Imagines by Jenny Ray

Когда Т/И просыпается, рядом уже никого нет. Постель слева примята, но уже остыла, и сквозь приоткрытую форточку осенний ветер качает фатиновые шторы. Уходя он всегда проветривает комнату, словно боится оставить здесь хоть что-то своё, даже запах одеколона, будто даже он, как монетка, брошенная в колодец, заставит его когда-нибудь сюда вернуться. Но он всё равно всегда возвращается. Живой, ищущий пристанище, где можно спрятаться на день-другой, вновь привыкая к суете питерской мирной жизни после размеренности войны востока; и мёртвый, с выжженными цифрами на руке, как клеймённый раб или скот, и колючим взглядом ледяных глаз. Год назад Т/И даже не успела узнать о том, что его нужно оплакивать, когда вернулась домой и обнаружила мужчину дремлющим в кресле под рокотание ливня за окном. Он редко спал у неё, обычно сразу переходил к делу и спал с ней, а затем благодарил, как баристу за вкусный кофе, одевался и растворялся в темноте парадной с выкрученными лампочками. Время от времени Т/И просила его захватить мусор. Спящий Волков всякий раз вызывал трепет, как бы она не старалась оградить себя от каких-либо чувств к нему. С минуту Т/И простояла в дверях, наблюдая, как полумрак и спокойствие разгладили вечно напряжённое лицо — она никогда не расскажет, что смотрит на него утром всякий раз, когда он всё-таки решает остаться. Не включая свет женщина помыла руки, выложила продукты из дешёвого брендированного пакета и еле успела ответить на звонок, пока громкость мелодии не начала нарастать. Олег Волков погиб в Сирии — так ей сказали. Настоящий герой, боец, сослуживцы будут вечно помнить своего командира. Т/И вскинула брови, и, перебивая мужской голос из динамика, грубо поинтересовалась, откуда у шутников её номер. — Простите, так вы знаете Олега Волкова? — Да, знаю. Но он сейчас… — Он указал ваш номер в списке экстренных контактов, там их всего два. До первого мы не дозвонились, набрали вас. Приняв молчание за согласие, неизвестный стал тараторить какие-то инструкции, но за белым шумом в голове Т/И слышались только отдельные слова: тело; боевое задание; выплата; награждение… Выслушивая информационный мусор она медленно обернулась — уперевшись локтями в подлокотники и положив подбородок на сцепленные пальцы, Олег смотрел на неё. С интересом, выжидающе. Т/И открыла рот, но издать звук не смогла. Волков поднялся, медленно, но одним движением, неспеша подошёл, встал напротив, не оставляя между ними пространства. Мягко забрав из ослабевшей руки телефон, не говоря ни слова нажал на «отбой» и отложил на стол рядом. Чему Т/И удивилась больше? Тому, что он указал при подписании военного контракта номер женщины, с которой просто трахался, или тому, что на этот номер позвонили и сообщили, что он погиб, когда стоял прямо перед ней?

«Вот он я, милая, на твоём пороге,

Смерть убивший, и сам не сгинувший.

Мир огромный весь обошёл, и в итоге

К тебе вернулся, под ноги кинувшись»

— Что думаешь? — лукаво поинтересовался Олег, по-звериному склонив голову набок. Т/И смотрела ему за плечо немигающим взглядом. — Думаю, почему жених приехал… Мужчина насмешливо фыркнул и сделал шаг в сторону, опираясь бедром на кухонную тумбу. Он не мог объяснить всего, лишь озвучил данность — он мёртв и похоронен в сирийских песках. Умер, но, очевидно, винил себя за то, что подумал, будто имеет право оставаться живым хотя бы ещё день, придя сюда. Ещё сказал, что тайна, врученная Т/И сегодня, может стоить ей жизни, если не беречь её. Не беречь тайну или жизнь женщина не уточнила, но посыл поняла. Голова раскалывалась от переизбытка всего: информации, событий, мыслей, и легче стало только когда Олег внезапно положил ладонь Т/И на затылок и притянул к себе. Она уткнулась носом ему в шею, всё ещё пахнущую дымом и порохом, и не смогла сдержаться — расплакалась, почувствовав, как бережно мужчина гладил её по волосам. В нём никогда не было искренней нежности к ней до этого дня. Все ласки были механическими, выученными: одни должны были вызывать возбуждение, другие утихомирить прилив гнева, третьи служили наградой за «правильные» действия и мысли. Т/И всегда могла легко распознать, когда Олег ею манипулирует с помощью своего тепла, но не считала необходимым отбиваться от атак. Наоборот, она точно знала, что нужно делать, чтобы это тепло получить когда пожелает: сейчас она с ним согласится в споре, а он погладит её по руке; специально вспылит, и тяжёлая ладонь выведет пару узоров на спине; теперь томно вздохнёт, чтобы грубые пальцы скользнули по бедру под платье. Теперь же она растерялась, ведь таких объятий не было в арсенале Волкова до этого дня. Олег шепнул ей на ухо, что есть только два варианта: он исчезает, испаряется из её жизни навсегда и перестанет тревожить, будто действительно умер. Второй… Т/И не дослушала. Начала уговаривать, как девочка, ей Богу, его это даже на секунду обезоружило. Уговаривала появляться, хоть иногда, хоть на одну ночь из ста одиноких дней, встречаться взглядом с ней в толпе, слать пустые СМС-ки с неопределяющихся номеров, чтоб она знала, что он жив. И Олег согласился. Он первый раз видел Т/И такой: с мокрыми глазами, трясущимися руками, неосознанно хватающими его за одежду, бегающим взглядом и еле заметным надрывом в голосе. Ей давно не 18, как и ему; у неё ответственная работа, треть жизни за спиной, но в моменте она выглядела такой хрупкой и маленькой, что Волкову в голову не пришло сопротивляться. Он больше никому не расскажет, понадеявшись, что справятся без него, и Т/И бы не рассказал, если бы не дал слабину провести в этой квартире ещё одну ночь, а информация о подставной смерти не ушла бы раньше положенного срока. Т/И уже представляла, как тяжело всё это будет. Она сознательно меняла хоть сколечко нормальную жизнь на… что? Видеть своего мужчину раз в квартал, когда он тенью будет проскальзывать в её дом ближе к полуночи и исчезать под утро, замечать всё новые и новые шрамы, длинные неровные рубцы, покрывающие его тело. Т/И запомнит, где от ятагана, где от хлыста, где свои же «катраном» подрезали. Ей будет ещё больнее, чем ему, она никогда об этом не скажет, сделает вид, что всё равно, но Олег увидит по глазам, согреется в своей холодной крепости от мысли, что ещё кому-то на него не плевать, и тоже об этом промолчит. Его благодарностью будут руки, крепко прижимающие к себе в те ночи редких свиданий, и сказки. Сказки доселе Т/И неизвестные, услышанные Олегом от бедуинов и криво переведённые с арабского, так, чтоб она посмеивалась сквозь слёзы над ним, прекрасная Персефона, живущая между царством живых и мёртвых.

«Ты прости меня, милая, дай погреться.

Я совсем немного посплю в сенях.

Всё, на что смею сейчас надеяться —

Не прогонишь прочь, за грехи браня»

Т/И не могла свыкнуться, что Волков стал нежнее. Будто её неспособность отказаться от него, её мольба и слёзы приоткрыли ранее закрытую наглухо дверь, из которой, на контрасте с могильным холодом у крыльца, тянуло жаром. Пока он лишь слегка согревал лицо, заглядывающее в образовавшуюся щёлку, но что-то внутри Т/И подсказывало: чем морознее снаружи, тем сильнее внутри топят печь. Теперь его ласки не ограничивались набором реакций на её поведение, и это поначалу пугало, ведь в этом Олега больше нельзя было предсказать. И при этом он всё ещё оставался собой: всё ещё не говорил больше необходимого, не появлялся чаще положенного и не задерживался дольше оговоренного. Но зато поутру можно было с уверенностью сказать, что кран больше не течёт, полка не шатается, а в кармане женского пальто, скрепленные зажимом для бумаги, лежат пятитысячные купюры. Т/И просила Волкова так не делать. Она чувствовала себя проституткой, грязной, купленной женщиной; будто ждала его только ради подачки, будто переживала не за близкого человека, а за кошелёк, и боялась, что Олег начнёт думать так же. В ответ на аргументированное недовольство он сгенерировал новую, ранее не использованную на ней ласку: тихо посмеиваясь, приобнял за плечи со спины и поцеловал в загривок. — Успокойся, я знаю, что ты так не думаешь. Сказал, что получает достаточно, чтобы позволить себе помочь Т/И после её сокращения с должности. В тот момент Т/Ф для себя поняла, что любит. И что полюбить кого-то другого вряд ли сможет. А вот Олег понял давно. Достаточно времени было рефлексировать в местах, где ни интернета, ни электричества, ни даже книг на простых и понятных языках. Пережидая в развалинах песчаную бурю, мужчина осознал, что мысленно возвращается к Т/И слишком часто. Когда-то он думал только о Сером, о его состоянии, справлялся об успехах лучшего друга через свои контакты, а теперь к списку прибавилась женщина, с которой при знакомстве едва не подрался в баре, а день они закончили выпив друг друга досуха в постели. Обоим всё понравилось, и они решили сохранять эти взаимоотношения стабильными: никакой привязанности, ревности и тем более любви. Это было стоп-словом, после которого необходимо было разбежаться, и, видимо, поэтому они до сих пор не сказали его друг-другу вслух — боялись, что придётся остановиться. Олег замечал в себе, что хочет проявить заботу, хочет меньше кусать и больше выцеловывать, смотреть, и чтоб Т/И смотрела на него, уйти позже запланированного хочет, чтоб дольше полежать рядом, посмотреть на спокойное лицо напротив. Лицо одного из немногих людей, которым он небезразличен. Только как бы он ни хотел остаться, что бы ни чувствовал, свою новую жизнь, загробную, он оставлять не хотел. Олег чувствовал себя пустым в среде, где за спиной не болтался автомат, где из взрывов только фейерверки и воздушные шары; он знал уже после первого посещения горячей точки, что больше не сможет найти себя в мире и покое, какими бы заманчивыми они ни были. Можно было бы попробовать переиграть, найти лазейку и выскользнуть из Отряда, оспорить свидетельство о смерти, назвав его ошибкой. Он мог бы работать у Серого начальником охраны, приударить за Т/И как полагается — подростковый, конечно, конфетно-букетный период не выйдет, но им обоим уже вряд ли это интересно. Ей бы опору, защиту, заботу, уверенность в завтрашнем дне. Ему — нежность, спокойствие, очаг, к которому можно вернуться после очередной битвы, раненым и уставшим, зная, что встретят, что примут и со щитом и на щите. Но повернуть Олег уже не может. Он кубарем летит с горы, расшибаясь о камни, и тормозить даже не пытается. Адаптировался, привык к боли, к лишениям, но каждый раз уходя понимал, что делает больно и лишает чего-то не только себя: Волков просто не даёт Т/И шанса полюбить кого-то ещё. Шанса не оставаться одной половину жизни, завести нормальную семью, сплетничать с подругами о мужьях, ходить на скучные родительские собрания, где отругают её сына за непослушание, а она придёт домой и скажет благоверному: «Это всё твои гены». Вместо этого Олег возвращался снова и снова, напоминая о своём существовании. Возвращался живой и мёртвы, здоровый и раненный, ненароком давая надежду, что когда-нибудь останется насовсем.

«Я живой, хоть немного совсем калечен,

И от голода зычно гремлю костьми.

Ты терпенья полна, упрекнёшь, но вылечишь:

Волка в лес тянет, сколько его не корми»

Он снова ушёл, как уходит всегда. Т/И прислушивается, по нотам разбирая оглушающую тишину, и, тяжело вздыхая, поднимается с кровати. Квартира на солнечной стороне уже залита светом, в котором не место призракам. В одиночестве остаётся только запустить старенькую кофемашину, залезть с ногами на кухонный островок, чувствуя босыми ступнями покалывание от прохлады искусственного камня, и жить дальше. Но сюрпризы начинаются уже через две недели. Т/И поправляет белую рубашку, завязывает волосы в высокий хвост и решает, что полностью готова к очередному собеседованию. С работой туго, и даже красный диплом не помогает устроиться по специальности, а идти с таким образованием в баристы или колл-центр абсолютно не хочется. Тем более Олег своей добровольной материальной поддержкой дал возможность развернуться и искать варианты. Т/И не планирует сидеть на его шее вечно, поэтому даже стала снижать планку в своих поисках. Она уже впрыгивает в туфли, когда раздаётся такой стук в дверь, от которого создаётся ощущение, будто многоэтажка начала рушиться. Вздрогнув всем телом Т/Ф даже забывает приложиться к глазку, и сразу отпирает замок. В её расширившихся глазах отражается всё негодование русского народа. — «Т/И Дом»? — ухмыляясь спрашивает высокий блондин с зубочисткой во рту. Он показательно встряхивает свою «ношу», чью руку перекинул через свои широкие плечи. — Вадик, блять, — шипит Волков, хватаясь за собственный бок, и пытается выпутаться из хватки товарища, который до этого помогал подняться на пятый этаж дома с неработающим лифтом. Вадик гогочет, довольный собой, но Олега отпускает. — Что? — растеряно переспрашивает Т/И, припадая к дверному косяку. — Ты у него в телефоне так забита, — криво усмехается блондин, ехидно косясь на Олега. Тому, очевидно, было непросто стоять самому, поэтому он чуть наклонился корпусом вперёд, а на слова Вадика закатывает глаза: — Болтун — находка для шпиона, Вад. — Так что, — неизвестный снова сосредотачивается на впавшую в ступор Т/Ф, — мы зайдём? Женщина начинает мямлить, но Олег сам спасает ситуацию: — Не «мы», а «я». Если Т/И разрешит. — Ага, как калеку домой везти, то Вадик, а как чаю после долгой дороги попить, то езжай-ка ты нахер. — Езжай-ка ты нахер, Вадик. Спасибо, что подбросил. — Так, стоп! Две пары глаз уставились на Т/И, у которой от волнения и непонимания уже началась тахикардия. — Немедленно объясните мне с самого начала, что происходит, а то обоих сейчас с лестницы спущу. Не сказать, что мужчины верят в превосходство её физических способностей, но на всякий случай делают вид, что испугались. Вадим снова берёт инициативу, но перед тем как начать вопросительно смотрит на Олега. Тот едва заметно кивает. — Нас когда ранят, мы отлёживаемся либо по месту, либо в златоглавой. Но волчику в Питере операцию делали, вот он и отпросился домой на больничный. Т/И весь разговор игнорирует слово «дом», произносимое в контексте её квартиры, но с каждым упоминание слух режет всё больше и больше. Не в плохом смысле, скорее, в каком-то приторно трогательном. Больше всего зацепило это первое внезапное осознание, что в телефонной книге Олега слово «дом» и её имя стоят рядом. — Так что, у нас товар, у вас купец. Принимаешь, или обратно везти? Т/Ф вздрагивает, глубоко уйдя в размышления, и делает шаг в сторону. — Да, да… Заходите. Волков, чуть прихрамывая, идёт внутрь, но его товарищ остаётся на пороге, провожая того взглядом. — А… — А я всё-таки поеду, красавица, — он перекатывает зубочистку из одного уголка губ в другой. — Не болей. В комнату Т/И возвращается всё такая же растерянная. Туфли так и остались в прихожей, да и о собеседовании женщина благополучно забывает, всё ещё не веря в происходящее. Слишком много потрясений за утро: Олег, появившийся раньше срока; его ранение; то, что он считает её квартиру — или её саму? — домом… Навалилось сразу всё. — У тебя все вопросы на лице написаны, «красавица», — ухмыляется Олег сидя в кресле, видимо, услышав последние слова Вадика. — Озвучивай. — Тебя ранили? Мужчина насмешливо хмыкает. Пожалуй, вопрос должен был звучать иначе, ведь и так очевидно, что да, поэтому вместе с этим он отвечает и на то, что не было озвучено. — Попал в засаду. Немного порезали, немного отпинали, но уже порядок. Через полторы недели будут бегать. Олег говорит о произошедшем, как о драке за сельским клубом, но Т/И осознаёт серьёзность ситуации. Она видела шрамы на его теле, понимает, против кого Волков воюет, и до дрожи боится мысли, что их прошлая встреча две недели назад могла стать последней. — И… на сколько ты приехал? — Полторы-две недели, — он откидывается на спинку, на пару секунд сжимает пальцами подлокотники. — Наверное, надо было предупредить, а то, считай, перед фактом поставил. — Надо было, — флегматично отвечает Т/И и замечает, как Олег напрягается. Она добавляет, исправляясь: — Я бы в магазин сходила. У меня в холодильнике лимон, банка энергетика и пачка «Провансаля». Он тихо посмеивается, расслабляясь, и смотрит теперь иначе. До Т/И доходит с опоздание: не одна ночь, а как минимум полторы недели. Она будет просыпаться и знать, что Олег не испарился, что он рядом, они будут завтракать вместе, смотреть что-нибудь по телеку, разговаривать, не следя за временем. А когда раны затянутся, она поведёт его гулять по городу, держка под руку — почему-то кажется, что он это разрешит. — Ладно. Я тогда в супермаркет, раз уже оделась, а ты… будь дома. Олег улыбается. Действительно. Пожалуй, он дома.

«Снова пришёл я, воротился бездумно.

Вот остыну — можете хоронить.

От меня бы давно убежать тебе, но

Ведь волка бояться — в лес не ходить»