого для него ограниченно из-за диабета? Очако осознает, что не интересовалась тем, где работает Катсуки, чем увлекается и как прожигает свою жизнь. Просто представляла в своей голове образ идеального среднестатистического мужчины, с добрым нравом и чистыми, искренними намерениями.       А Катсуки ведь не шаблонный персонаж — он одухотворенный человек с собственной историей жизни, со своим характером и причинами делать то или иное.       Он стоит сейчас и смотрит на нее с ухмылкой на тонких губах, и ее тянет так, что ей становится действительно страшно. Одергивает себя, в реалиях одергивая полы пальто, и встряхивается всем телом, будто на нее дождь капает с козырька навеса на автобусной остановке. Они находятся буквально в метре друг от друга, но Очако чувствует себя как на ножах: дыхание сбивается, потеют ладошки, сердце норовит выскочить из грудной клетки. Бакуго поднимает ногу, передвигает ее вперед, сам двигается вперед, и она думает, что пришло время. Ей было настолько все равно на себя, свою безопасность и то, что собой представляет человек поблизости, что умудрялась просто игнорировать его присутствие, выгораживать его тем, что это нужно ему, а не ей.       Урарака уже слышит, как печально вздыхает Джиро:       «Ох, Очако, такими темпами ты никогда не повзрослеешь».       И думает, что ей, в принципе, и так нормально.       У Катсуки мягкие руки, мягкая кожа лица и расслабленные пушистые брови; Урарака спрашивает о том, не могут ли они зайти в кафе после ее работы. Он молчит пару секунд, а потом выдает, что ее работа, фактически, и есть в кафе, и это заставляет ее против воли улыбнуться. Они решают, что задержатся сегодня на час-другой.

***

      Очако собрала группу — ту, о которой мечтала, какую хотела всем сердцем. В ней всего трое: она, девушка за барабанной установкой и парень на клавишах. Девушку зовут Ашидо, Ашидо Мина, а парня — Изуку Мидория, и они оба действительно потрясающие. И если Мину этим прилагательным можно описать как исключительного барабанщика со своим стилем игры, то насчет Изуку она не сомневается в определениях: «потрясающий» не в смысле музыкального великомученика или что-то вроде, а в том, что он с удивительным упорством умеет отстаивать свою персональную свободу. Тремя минутами ранее с каменным лицом входит в раздевалку за сценой и кладёт на стол розу на длинной ножке без шипов с прикрепленной запиской на маленьком скетчевом листике. Обдирает лепестки, рвет стебель пополам и выкидывает в мусорный бак, что стоит в углу комнаты. Урарака удивленно смотрит в его сторону и печально улыбается: знает, что там, в зале за крайним столиком слева, одиноко сидит Шото Тодороки и смотрит в свой мобильник. Все еще надеется на то, что Изуку откликнется.       Их общение (или попытки со стороны Шото и полный игнор со стороны Изуку) началось после самого первого отыгрыша, когда Мидория дебютировал после двухнедельной тренировки с Ураракой. Они действительно долго пытались вокализировать хотя бы одну песню alt-j под пару из чисто акустической гитары и электро, но, видно, этому не судьба сбыться, поэтому когда он сообщил о том, что когда-то познавал синтезатор, она готова была расцеловать его. У Изуку был непревзойденный талант чувствовать такт, и этим из знакомых Очако отличалась только Джиро.       Мина — другого поля ягодка. Она видна издалека, как бы ни глупо было так говорить. Это большие миндалевого цвета кольца на руках, сделанные под дерево, и длинная, свисающая до пупка цепочка с кулоном в виде знака неравенства. И талант ее не пропьешь: Очако знакома с Ашидо со школы, и знает то, как девушка барабанит по стеклам, когда пьяна в хлам.       Все вместе они сливаются в одну песню, когда играют, и ненароком открывая глаза, однажды Очако натыкается взглядом на взгляд Катсуки. Он едва отливает краснотцой — потому что опять не спал, опять заполнял беспросветные горы бумажек на работе.       Да, Урарака узнает о нем все, что ей разрешается знать.       Что ему тридцать два, он работает в штабе и проверяет готовность документов к поставкам вышепоставленным господам. Что у него есть сводный брат — тот, который сидит с ним рядом и высматривает в лице Мидории хотя бы призрак ответа, старается поймать мимолетный взгляд зеленых глаз. Что у него нет девушки (и это наверняка самое главное для Урараки).       Она закусывает губу и думает, что, несмотря на гневные смс-ки Джиро, сегодня отличный день для того, чтобы пригласить его домой.

***

      — Катсуки? — спрашивает Очако, когда они достигают ее района. Бакуго по своему обычаю запустил руки в карманы еще до того, как они вышли за пределы бара, и теперь останавливается, чуть сгорбившись, и оборачивается. Он знает, где располагается ее дом, но ее это не страшит — понимает, что если бы ему что-то от нее надо было, давно бы уже взял. Незачем терпеть ее, такую звездную выдумщицу. — Не хочешь зайти на чашечку чая?       Он смотрит на нее секунды три, наклоняя голову к плечу, и хрустит суставом. Очако на себе ощущает эту блаженную боль, и по загривку бегут мурашки.       — Нет, не хочу, — и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, уходит. Весь оставшийся вечер Урарака думает, что же она сказала не так.       20.36       Порой Катсуки словно открытая книга. Такой понятливый, легко объяснимый. А иногда — прямо как сейчас!       20.37       Ты говоришь это мне? Мне, той, которой вообще против этого твоего грубияна?       Знаешь, а ведь ты рано запела. Вы еще даже не живете вместе, а уже жалуешься.       20.41       Боже, Кьека, прекращай, ты понимаешь о чем я.       20.52       Но я не собираюсь выгораживать его.       Ты же хочешь услышать что-то вроде       «о нет, он не такой! 1! 1 ты обязательно сможешь завоевать его сердце, и тогда уж он точно откроется тебе1! 1! 1!»       Вот только, деточка моя, ему не двадцать лет, чтобы ждать, пока какая-то там деваха начнет двигать своей задницей.       Мой тебе совет — прекращай пускать нюни, соберись уже и возьми свою жизнь в руки. Я всегда на твоей стороне и желаю только лучшего, так что надеюсь, что последние мозги ты себе не отбила там.       20.54       Очако?       Ты где?

***

      Она отбивает себе мозги — с размаху и все сразу, чтобы послевкусие было прекрасным и долгоиграющим.       Почему-то Урарака надеется на чертовку-судьбу. Почему-то она решает, что раз уж не получилось сегодня — получится завтра. Снимает тугие ремешки туфель, стягивает обувь и как обычно ставит ее в дальний край шкафа. Сегодняшний день вымотал ее так, словно она работала два дня подряд без перерыва.       Очако не сказала бы, что ей не нравится то, как ее отношения складываются на данный момент. Она замечает на себе взгляды Катсуки все больше, и каждый из них до невозможности смущающий, потому что Урарака сидит на сцене, а мозги ее совсем, определенно точно не в порядке. Голова кружится, а в голове летают бабочки-вертушки, трогают своими крыльями ребра, отчего смеяться хочется и хохотать во все горло, хватать пальцами рубашку Бакуго и быть точно уверенной, что это не сон.       И в такие моменты она действительно счастлива, что выступает не одна.       Сегодня в перерыве Мина подошла к ней и сказала, что скорее всего выгонит «того патластого красавчика» из бара, если она еще раз посмеет себе взять не тот гитарный аккорд. Очако тогда сглотнула и кивнула.       В мойке на кухне осталась утренняя посуда: сковородка, стакан и тарелка с вилкой. Урарака раздевается, снимает пальто и вешает его на дверной крючок. Думает, что у нее хватит нервов приготовить себе что-нибудь, пока отвечает Джиро, но не тут-то было.       Звонок в дверь, и она вяло и устало шипит: только уселась, ну кого там могло принести?       — Привет, — говорит Катсуки.       Ага, Катсуки, значит, это тебя принесло. Очако скоро затопит дом своими внутренними слезами.       — Я передумал, — продолжает, оперевшись о дверь. — Пустишь?       «Ага», думает сказать Урарака, но даже этого не успевает. Бакуго хватает ее за руку и тащит вглубь коридора. У него все еще мягкая кожа, горячая, словно печка.       Коридор светлый, отсвечивает кофейными оттенками из кухни, а на полу лежит приятный на ощупь лавандовый ковер. На тумбочке напротив входной двери разместились шарики в прозрачной стеклянной вазе — Очако обожает всякие ароматизированные штучки и покупает их по поводу и без него. Катсуки наклоняется и ведет носом над стекляшкой, щурится, едва заметно улыбается, что дает Урараке понять, что он оценил запах моря и камней.       Дорожка поворачивает на кухню, где открыто окно и слышны тихие лепетания телевизора из дома по соседству. Катсуки подходит к мойке, руки в бока и стоит, нахмурившись.       У Очако неожиданно сильно загораются щеки. Она и не думала, что можно так сильно оплошать.       Бакуго успевает подвернуть один рукав своей черной рубашки, когда она хватает его за руку.       — Сядь, пожалуйста, за стол, Катсуки. Я сама справлюсь, — и доверительно смотрит в глаза. У Бакуго тоже глаза доверительные, но верит им почему-то только Очако.       Он качает головой и подворачивает второй рукав. Когда руки ползут вперед, лопатки стягивают материал рубашки, что обхватывает каждый сантиметр спины, каждую кость, каждую мышцу. Урарака словно завороженная наблюдает за этим, не решаясь касаться. Наваждение спадает, когда до ее ушей доходит звук воды. Она вздыхает, берет полотенце из шкафчика и начинать перетирать посуду, которую моет Катсуки и складывает на стол. Раз от разу их руки соприкасаются, отчего на его лице возникает маленькая улыбочка. Урарака косится на нее и замечает, что в такие редкие моменты видны его десны, и это поистине завораживающе. Они заканчивают спустя пару минут, и Бакуго встает перед ней, глядя на то, как, стоя на низенькой табуретке, она пытается уложить чистое глубокое блюдо на верхнюю полку кухонного шкафчика.       Тело Катсуки твердое и немного пружинит, прижимаясь к ее спине. Он хватает ее руку, которая все еще тянется вверх, проводит пальцем по ладони, и это смущает в сто, тысячу раз сильнее, чем если бы он назвал ее каким-нибудь похабным словечком. Урарака чувствует, как ее уши предательски загораются, и тянет руку на себя, вниз, чтобы подальше от него и этого всего в общем.       Все же, она еще такая девочка. А Катсуки мужчина — и Очако видит это собственными глазами. Видит их разницу в возрасте, когда он с легкостью ловит едва не разбившееся о край столешницы блюдо или цепляется пальцами другой руки за ее талию. Ладонь умещается на ее боку так, словно всегда там была. Мягкая и ничего не просящая.       — Аккуратно, — говорит Бакуго, и Урарака отмирает. Перед глазами ползает мошкара, змеи танцуют свои арабские танцы. Катсуки тянется вверх и без особых усилий укладывает посуду наверх, поворачивается к ней и смотрит своими красными-красными глазами. Лампочка над ними перегорает, и Очако уже не может точно сказать: сказывается ли так напряжение между ними либо просто перебои электричества.       Вдруг его ладонь поднимается, и она смотрит за ней, будто в медленной съемке.       Пальцы, гибкие и тонкие, словно у пианиста, складываются, и остается только указательный. Он звонко щелкает ее по носу.       — Готовить чай я сам себе не буду, — и чуть ухмыляется, опустив голову. Урарака заливается краской.

***

      Они как неумелые подростки.       Неумело разговаривают, неумело прощаются. Неумело думают о том, как бы делать это умело, и выходит с точностью так, как должно было быть — с вертушки и посильнее.       23.12       Прости, Джиро       Он только что ушел       23.12       Стой, что?..       23.13       Я приглашала его к себе, но он сначала не согласился, а потом пришел сам       23.13       Ты бы еще Аизаву-сана из соседней квартиры пригласила.       23.13       П р е к р а щ а й       Джиро       Кьека       Боже мой       Как же он прекрасен       Потом Джиро звонит ей на мобильник, и они разговаривают часа полтора. Очако через фразу-две вставляет то, какой он заботливый и внимательный, сильный и способный, Кьека же молча закатывает глаза. Когда на часах зелеными бликами отсвечивает час ночи, она говорит на прощание, что будет сдирать с него кожу, если он обидит ее девочку, и Урарака едва слышно смеется. Гудки бьют в ухо.

***

      Они как неумелые подростки.       Неумело обнимаются, неумело целуются.       У Очако ощущение, будто Катсуки смущается больше нее, когда она заводит свои руки за его спину и скрещивает ладони там. Он становится как печка горячим, когда она прикасается к его холодной коже, и по поверхности кровати мелкими человечками ползут ее чувства: тут и уважение, и притяжение, и дружба, и понимание. Урараке нравится описывать то, что она имеет по отношению к Бакуго, не такими словами, как обычные люди. Они не знают ценностей того, что говорят, и она еще не до конца уверена, что чувствует именно это. Катсуки же с улыбкой принимает эстафету, называя ее чайной девочкой. Она смущается, а он говорит, что просто ее глаза похожи на чай с дрифтующими внутри чаинками. Сам факт того, что ей это по нраву, смущает еще сильнее.       И все же, какие они все-таки дети.       Когда дрыхнут на диване до обеда, а потом впопыхах собираются на работу. Когда Бакуго кричит о том, что из-за нее опоздал на пять часов. Когда Урарака возмущается из-за черных носков, которые Катсуки стирает вместе с ее нижнем бельем. Когда они ужинают, а потом не могут определиться кто будет убирать со стола, и поэтому разгребают посуду вместе, чтобы после быть полностью в мыльной пене от моющего средства. Когда Шото говорит, что они могли бы прогуляться все вместе, — Катсуки и Очако, он и Изуку — а Бакуго шикает на него и уносится к сцене. У сцены Урарака: сидит на высоком барном стуле, поставив гитару на ногу, и исполняет свою первую песню.       И у Катсуки замирает дыхание, когда она говорит, что хочет записать ее на диск.       Он выдыхает и обнимает ее — крепко-крепко, сжимая и вжимая в себя. Очако давится воздухом и кашляет, он не отпускает и гладит по голове, чуть заметно хлопает по спине, чтобы кашель прошел. Урарака обхватывает его, пальцами прощупывая ребра по дороге к крепким мышцам и до позвоночника. Ребята за недавно починенной барной стойкой кричат «браво», что смущает ее еще больше, и она неосознанно впивается ноготками в его кожу.

***

      На улице жарко — настолько, что Бакуго просит открыть окно нараспашку, подставив под старую деревянную раму горшок с алым гибискусом. Урарака слушается и дерет ручку ставней в надежде, что на этот раз оно соизволит открыться. Резко раскрываясь, оно ударяет ее ручкой в лоб, и Очако тихо скулит, держа ладонь у места ушиба. Поворачивается и смотрит на Катсуки: тот нагло улыбается и уже роется в морозилке на предмет чего-нибудь холодного, чтобы приложить к ее голове.       Руки Катсуки холодные-холодные, просто ледяные, и Очако недовольно шипит: взял бы хоть полотенце, а не голыми руками копался в их складах с мясом и полуфабрикатами.       Она подходит к нему близко, едва метр есть между ними, и ждет ответного от Катсуки. Тот кладет белый пакет с фаршем на ее лоб и невесомо щелкает пальцем по носу — обычно, словно божий день привычно. Урарака закатывает глаза, и на губы ее опускаются лавины обжигающе горячего воздуха, щепотка корицы и много, очень много сахара.       Бакуго теплый и сладкий, пусть даже любит острое. Бакуго проводит ладонью по ее спине, выводя линию четко по позвоночнику, заводит ее руку за собственные плечи и оставляет свешенной, словно та мертвая. Ледяной пакет свешивается набок и падает с глухим звуком на паркет, от него начинает растекаться прозрачно-розовая лужа.       Очако, на самом деле, растекается подобно ей.       Катсуки целует везде, где может — плечи, родинка на груди, ребра (и от этого становится щекотно до хрипа), руки, бедра. Вдыхает запах каштановых волос и выдыхает комплименты — ей хочется запомнить его таким: не язвящим и свободным. Мужчиной во всех своих проявлениях.       Она вдыхает-выдыхает, словно по команде умирает и снова возрождается — в это время Катсуки копается где-то у ее сердца, вкладывая во внутренности горький, но такой нужный яд.       У Урараки голая кожа спины, розы-фиалки на плечах и закрыты глаза. Она лежит на кровати, подвернув под себя одеяло и закинув одну ногу на Катсуки. Бакуго задумчиво смотрит на нее и кусает ноготь.       У Урараки шишка на лбу, и на следующий день она прикрывает ее челкой, чтобы никто не заметил.       Замечают абсолютно все.