Imagines by Jenny Ray

Следачка скептически разглядывала лист А4 у себя в руках, где красовалось громадное заявление. Она читала строчку за строчкой, после каждой поднимая взгляд на парня по другую сторону стола, совершенно спокойного, хоть и с побитой мордой. Первый такой приходил утром с мамой под ручку, крайне визгливой и неприятной женщиной, которая и настрочила эту простыню, требуя посадить «отребье» туда, где ему место — за решётку. Даже имя отребья указала для точности: О.Д. Волков. Т/И откинулась на спинку стула, опуская бумажку на стол, и, вытащив изо рта дымящуюся сигарету, стряхнула с неё пепел в пустую банку из-под кофе. За соседними столами в поте лица работали её коллеги: один говорил по телефону с женой, второй с усердием разгадывал кроссворд, пододвинув поближе приёмник. Гомон голосов в кабинете и за его пределами разбавлялся мелодичной песней группы Город 312, которую в седьмой раз за сегодня крутили по Русскому радио. Мир и покой. Т/И устало провела рукой по лицу. — И зачем ты его ударил, Олег? — Самозащита, — равнодушно ответил парень. Никакой спеси в нём не было — он готов принять последствия за свои действия, и это подкупало из раза в раз. — Илья сказал, что ты первый его ударил. — Самозащита чести и достоинства, Т/И Т/О. — Статья 115 УК РФ: Умышленное причинение легкого вреда здоровью. — Штраф, общественные или исправительные работы, да. Я помню. Это могло бы прозвучать с вызовом, и следовательница была к этому готова, но опять в голосе парня отразилось лишь безучастное смирение. — Или ограничение свободы. Такой вариант тоже есть. — Мне семнадцать. — Для такого случая придумали колонии для несовершеннолетних. Олег промолчал, сведя брови глянув в окно. Т/И проследила за его взглядом — за стеклом, приложив к нему ладони козырьком, стоял ещё один паренёк, рыжий и, очевидно, любопытный. — Знаешь его? — поинтересовалась девушка. Рукой она махнула коллеге, тот развернулся на стуле и, увидев Варвару, стукнул по раме ладонью — паренёк исчез. — Друг мой. Переживает. Т/И вздохнула и снова опустила глаза на заявление. Сигарета догорела до фильтра, и следовательница опустила её в банку, отставляя в ящик. Что касается Олега — ей не хотелось портить ему жизнь ещё больше. Сирота, детство прошло в конце девяностых, драка уже не первая, и всегда говорит, что защищался сам или защищал другого. Только вот детские потасовки это одно, а когда метелиться начинают два взрослых лба, которым вот-вот и полная уголовная ответственность стукнет — это другое. Нужно было что-то придумать, потому что такая курица-наседка, как та мамаша, вряд ли спустит с рук «потерянное» заявление. Надо будет — ещё десять таких напишет, и на Т/Ф вдогонку докладную. За рассеянность. В отделении Олег чувствовал себя спокойно — он здесь не первый — хоть каждый раз и надеялся, что последний — раз, и атмосфера больше не угнетала. До него уже давно дошло, что его детский дом располагался на их участке, и местные стражи порядка давно привыкли к разборкам малолеток. Очередная безотцовщина, которую притащили сюда, мало волновала милицию, как и они мало волновали сирот. Но вот самого Олега внезапно стала волновать следователь Т/Ф. Он точно не знал, сколько ей лет, где-то от двадцати трёх до двадцати пяти, но работала она в милиции не первый месяц, а сюда перевелась недавно. Волков видел следачку несколько раз до этого дня — когда отмечался и когда так же сидел в кабинете за прошлую драку, от последствий которой Т/И Т/О смогла его отмазать. На вопрос «почему?» так и не ответила, просто попросила больше не ввязываться. Не получилось. — Олег, — позвала девушка, и тот понял, что забыл делать вид, будто не разглядывает её. — Последний раз. Заявление потеряется, маме Ильи я скажу, что проведена беседа, назначены исправительные работы и это вопиющее преступление занесено в личное дело. Спросят — говори так же и посыпай голову пеплом. И пацана этого больше не трогай… первым. Я его мам… я с Ириной Викторовной больше в своей жизни встречаться не хочу. — Понял, — с заметным облегчением выдохнул Олег. По правде, он ещё не знал, кем хочет быть после школы, и каждое посещение милиции, каждая пометка в деле могла перечеркнуть от одной до бесконечности дорог, по которым можно было бы пойти. Это Серый со своим IT ещё в средних классах определился, ему-то хорошо. Т/И и Олег попрощались, но уже на пороге его снова окликнули. Поджигая новую сигарету, девушка попросила: — Принеси мне на днях характеристику из детдома. Вложу в твою папку, пусть противовес будет к твоим приводам. Парень усмехнулся. — Я как-то сомневаюсь, что про меня там что-то хорошее напишут. Т/И рассмеялась и махнула рукой. — Иди уже. Принесёшь, а там я решу, хорошее или плохое. Олег вышел на крыльцо участка, достал свою пачку, подкурил. Мог бы попросить у следовательницы разрешения курить прямо в кабинете: обычно ему подобные абсолютно не стеснялись старших, но вот сам Волков не хотел ещё больше разочаровывать Т/И. Т/И. В своих мыслях он звал её по имени, так просто, будто они познакомились на танцах, где она была в красивом разлетающемся платье, а не в погонах. Дым встал поперёк горла, и по спине несколько раз ударил выскочивший, как чёрт из табакерки, Серый. — Ну что там? Что сказали? Отработки опять? Или обошлось? — Серёж, не трещи, — беззлобно попросил Олег, вздыхая. Он рассказал о ситуации только когда они отошли от здания на добрых сто метров. — Хороша следачка, — улыбнулся Разумовский, одобрительно хлопнув друга по плечу. — Это ты с ней сидел? Симпатичная. — Знаю…

* * *

Татьяна Михайловна, заведующая приютом, не сразу поняла, зачем Волкову характеристика, но написала быстро, даже местами приукрасила, отблагодарив за инициативу покрасить забор вокруг территории на прошлой неделе. Да и сама понимала, что ему скоро выпускаться, за душой ни гроша, а социальное жильё если и дадут, то аккурат к кризису среднего возраста, когда уже свои дети появятся. Нечего воспитаннику жизнь портить плохими словами даже в таких, казалось бы, незначительных бумажках. Хотя, про Олега и сказать-то что плохого было трудно. Ну дрался, ну курил, учился неважно, да как и все мальчики его возраста, в принципе, что удивительного? Зато ответственный, обещаниями не разбрасывается. И верный вон какой — за Серёженьку как в детстве схватился, так и не отпускает до сих пор, не разлей вода с ним. Животных любит, собак особенно. А вот то, что в милицию всё время попадает — это плохо. И везёт же ему, конечно, раз до сих пор на одних общественных работах и беседах выезжает. Так что в характеристике заведующая ставит подпись, печать, и отдаёт Волкову в руки. — Олег, пожалуйста. Он кивнул, понимая, что интонация предполагает продолжение, вроде: «Не влипай больше в неприятности». Он постарается, честно, но обещать не может. Только под вечер Олег нашёл нужный двор. Плутал по улочкам, таблички с названиями смотрел, номера, а всё будто кругами нечистая сила водила. Окна домов, стоящих плотным квадратом, смотрели друг на друга, жёлтая штукатурка местами раскрошилась, обнажая красный кирпич, который и сам уже начал осыпаться. Решётки на первых этажах выглядели внушительно, но закрывали собой деревянные потрескавшиеся рамы, за которыми жили грустные потрескавшиеся люди. Пока не совсем стемнело и не задёрнули шторы, можно было рассмотреть декорации, в которых родилось и умерло не одно поколение, но Олег предпочёл пройти мимо. Он не видел романтики в нищете и разрухе — слишком много её было в его жизни. Знал, что всякие прочие жопу рвали, чтоб в такие места на экскурсию попасть, почувствовать русскую тоску в разлагающихся бараках, а затем уехать обратно в свои квартиры с евроремонтом. Знал, но сам никогда к таким людям не относился. Хотя, про бараки это он приукрасил. По этому адресу, который ему дал дежурный (дурак что ли совсем? А если бы Олег убийство планировал?), была относительно неплохая коммуналка, в которой и жила Т/И. Волкову сказали, что у неё несколько выходных нарисовалось, а никому кроме следачки пацан не упал, и не будет никто в его дело что-то там подшивать, так что ноги в руки и неси сам, приятель, ей эти писульки. Так Олег и сделал. Зашёл внутрь, поднялся на третий, толкнул дверь блока и удивился отсутствию людей вокруг. В коммунальных квартирах он никогда не был, но представлял их себе не так. Да, облезлые стены, старые шкафы вдоль коридора с поскрипывающими от сквозняка дверцами, мокрые пятна на белёном потолке, бегущий из угла в щель между плинтусами таракан — это представлялось. Но не безлюдность под бормотанием телевизоров за закрытыми дверьми и равномерным хрустом овощей под лезвием ножа на кухне в трёх метрах от входа. Тишина оказалась паузой между песнями на кассете, и оттуда же, из кухни, запел Виктор Цой, свою вдохновляющую, но не самую популярную «Закрой за мной дверь». Заглянув туда чтоб узнать, где живёт следовательница, Олег мысленно поставил очередную галочку в список ситуаций, где ему везло: Т/И стояла к нему спиной у кухонной тумбы нарезая салат. Рядом на плите что-то кипело, и алюминиевая крышка подскакивала и билась о бортики кастрюли. Коммуналка словно застыла в конце восьмидесятых, а группа Кино ещё больше поддерживала ощущение, что ничего нигде и не разваливалось. Не считая самой коммуналки. Олег позвал девушку по имени-отчеству. Она повернула голову, но увидев в дверях вовсе не соседа развернулась полностью, сделала два шага до магнитофона и прикрутила звук, оставив Цоя тихо подпевать их диалогу на фоне. — Ты что здесь делаешь? — прозвучало растеряно, но без претензии, и Олег выдохнул. Почему-то он боялся, что она его сразу прогонит. — Характеристику принёс. В отделении сказали, что «нахрен я никому не упал и пусть Т/Ф сама со своими щенками разбирается». Лицо следовательницы вытянулось, глаза полезли на лоб. Что поделать, грешен: Волков решил выплюнуть самую неприятную фразу из услышанного от дежурного, чтоб выгоднее выглядеть на его фоне. И ещё решил умолчать, что знал про выходной, и что просто мог бы прийти через два дня в отдел. — И адрес ваш дали. — Вот же ж… Ну он… Ай, ладно, — Т/И на последнем слове махнула рукой, другой повернув вентиль газовой плиты. Крышка на кастрюле перестала танцевать. — Раз пришёл давай её сюда. Подходя ближе и отдавая документ девушке в руки, Олег запоздало подумал, что от него пахнет сигаретами. Хотя, за типичным запахом общей кухни она вряд ли это заметит. Т/И вытерла руки о полотенце, взяла характеристику и скрылась в коридоре, где спустя несколько секунд хлопнула дверь. Олег осмотрелся. И правда, всё вокруг замерло во времени. На дворе 2008-й год, а здесь ламповый телевизор на табуретке в углу, магнитофон со стопкой кассет рядом и четверть стены из грязных синих стеклоблоков, скрывающая за собой лестничный пролёт чёрного хода. Над раковиной кто-то подвесил за верёвку на гвоздь чеканную металлическую картину с какой-то сценой из русской сказки. Цой тихо начал новую песню. Олег её узнал: Последний герой. В коридоре хлопнула дверь. Подумав, что это вышла Т/И, Волков не двинулся с места, разглядывая корешки потрёпанных книг на полке рядом с креплением для бельевой верёвки. — Ты… чё делаешь тут… пацан? Олег резко отпрыгнул в сторону, будто говоривший был прямо за спиной. Но мужчина, едва стоящий на ногах, облокотился на дверь, окосевшим взглядом оценивая гостя. Шаркая ногами в резиновых тапках, мужик прошёлся к столу, где остался недорезанный салат. Олег думал, что это просто пьяное блуждание, но с поверхности тот схватил нож и слишком резво для ужратого в дупель, каким казался поначалу, развернулся. — Что, чурки, думали меня тут достать?! — завопил мужик, сжимая деревянную рукоятку. — Мало я вас, тварей, в 99-м резал! Олег плавно принял стойку поудобнее: шире поставил ноги, согнул локти, сжался, как пружина, в любой момент готовый дать отдачу действиям чокнутого. Тот орал что-то про шакалов и высоту 776, пытаясь подойти к незваному гостю ближе, но, благо, стол в центре комнаты позволял маневрировать по периметру кухни. Когда двое сделали полный круг и мужик снова оказался в паре метров от двери, Олег увидел, как из-за неё появляется дуло пистолета Макарова. — Стоять на месте. Мужчина и правда замер, прищурившись пытаясь разглядеть обладательницу голоса, которая, впрочем, и так подошла на два шага ближе, оказываясь в комнате. Олег оцепенел, но никак не от страха. Примерно так бы и выглядели валькирии, если бы их изображали не иностранные живописцы в бородатых годах, а русские, в начале их непростого 21-го века — как Т/И. Волков никогда не видел её столь серьёзной, сосредоточенной, держащей огнестрел словно продолжение собственной руки. Даже в этих несуразных синих штанах адидас с тремя полосками, в белой широкой майке, из-под которой выглядывал чёрный спортивный топ и цветных тапках с закрытым носом, она была воплощением силы. Силы, с которой невозможно было не считаться. — Нож на стол и уходишь в комнату. Быстро. Мужик, узнав соседку, коротко и оттого гадко рассмеялся. — Ментовка поганая, — он плюнул прямо на пол, но нож действительно отложил. — Ты и братия твоя гнилая ещё ответят за всё. — Война начнётся — все к мусорам побежите, — едко выплюнула Т/И и отошла с прохода, ближе к Олегу. Пистолет опустила ниже, но держала всё ещё крепко, наготове. Сосед, зло глядя то на Т/Ф, то на Волкова, всё так же шаркая по полу и шатаясь ушёл к себе. Только после хлопка дверью девушка опустила оружие, подскочила к Олегу и хаотично стала осматривать, ощупывая его голову, туловище, руки. — Всё нормально, он ничего мне не сделал, — успокоил тот, и накрыл ладонью тонкие пальцы, поймав их на своей щеке. Т/И не планировала касаться его лица, лишь хотела чтоб он повернулся в сторону, поэтому смутилась, непроизвольно сделав шаг назад. Олег удерживать не стал, хоть ему и понравилось чувствовать её кожу своей. — Борис Палыч, — устало покачала головой, положив пистолет рядом с собой на кухонную тумбу. — Бухает как тварь последняя, а с тех пор как годовщину начала второй чеченской помянул так и не просох ни разу. — Он решил, что я чеченец? — спокойно поинтересовался Олег. Т/И смущённо поджала губы. — Скажем так, у него потрясающая чуйка на неславянскую кровь. Можешь не отвечать. — Вы ничего и не спросили, — следовательница промолчала, отведя взгляд, и парень почему-то решил внести ясности. — Корни есть. Татарские, осетинские. Я даже восхищаюсь тем, как у него глаз намётан. Т/И нервно посмеялась. — Чтоб так «наметать» ему прошлось через ад пройти. Палыч алкаш, конечно, шовинист и женоненавистник, но мне его немного жаль. — А ещё он милицию ненавидит, — Волков хмыкнул. — И при этом вам его жаль. Почему? — Такими не от хорошей жизни становятся, Олеж. Мурашки пробежали от поясницы до загривка, стоило Олегу услышать от Т/И такую форму своего имени. — Я когда училась у нас много ветеранов и первой и второй войны преподавали, даже ветераны афгана были. Мы много наслушались. И много поняли. — Почему их нужно жалеть? Неужели они не задумывались, куда шли? — не унимался. — Не знали, что будут стрелять и убивать других людей? — Если каждый военный будет задумываться, то армии не будет. Из кармана спортивный штанов девушка достала пачку сигарет и спички, прикурила. Когда Олег набрался смелости попросить одну, посмотрела таким взглядом, что у него организм резко очистился и от никотина, и от всего выпитого в жизни алкоголя, а вместо него зародилось неистовое желание пойти на турники. Сделав пару тяжек, Т/И присела на подоконник рядом, не выпуская из виду лежащий пистолет. — Нет ничего страшнее войны. Она ломает и калечит всех без разбора. Мне соседи уже рассказали истории из Борисовой службы, мне вот так хватило, — она провела пальцем по шее. — Тебе не перескажу. Если у кого-то было тяжёлое прошлое, это не даёт ему право вести себя как гондон, но кто-то просто больше по-другому не умеет. Немного помолчав, Т/И добавила: — Я поэтому вступаюсь за тебя. Ты хороший парень, но по грани ходишь. Шаг влево, шаг вправо и цугундер, понимаешь? Олег кивнул, хотя значение последнего слова узнает только много лет спустя. — Два места, куда ты не должен попасть — это тюрьма и война. Эти две женщины так перекраивают, что в зеркале узнавать себя перестанешь. Как с войной не знаю, поживём — увидим, а вот от тюрьмы тебя как умею стараюсь держать. Ты мне хоть помоги с этим, Олеж. Не ввязывайся. Не спеши туда. — Обещаю. Т/И, которая к этому моменту уже просто смотрела себе под ноги во время своего монолога, бросила на парня растерянный взгляд. — Обещаю. Ни войны, ни тюрьмы. Следовательница попыталась скрыть, но Олег заметил, как глаза её стали на мокром месте. Она смахнула это небрежно рукой, улыбнулась. — От сумы и от тюрьмы не зарекаются, конечно… Но будем надеяться. Слушай, ты есть будешь? У меня супа полная кастрюля. — Да можно. А то ужин в приюте я уже пропустил.

* * *

Он соврал. Т/И понимает, что он тогда соврал, когда в штабе на большом экране видит знакомое лицо на ориентировке с подписью «опасный террорист». Она замирает в проходе между столами, пока в плечи и спину, толкаясь, врезаются мельтешащие синие рубашки. Кто-то извиняется, кто-то пробегает дальше, не обратив внимание, но Т/И плевать на всё, кроме того, что Олег соврал, догадывался он об этом или нет. Она приходит на него посмотреть, как в том стихотворении Ахматовой, когда заключённого доставляют в изолятор, куда полицейский её звания ещё может добраться. Скорее всего, после показательного громкого суда Волкова этапируют куда-нибудь подальше, в Чёрный дельфин или Полярную сову, откуда ему уже не будет выхода после всего, что он сделал. Т/И думает об этом всю ночь, когда от её знакомого с чином повыше приходит сообщение: «Договорился. Приходи завтра». Не спит, ворочается, мечется, потом плюёт и выкуривает полпачки на балконе, одну за другой, пока не начинает тошнить. Олег дал ей всего одно обещание, но нарушил его, причём, строго по пунктам: сначала на войну, причём, не на одну, потом в тюрьму. После его выпуска из школы женщина видела Волкова всего однажды — он, заметно подросший и возмужавший, приходил в коммуналку, чтобы поздравить с новыми погонами. Сели, как взрослые пропустили по рюмашке, обсудили универ, в который Олег поступил, забавные случаи в отделе Т/И из недавних. Она так была за него рада, да и за себя: что вытащила, поставила на нужную дорожку, что исчезает бунтующий подросток и появляется ответственный мужчина. Следовательница сказала это вслух после третей рюмки, но, видимо, Олег воспринял эти слова по-своему. Он поцеловал её, так отчаянно и, на удивление умело, что Т/И сначала ответила на поцелуй, и только спустя несколько секунд поняла, что вытворяет. Олег был сильнее, она видела это и чувствовала, поэтому удивилась, когда он отстранился сразу же, как только девушка надавила на его плечи. Без скандалов и упрёков Т/И попросила его уйти, и Волков ушёл. Ушёл, а она разрыдалась. Только спустя много лет, познав весь спектр человеческих чувств, Т/Ф поняла, почему — потому что на самом деле хотела, чтобы он остался. Она старше, милиционер, а ему только исполнилось восемнадцать и совсем недавно он был зависим от её умения выпутывать из переделок. Т/И поступила по правилам, по совести, но вот по сердце нанесла сокрушительный удар. Она бы не назвала это любовью, но расставаться с этой симпатией было болезненно. В настоящий же момент, спустя десять лет, Т/И ждёт у железных дверей, с утра так и не приняв в организм ничего, кроме кружки кофе и оставшейся половины пачки сигарет. Спустя десять минут её забирает какой-то пугливый на вид младший лейтенант и ведёт по витиеватым коридорам, пока не заводит в тупик. Здесь всего одна камера, больше похожая на ШИЗО, и из неё не доносится ни звука. Так же, в тишине, лейтенант кивает двум дежурным, и те уходят за ним. Т/И долго не решается подойти ближе. Внутренности сводит спазмом, но на негнущихся ногах она делает несколько шагов вперёд. В камере нет света, ровно как и нет привычной двери — только толстая двойная решётка, чтобы всё-таки видеть, что делает заключённый, и иметь на всё помещение полный обзор. Хотя, увидеть что-то можно было только благодаря потолочному светильнику в коридоре. Женщина приглядывается — на шконке у стены, параллельно решётке, заключённый лежит спиной к нежданной гостье, подложив под голову руку. Его плечи медленно поднимаются и опускаются в такт дыханию, пока Т/И не зовёт: — Олег. Мужчина застывает, будто окаменев, и только спустя секунд десять медленно разворачивается, садится. Сложно разглядеть его лицо в полумраке камеры, а подходить ближе лейтенант запретил: недавно Волков разбил лампу и использовал осколки, чтобы напасть на охранника. С тех пор сидит без света, окружённый ещё бóльшим ореолом презрения от местных сотрудников. — А я тебя видел, — сиплым голосом говорит он, явно давно им не пользуясь в застенках. — На экране с друзьями Грома. Тебя должны были убить дроны. Олег говорит негромко, с пугающим спокойствием констатируя факт. Т/И ощущает, как холодок пробегает по спине, и непроизвольно радуется, что их разделяет решётка. — Тебе бы этого хотелось? — вырывается из её рта прежде, чем она успевает это осмыслить. Несколько секунд наёмник молчит. Лица по прежнему почти не видно, что делает невозможным угадать по нему хоть что-то. — Неважно, чего я хотел, — наконец выдаёт он. — Я делал свою работу. Немного подумав, добавляет: — Если каждый военный будет задумываться, то армии не будет, верно? Позвоночник будто прошибает током. Т/И чувствует по этой манере речи, что Олега что-то задевает в их разговоре, или задело когда-то раньше, но не может понять, что именно. Она бессознательно делает шаг вперёд. — Мне жаль, что та… Волков в один рывок оказывается у решётки, и, если бы хотел, то мог успешно схватить Т/Ф за грудки. Она дёргается обратно слишком поздно, врезаясь спиной в стену коридора, но Олег и не пытается напасть, хоть это и контрастирует с оскалом на его лице. — Последнее, что мне нужно — это твоя жалость, — шипит. — Зачем ты вообще пришла? Т/И отвечает не раздумывая. — Посмотреть на тебя. Олег, уже поборовший порыв гнева, скептически хмыкает и немного отступает: недостаточно, чтобы опять исчезнуть во мраке, но хватает, чтоб театрально развести в сторону руки, мол, давай, смотри. — И как? Нравится? — Я в ужасе. От такой честности он замешкивается, хмурится, и просто садится обратно на шконку, уперевшись предплечьями в колени. — Не хотелось. — Что? — Ответ на твой вопрос. Тебя должны были убить дроны, но мне этого не хотелось. Т/И не знала, что на это ответить. «Спасибо»? За то, что ему не хотелось бы видеть её убитой в куче остальных её коллег? «Хорошо»? Что на мемориале не выбили и её имя? Что говорить? — Понятно. Олег утомлённо вздыхает, качает головой. Ему абсолютно не нравится происходящее. Если им и суждено было ещё хоть раз встретиться, то не так. — Давай ещё два вопроса, если хочешь, и уходи. — Почему ты решил стать военным? Он хмыкает, с насмешкой, снова подходит к решётке, но теперь не торопясь, скучающе. — Первый раз задумался об этом, когда почувствовал силу, которая от тебя шла, когда ты соседа своего алкаша осадила. Настоящая магия. Захотел так же. — Мог бы тоже в милицию… полицию пойти. — Зачем на это учиться, если можно было просто пойти в армию? Тем более когда я второй раз об этом задумался, то висел на грани отчисления. — А дальше? Вопрос был двойной: «что было дальше?» и «что именно заставило тебя пойти дальше?». — Меня перекроило так, что в зеркале себя перестал узнавать. — Хватит говорить моими словами! У Т/И аж в груди колет от злости, а Волков только потешается, довольный результатом. — Наоборот, радуйся. Твои слова оказались правдивы. Армия, потом нужны были деньги и я пошёл на первый контракт. А потом «бум», — он разводит ладони, имитируя взрыв, — разорвало так, что по кускам собрать как было не смог. И правда. Человек перед Т/И больше не был тем парнем, которого она знала когда-то. Разница в возрасте затёрлась, эту черту занесло сирийскими песками и порохом. Напротив сидел мужчина, чей жизненный и боевой опыт во много раз превосходил её собственный, и теперь сама Т/И чувствовала себя значительно незначительной. Да что она видела вообще? Сброд от мала до велика, алкоголики и дебоширы, комнатные бойцы, ценители синей изоленты, спрятанной в неожиданных местах, стритрейсеры на жигулях, ночные бабочки и трупы разной степени разложения. До Чумного доктора и не было ничего, так, пара заварушек, за которые на Т/Ф звёзд навешали за старания. А что видел он? Всё. Он видел всё. — Если ответ удовлетворяет, задавай следующий вопрос. — У меня их больше не осталось. Олег ведёт бровью. — Я думал спустя столько лет в тебе будет чуть больше любопытства. — Кто много знает, с того много спрашивается. Прощай, Олеж. Он молчит до последнего, стиснув зубы отчаянно игнорирует то, что рвётся наружу. Абсолютно глупый вопрос, ненужный, такие его научили глотать, чтобы не показаться идиотом. Спина Т/И скрывается за пределами видимости, и Волков ломается. — Я тебе противен? Стук ботинок о бетон смолкает на самые долгие в жизни семь секунд. Тишина. Молчание. В другом конце коридора пригласительно скрипит петлями железная дверь, и стук возобновляется, всё дальше и дальше отдаляясь от камеры с заключённым. Т/И приходит домой уже затемно. Завалив себя работой, которой, в принципе, хоть отбавляй после недавних событий, старается не думать об утреннем визите. Получается плохо. Она намеренно не интересуется делом Волкова, не листает социальные сети, не общается с коллегами на эту тему. Получается плохо. Едва входная дверь скрипит, как в темноте что-то бросается ей в ноги и радостно визжит. В зале включается свет, и седовласая женщина выходит в прихожую, потирая заспанные глаза. — Мам, почему она ещё не спит? Т/И щёлкает выключателем и комната озаряется — на ноге, обхватив тонкими ручками под коленом, висит девочка лет шести. — Если бы ты хоть раз её сама спать укладывала, знала бы, как это трудно, — бурчит Лидия Ивановна, вешая на нос небольшие аккуратные очки. Вздохнув, Т/И поднимает девочку в пижаме на руки. Та лёгкая, как пушинка, гогочет, обхватывая мамину талию ножками и ждёт, пока донесут до кровати. Своего она добилась — сегодня последний человек, которого она увидит перед сном — мама. — А мы с бабушкой сегодня были в элми… элими… э-ррррр-митаже, — пророкотала девочка будто блендер, всё ещё не привыкнув говорить эту букву правильно. — Там Тициан и Пуссен и Боттиче… — Мам. Я же просила не ездить в центр, ну какого… Девочка замолкает, хмуро глядя на родительницу. Т/И сдерживается до последнего, ласково целует дочь в лоб, укрывает одеялом, желает «спокойной ночи» и выходит, осторожно прикрыв дверь. Кажется, теперь заснёт. Т/Ф твёрдо шагает на кухню, где Лидия Ивановна уже заварила ромашковый чай для двоих. — Мам, ну какой Эрмитаж? Там колонну ещё на место не поставили, а ты туда ребёнка ведёшь. — Хорошая моя, ну что ты сделаешь, если ей моя тяга к искусству передалась? И вообще, ты радоваться должна, что её в ментовские дела ваши не тянет. Сама же уже триста раз пожалела, что пошла в милицию, так пусть Оля лучше искусствоведом станет каким-нибудь, чем… Т/И перестаёт слушать мать сразу после произнесённого имени. Та ещё долго что-то доказывает, не слишком агрессивно, но настойчиво, а женщина думает только том, как ей когда-то нравилось это сочетание звуков: Оль-га. Ольга. Ол…ег. Это было по-больному, до скрипа, до тошноты. Т/И не будет любить дочку меньше, конечно нет. Но осадочек останется навсегда, особенно после того, как в первую же встречу спустя десять лет Олег Волков подарил ей вместо коробки с каким-нибудь сувениром внутри закрытый деревянный гроб. — Там из морга звонили сегодня, — сменившись в настроении произносит Лидия Ивановна. — Сказали Мишеньку можно забирать. Т/И кивает, уткнувшись в кружку чая. Да, гроб определённо будет закрытый, потому что то, что осталось от мужа после дронов, нельзя показывать людям. Нужно организовать похороны, получить страховку, решить, что делать с полным шкафом мужских вещей, объяснить маленькой дочери, почему папа больше никогда не придёт домой: потому что человек, в честь которого её назвали, делал свою работу.